Аперитив

Звук идущих часов на стене номера раздражал Чую все больше с каждой пройденной минутой. Он пришел практически за час, чтобы успеть переодеться и подготовиться, но, справившись, не торопясь, за первые двадцать минут, теперь он валялся на кровати, бестолково отсчитывая время. Слова Дазая все еще звучали где-то на подкорке сознания, но недостаточно громко, чтобы его беспокоить. Чуя понимал, что на самом деле относился к сексу не так, как большинство людей. Может для Дазая физическая близость и была каким-то важным шагом, но для Чуи все это давно перестало иметь значение. Он не чувствовал никаких эмоций даже оттого, что кто-то входил в его тело. Это стало для него настолько обыденно, что воспринималось исключительно как способ удовлетворения потребностей без какого-либо значения. И возможность забыть в возбуждении о ненужных мыслях. Да и кто сказал, что он позволял собой пользоваться? Будто он сам от этого не кайфовал. Звук часов наконец-то прервался легким скрипом повернувшейся ручки, и Чуя фыркнул, переводя взгляд на вошедшего человека. — Ты сама пунктуальность, — повысил он голос и заставил себя улыбнуться. Достоевский пришел за две минуты до назначенного времени. — Устал ждать? — мужчина ответил легкой ухмылкой, вешая верхнюю одежду на крючки. — Я пришел раньше, но так как ты не сказал мне номера, на ресепшене возникли трудности. — Я не знал, какой будет номер. А свой телефон я тебе не дам, — Чуя пожал плечами и перевел многозначительный взгляд на принесенные мужчиной вещи. — Что в пакете? — спросил он, садясь на кровати и приподнимая бровь. — Игрушки. Ты же не думал, что я приду с пустыми руками? — Какие? — Чуя сощурился, следя за тем, как мужчина прошел и поставил черный пакет у изножья, а потом развернулся, стягивая с себя футболку. — Сначала я в душ. Будь хорошим мальчиком и не заглядывай в пакет, ладно? Чуя хмыкнул и ответил уже ему в спину: — Слушай, а совесть тебя не мучает? Серьезный инспектор международной комиссии, и не просто берет взятки, а требует с ним переспать? Достоевский приподнял бровь, а потом улыбнулся, отбрасывая футболку на один из стульев. Чуя оглядел перекатывающиеся мышцы под бледной кожей, отмечая, что для дохляка у него довольно рельефное тело. — Я не беру взяток, если вижу, что ресторан безнадежен. Согласись, моей репутации придет конец, если звезда достанется абсолютно бездарному месту, — мужчина спокойно смотрел на него, не скрывая улыбки. — Ваш ресторан не безнадежен. И тут Чуя нахмурился. — То есть? — Я видел, как мой официант общается с другими гостями. И я видел твое обслуживание. Я пришел к выводу, что меня просто пытались выдворить как можно скорее, и, полагаю, без твоего участия тут не обошлось. Не хотел встречаться со мной? Чуе понадобилось некоторое время, чтобы переварить услышанное. То есть, не будь этой идиотской ошибки, у них были бы все шансы? В конце концов он тяжело вздохнул и отвел взгляд. — Предпочитаю не повторять встреч со случайными знакомыми. Как ты вообще оказался тогда в Йокогаме? — Привычка всегда знакомиться со страной прежде, чем критиковать ее жителей. Разные страны, разные люди. А я не могу быть предвзятым. Он посмотрел на него последний раз и скрылся в ванной комнате, не дав Чуе спросить что-то еще. Тот проводил его взглядом, задумчиво поджав губы, а потом подполз к краю кровати, притягивая к себе пакет. Не хотелось признавать, но мужчина был интересен. Копаясь в игрушках, Чуя подумал о том, что ему было бы любопытно узнать, в каких странах тот побывал и каких людей видел. Ему наверняка было, что рассказать. — Черт, — выдохнул он спустя время, наполовину свесившись с кровати и оглядывая предметы в руках. Большая часть содержимого уже была разложена по матрасу. — Да он отбитый на голову извращенец. Взгляд его зацепился за лежавшую на дне связку кожаных ремней, и вытащил он ее как раз в тот момент, когда дверь ванной открылась. Чуя не повернулся, продолжая слегка нахмурено оглядывать вещь. — Я буду обездвижен? — недовольно поинтересовался он, поднимая голову. Федор все еще был наполовину в одежде, оставив оголенным только торс, и некоторое время просто смотрел на него без тени удивления. — Ты испортил всю интригу, — наконец ответил он, не вкладывая, впрочем, в слова какого-то особого раздражения. Чуе даже показалось, что ситуация его позабавила. Мужчина подошел ближе, останавливаясь в сантиметрах от Чуи, и опустил на него взгляд, а на лице у него теперь на самом деле растянулась улыбка: — Не бойся, — промурлыкал он своим бархатным голосом и потянулся к черным ремням в чужих руках. Чуя развернулся, чтобы встретиться с ним глазами. — Я не сделаю больно. Парень выглядел настороженно, когда Достоевский забирал у него ремни, не разрывая зрительного контакта, но, в конце концов, все же расслабил пальцы, сдаваясь. Взгляд фиолетовых глаз не напрягал: в некотором смысле он даже внушал доверие, хотя Чуя все равно не сдержал пробежавших по телу мурашек, когда медленно вытянулся, стоя коленями на краю кровати, и оказался теперь в сантиметрах от чужого лица. Достоевский оглядывал его карие глаза с заметной игривостью, не предпринимая никаких попыток его коснуться, так что пару минут спустя Чуя сам поднял руки, складывая запястья друг с другом. Мужчина вытянул ремень. — Ты уже привык к этому, да? — заметил он, связывая его руки и поднимая их над головой. — Не то чтобы. Но мне нравится пробовать новое. — Я боялся, что удивить тебя будет сложно. — За кого ты меня принимаешь? — спросил парень полу-возмущенно, но Достоевский ничего не ответил. Он только склонился ближе к его лицу, придерживая связанные руки в воздухе, и прошептал, опаляя кожу дыханием: — Ляг и разведи ноги. От одной этой фразы вдоль позвоночника прошла холодная дрожь. Хотя Чуя попытался ее скрыть, подаваясь чуть назад. Мужчина следил за тем, как парень выполняет его просьбу, с удовольствием отмечая, как учащается чужое дыхание. Он положил руку на его колено и медленно, одними кончиками пальцев повел по внутренней стороне бедра, наблюдая, как видимо парень пытается не свести ноги обратно. Чуя ровно выдохнул, следя за движением руки, стараясь не вздрагивать от приятных щекочущих ощущений и расслабиться, но связанные запястья продолжал держать у живота. С каждым пройденным по его коже сантиметром он все сильнее сжимал кулаки. Дойдя до самого основания бедра, Достоевский повел руку вверх, касаясь связанного на талии полотенца, и медленно обошел кровать, попутно развязывая узел. Стоило ткани окончательно сползти с тела, как мужчина со своего места протянул руки и обхватил его бедра изнутри, одним движением разводя ноги шире. — Держи так, — раздался его голос над головой, и руки снова исчезли, оставляя Чую в попытке выровнять дыхание. Но буквально секунду спустя его вдруг схватили за прижатые к животу запястья и дернули вверх. Парень нервно вздохнул. Как бы привычно он к этому ни относился, когда ты оказываешься перед другим человеком настолько открытым, сердце невольно начинает биться чаще. Когда Достоевский снова оказался в поле зрения, Чуя обнаружил, что больше не может опустить рук. Он слегка поерзал, свыкаясь с ощущением отсутствия контроля над собственным телом и стараясь не нервничать слишком сильно. В руках у Достоевского все еще оставались ремни, а значит одними связанными запястьями он не ограничится. — И все же ты нервничаешь, — раздался его методичный голос. Мысленно Чуя поблагодарил его за возможность чем-то разбавить тишину и перестать себя накручивать. — Ты мне не доверяешь? — Нет, — сразу отозвался он, — будем честны. Я вижу тебя второй раз в жизни, и первое, что я о тебе узнаю — ты носишь в картонном пакете с десяток секс-игрушек. — Ну, — хмыкнул Достоевский, казалось, немного развеселившись. Он снова коснулся его колена и провел пальцами по гладкой голени, застегивая один из ремней на лодыжке. — Тебе станет легче, если ты узнаешь, что я купил их специально для тебя? — Легче от того, что ты за это время во всех деталях успел продумать, что именно будешь сейчас со мной делать? Ничуть, — буркнул он, стараясь не подавать вида, что с еще одной обездвиженной конечностью ему стало совсем не по себе. — Это только доказывает, что ты извращенец. — Да брось. Будто секс втроем не был твоей идеей. — И ты на нее согласился. Мужчина рассмеялся, продевая последний ремешок через пряжку и затягивая браслет на второй ноге. Теперь Чуя не мог пошевелиться от слова совсем; разве что двигать головой и следить глазами за действиями, на которые уже никак не мог повлиять. Что ж. Он знал, на что шел. Достоевский не торопился действовать: под внимательным чуиным взглядом он подошел ближе, невесомо опуская ладони на разведенные в стороны бедра, и оглядел открывшийся вид, растягиваясь в предвкушающей ухмылке: — Есть идеи, что я сделаю первым? — спросил он, поведя пальцы одной руки вниз. Чую прошило мелкой дрожью. — Что-нибудь вставишь в меня? — ответил парень, стараясь звучать ровно, но на последнем слове голос дрогнул, потому что чужие пальцы внезапно оказались прямо между ягодиц. Федор слегка надавил, и кровать скрипнула, когда Чуя безуспешно попытался сдвинуть привязанные по углам ноги. В руках у мужчины материализовалась достаточно крупная бутылка лубриканта, и следом за легким прикосновением Чуя почувствовал потекшую по коже прохладную жидкость. — Хочешь этого? — его пальцы начали медленно растирать смазку, то проходясь вдоль промежности, то останавливаясь на мышцах входа и осторожно их разминая, заставляя Чую вздрагивать каждый раз, когда палец на одну фалангу как бы случайно проскальзывал внутрь. — Чтобы я вошел в тебя. Чуя не ответил, потому что внезапно сосредотачиваться на его словах стало тяжелее. — Чтобы я достал член, — он надавил чуть сильнее, — и вогнал его в тебя. До самого основания, — закончил он мягко и вставил палец уже целиком, отчего Чуя не сдержал неровного вздоха. Эти слова, как бы они ни звучали, сказанные таким бархатным голосом, в текущей обстановке гарантированно заставляли визуализировать картину в голове, а вместе с движущимися в нем пальцами Чуя от возбуждения уже медленно начал терять трезвость. Достоевский даже не коснулся его члена, но он уже был наполовину твердый. — Тебе это нравится, да, — произнес мужчина, не прекращая движений, с легкостью вставляя уже третий палец. Конечно, в числе всей подготовки Чуя сам растянул себя, но ощущению чужих прикосновений сзади все равно не противился. Длинные пальцы двигались быстро, доставая достаточно глубоко, так что Чуя даже успел забыть, что его руки привязаны к изголовью кровати, а ноги насильно разведены под неприлично большим углом. Он просто откинул голову и расслабился. — Я даже не начал, а ты уже готов кончить, — хмыкнул мужчина, вытаскивая пальцы под короткий вздох, которым наградил его немного пришедший в себя Чуя. Не хотелось признавать, но без пальцев внутри стало неприятно пусто. — Так с чего ты начнешь? — спросил он, переводя дыхание, со своего ракурса стараясь разглядеть движения рук Достоевского. Но тот лишь ухмыльнулся, наклонившись, видимо, чтобы еще раз залезть в пакет. Чуя не успел достать оттуда все, пусть и разложил большую часть содержимого по кровати, так что теперь со смесью интереса и настороженности смотрел за тем, на что же еще хватило фантазии Федора. Но когда в поле зрения наконец блеснула одна компактная конструкция из тонкой стали, ноги у него неосознанно дернулись. — Знаком с этой штучкой? — спросил мужчина, не переставая ухмыляться, пока сбрызгивал металл клинером. Чуя же не смел больше отводить от его рук взгляда, чувствуя, как постепенно учащается дыхание. — Использовал пару раз, — ответил он, так и не разобравшись, колотилось ли у него сердце от страха или предвкушения. Возможно, он чувствовал все одновременно. — Только не на себе. — Правда? Выходит, я буду для тебя первым? — Не обольщайся, — Чуя пытался думать трезво, но чувствовал, что каждое слово получается у него будто механическим, оторванным от мозга, который целиком и полностью сосредоточился на игрушке в чужих руках. — Невозможно попробовать все. И мне всего девятнадцать. По правде говоря, пару раз у Чуи мелькала мысль, а какого было тем парням, на которых он использовал расширитель. С одной стороны это выглядело болезненно — а с другой… это был очень многообещающий способ получить удовольствие. И как человеку, попробовавшему многое, ему было немного любопытно испытать нечто такое на себе. Однако всегда это было чем-то из разряда теоретических мыслей и очень смелых извращенных фантазий. То, что ему на самом деле придется позволить другому человеку контролировать его наслаждение таким образом, он никогда не думал, что на самом деле произойдет. И вот сейчас Достоевский замер перед ним, и в своем волнении Чуя даже не сразу понял, что тот пристально смотрел ему в глаза. — Девятнадцать? — как-то тупо переспросил он и снова замолчал, обдумывая какую-то мысль. Чуя же продолжал думать только о том, что эта штука скоро окажется у него внутри. «Интересно, до какого диаметра он сможет ее выкрутить?» — Ха-а… — наконец мужчина выдохнул и сделал к нему шаг, снова выдавливая на руку смазку. — Будь ты на пару лет младше, было бы проблематично. Я даже и не подумал. Чуя уже бросил попытки выровнять дыхание, когда лубрикант тонкой струйкой вылили ему между ног, ловя стекающие капли и начиная заталкивать их внутрь. — А тебе сколько лет? — поинтересовался парень, сдерживая волнение от действий мужчины и не давая себе отчета в том, что не может отвести от его руки взгляда. Тот снова свел три пальца вместе и еще раз разработал вход несколькими быстрыми толчками. — Тебе лучше не знать, — ответил он, видя, как Чуя набрал в легкие воздух и медленно выдохнул, пока пальцы интенсивно разминали его изнутри. Это, однако, был последний ровный вздох, который Чуя сегодня смог себе позволить; от звуков хлюпающей внизу смазки возбуждение жаром било в голову, а внутри все уже начало гореть — так, что когда Достоевский вынул пальцы и вставил на их место игрушку, Чуя даже не почувствовал холода металла. — Нормально? — спросил мужчина, корректируя положение расширителя, и Чуя коротко кивнул, сдерживая захлестнувшее его волнение. — Хорошо, — улыбнулся тот и наконец прокрутил колесико винта несколько раз. Парень рвано вздохнул, осознавая, что штука внутри него и вправду расширялась. Конечно, мозгами он понимал весь принцип ее работы, но когда чувствуешь ее действие на себе, то буквально начинаешь сходить с ума. Еще пара прокруток, и Чуя уже инстинктивно попытался сжаться. От того, что у него это не получилось, мозг ощутил легкий диссонанс. Достоевский остановился, давая ему привыкнуть, поглаживая одной рукой по внутренней стороне бедра. По ощущениям ширина была где-то по толщине трех сжатых пальцев. — Как чувствуешь себя? — мужчина провел ладонью по его коже вверх и в конце концов коснулся его члена, начав мягко водить вдоль ствола. — Хах… — Чуя слегка двинул бедрами, переводя дух и принимая чуть более удобное положение. — Продолжай. До восемнадцати лет — а точнее до знакомства с «Арагами» — Чуя не использовал игрушки; но почти за год в клубе смог перепробовать многое, о существовании чего раньше никогда и не подозревал. Систематически делая это с незнакомцами, он выработал для себя несколько правил, и первое из них гласило: никаких связываний. Но не потому, что он этого не любил. Сам процесс возбуждал его не хуже любых других, даже лучше; но вот добиться нужной атмосферы у него никогда не получалось. Найти человека, который будет знать, что и как делать, чтобы отдаться ему не было проблемой — это вопрос больше везения, чем статистики. Большинство раз, в которые он на это соглашался, проваливались для него с треском, и в конце концов Чуя решил перестать пробовать судьбу. Отпускать контроль он любил — но выискивать тех, кто умел контролировать, нет. Но в этом случае Чуя почти не сомневался. Переступать через свои правила было непривычно, но сейчас он чувствовал, что оно того стоило. От продолжающейся стимуляции спереди несколько следующих прокруток Чуя практически не ощутил; движения руки по члену расслабили его окончательно, и мышцы охотно поддавались растяжке. Было жарко, но достаточно приятно, чтобы не придавать значения дискомфорту. Но вот Федор прокрутил винт игрушки еще раз, и Чуя сдавленно вздохнул. — Хорошо держишься, — мужчина переместил руки на его бедра, разминая мышцы и снимая напряжение с ног, а потом также пару раз сжал его ягодицы. Хватка его ладоней была крепкой, и он особо не жалел сил, и от этого на самом деле стало легче. Он снова коснулся пальцами винта и прокрутил. — Ах-х, ха, — Чуя дернул руками, натягивая кожаный ремень, и опустил глаза вниз, будто это могло ему как-то помочь. Боль стала резко ощутимой. — Еще пара прокруток. Три пальца уже входят свободно, — методично сказал мужчина, но Чуя слышал в его словах ухмылку. Только слышал, потому что сил поднять на него взгляд не было. В подтверждение своих слов Достоевский всунул между металлическими пластинами три пальца и легонько постучал по стенкам, от чего Чуя снова дернулся. Ощущения не были похожи ни на что. Мышцы горели от режущей боли, но это чувство меркло на фоне остальных: голова кружилась от возбуждения; смущение от позы, в которой он находился, добавляло к головокружению жара, но больше всего его сводило с ума неудовлетворение от пустоты внутри. Это было ужасно непривычно. Мозг говорил о том, что что-то растягивало его, но никакого проникновения при этом не было. Сейчас Чуя буквально мог чувствовать проходящийся по стенкам холодок. — А-ах! — с очередной прокруткой винта парень вдруг не сдержал стона, а ноги у него задрожали. Он уже не пытался свести их, вместо этого подаваясь бедрами чуть наверх и наоборот раздвигая сильнее, чтобы растяжка ощущалась легче. Федор, тем временем, начал расходиться и, еще раз крутанув винт, под новый раздавшийся стон налил лубрикант в сложенные лодочкой три пальца и снова аккуратно ввел их внутрь. От прохладной влаги и щекочущих стенки пальцев Чуя теперь задрожал, беззвучно вдыхая и все еще отказываясь стонать в голос. Пальцев внутри он почти не чувствовал по той причине, что пластины расширителя занимали всю их длину, и только в пространстве между ними он мог уловить легкие прикосновения. А вот холод от потекшей внутрь смазки он почувствовал сразу. Боже, это было невыносимо. Дальше боль лишь усиливалась; настолько, что еще минуту спустя с глаз начали стекать слезы, а зубы пришлось сжать, чтобы из них не вырвался крик. В этом положении Достоевский решил дать ему чуть больше времени, чтобы привыкнуть, снова беря бутылку лубриканта в руки. — Приподнимись, — сказал он, впрочем, не дожидаясь от Чуи конкретных действий, вместо этого поддевая руку под его поясницу и поднимая самостоятельно. От прикосновения его пальцев на новом месте вдоль спины у Чуи пробежали мурашки. Приложив горлышко бутылки прямо ко входу, мужчина слегка ее наклонил, вливая содержимое уже в Чую напрямую. Жидкость пролилась довольно глубоко, прежде чем остановиться в зажатых стенках кишечника и начать наполнять проход, и от ощущения первой за это время и такой мягкой наполненности Чуя закатил глаза, не переставая вместе с тем дрожать от боли в растягивающихся мышцах. Мужчина продолжал прокручивать расширитель, попутно теперь размазывая налитую внутрь смазку, и Чуя уже на самом деле даже боялся представить, насколько открыто это выглядело со стороны. По ощущениям казалось, что Достоевский мог просунуть сейчас в него всю руку и не встретить никакого сопротивления. — Больно? — раздался бархатный голос, и Чуя на удивление быстро выдохнул: — Сам попробуй, — огрызнулся он, тяжело дыша и понимая, что слезы уже полностью застелили ему глаза. Мать его, конечно, подумал он, когда твою задницу растягивают до диаметра бильярдного шара, это не будет ощущаться, как легкий массаж. Достоевский, казалось, на секунду опешил оттого, что Чуя, лежавший перед ним с раздвинутыми ногами и сочащейся из него смазкой, умудрился съязвить — а после широко и довольно ухмыльнулся. — Ты ведь не дрочил, пока меня не было? — спросил он, отходя в сторону любезно разложенных игрушек и беря что-то из их набора. Чуя уже не смотрел, что. — Хочешь кончить, да? Ты уже такой твердый. На его слова парень не ответил, пусть от них вдоль всего тела и пробежали мурашки. — Интересно, получится, если я просто трахну тебя этим? И вот теперь Чуя опустил голову, сквозь затуманенный взгляд увидев, как Достоевский смазывает одну из самых здесь длинных игрушек. Не дожидаясь, пока Чуя осознает хоть что-то, чтобы морально подготовиться, мужчина оперся одной рукой на его колено, отодвигая дальше, и наконец просунул силиконовую игрушку через кольцо расширителя, одним размашистым движением вгоняя ее сразу наполовину. Когда кончик искусственного члена врезался в скопившуюся внутри смазку, Чуя дернулся и сжался насколько только позволяло его положение, попутно выдыхая с громким стоном. — Как думаешь, сколько раз за сегодня ты кончишь? — раздался сверху полный довольства голос, и Чуя едва нашел в себе силы, чтобы ответить: — По количеству игрушек? — выдохнул он, едва не задыхаясь от рвущихся наружу стонов. Достоевский, кажется, рассмеялся. — Боюсь, десять раз даже для тебя перебор. Давай сойдемся на пяти. Чувствовать наконец внутри себя что-то ощутимое было охуенно — но в то же время ничего такого Чуя раньше не испытывал. Игрушка была длинной и тонкой и первые несколько сантиметров почти не касалась стенок, ощущаясь только в самой глубине, куда Федор теперь постепенно начал ее вбивать. Он задал быстрый темп не сразу, ища наиболее удобное положение, но уже спустя минуту разогнался до такого уровня, что у Чуи не было времени вздохнуть. Силикон интенсивно скользил вдоль стенок, наполняя комнату звуками хлюпающей смазки, с каждым толчком, казалось, проходя все глубже, и Чуе оставалось только часто и коротко дышать, иногда срываясь на стоны и натягивая привязанные к изголовью ремни. За весь процесс Достоевский, вроде как, еще парочку раз прокрутил расширитель, но Чуя если и почувствовал боль, то забыл о ней мгновенно. Сейчас ощущений было слишком много, чтобы уловить каждое. — Ах, хн-н!.. Ха-х… — парень невольно начал двигать бедрами навстречу, стараясь почувствовать больше воздействия, хотя стимуляция и без того получалась сильной. Мужчина работал одной только кистью, отчего толчки получались короткими и интенсивными, так что довольно скоро Чуя почувствовал, как вся кровь прилила к низу живота. Он выгнулся, натягивая со всех сторон ремни, и сжал скользящий внутри силикон как только мог сильно, кончая себе на живот с нервным стоном. — Один, — промурлыкал Достоевский, замедляя движения. Мышцы входа продолжали дрожать даже некоторое время спустя, безуспешно пытаясь сжаться, и от одного уже этого Чуя вдруг понял, что готов снова возбудиться. Пока парень пытался прийти в себя, Федор вдруг еще один раз толкнул игрушку, резко вгоняя ее до основания, и Чуя от неожиданности вскрикнул. Возмутиться он не успел, потому что почти сразу, немного только поигравшись, Федор вытащил игрушку, а вместе с тем наконец и снял расширитель. Стоило Чуе только почувствовать, что мышцы входа больше не стопорились металлическим кольцом, как он моментально сжался — вот только ощутить соприкосновения кожи не смог. Мышцы будто только пару раз дрогнули, сокращаясь, но вернуться в прежнее состояние не смогли. Чуя сильно выдохнул, понимая, как по́шло это выглядит со стороны. От ощущения собственной открытости парня вдруг снова бросило в жар. Он, Чуя Накахара, лежал сейчас здесь, на кровати случайного номера, с раздвинутыми ногами, и просто ждал, пока его трахнут. Эта мысль запустила по телу дрожь. — Не старайся, — ухмыльнулся Федор, наблюдая за его попытками вернуть мышцам естественное положение. Он протянул руку и вставил большой палец, оттягивая их в сторону: — В любом случае к концу ночи твоя дырка станет в два раза больше. Еще мгновение, и к пальцу внутри добавилось что-то горячее — Чуя вздрогнул, когда понял, что Достоевский приставил ко входу свой член и теперь с легкостью проскальзывал внутрь. Наконец он сделал толчок и вошел до основания, выбивая из Чуи стон. — Удивительно, я почти ничего не чувствую, — заметил он, хотя в глазах его плескалось явное веселье. — Как можно быть такой шлюхой, м? — и он снова толкнулся. Член и правда скользил вдоль стенок без какого-либо либо сопротивления, но Чуя все равно закатил глаза, чувствуя, как спустя столько времени его всего теперь заполняло жаром. Парень не успел заметить, надел ли Федор презерватив, но в глубине души понадеялся, что тот не стал бы поступать так опрометчиво. Сил на то, чтобы двигаться самостоятельно, у него не осталось, поэтому, когда мужчина с громким шлепком прижал его к себе за бедра, парень прикрыл глаза от удовольствия. Он уже успел забыть, какого это, когда тебя трахает кто-то с таким большим членом. — Пробовал когда-нибудь двойное проникновение? — спросил мужчина спустя время и между делом, двигаясь размеренно, почти с каждым новым толчком ударяя по простате. — Нет… — у Чуи едва хватило трезвости, чтобы понять вопрос, а на ответ и вовсе ушла вся последняя энергия. — К-к чему… ты это?.. А-ах… ха… — Да просто думаю, — мужчине определенно доставляло удовольствие разговаривать с Чуей, едва державшим себя в сознании, — я на тебя сейчас дыхну, и ты кончишь. А вот со мной так просто не получится, — он слегка ускорился, продолжая некоторое время помогать себе толкаться руками, а потом наклонился чуть в бок, не сбавляя темпа и поднимая что-то еще с простыни рядом. Чуя не видел, что это, но от одного только предвкушения ему показалось, что температура в номере резко поднялась. А потом он почувствовал, как края его входа, в который сейчас вбивался Достоевский, коснулось еще что-то влажное. — Выходит, я и в этом буду у тебя первым, — негромко сказал он, но смысл этих слов для Чуи сразу растворился в резкой жгучей боли. На секунду ему показалось, что он теряет рассудок. Эта игрушка была толще предыдущей: наверное, даже ближе к размерам Достоевского, а потому, когда с уверенным нажимом она тоже начала входить внутрь, Чуя даже не попытался сдержаться: — А-а-ах! А-а! Ха!.. — дыхание сбилось сразу же от пустившегося вскачь сердца, а режущая боль внезапно перетянула на себя все его внимание. Второй член входил медленно, сильно растягивая нежные стенки, и Чуя теперь лишь судорожно хватал ртом воздух, только бы не начать кричать в голос. Раньше ему приходилось только пару раз наблюдать со стороны, как один парень принимает в себя сразу двоих. Он в этом не участвовал, и желанием не горел, потому что, несмотря на бывшее в моменте возбуждение, он понимал, что это будет неизбежно больно. И, судя по крикам тех, кто пробовал, больнее намного, чем Чуя привык терпеть. И даже будучи человеком, привыкшим поступаться в постели со своими желаниями, он никогда не допускал мысли, что такое ему придется попробовать. Теперь же, когда второй член почти что уже дошел до конца, в захлестывающих ощущениях Чуя едва мог поверить в то, что сейчас происходило. Вставив игрушку полностью, Достоевский остановился на пару долгих минут, наслаждаясь тем, как туго сжимаются вокруг него чужие стенки, и давая Чуе время привыкнуть. И когда парень смог слегка расслабиться, он подался бедрами чуть назад и сделал небольшой толчок. — Ах!.. — стон вышел слабее предыдущих, но Чуя никак не мог на это повлиять. Он чувствовал, как много было внутри него, как широко растянулись мышцы, как каждая клеточка его тела вспыхивала от мельчайшего движения. Он чувствовал, как растаявшая смазка вытекала из него и тонкими струйками сползала по ягодицам, щекоча кожу и заставляя вздрагивать. А сознание, наоборот, с каждой секундой становилось все менее ощутимо. Горячий член снова скользнул вдоль стенок, а следом за ним в противоположном направлении двинулся другой, начиная вбиваться асинхронно, — и Чуя закатил глаза. — Знаешь, мне хотелось бы сделать это со вторым парнем, — раздался где-то над головой голос, который Чуя едва разбирал. — Представь, что это не дилдо, а чей-то второй член; мы трахаем тебя вместе, в разном темпе, а потом одновременно кончаем, до отказа заполняя спермой, — этого было почти не слышно, но на этих словах Федор и сам стал слегка задыхаться. Он двигал игрушку все сильнее, вгонял глубже, вместе с тем увеличивая и амплитуду толчков, чувствуя жар от понимания, что двигаться с каждой секундой становилось все проще. — Я бы хотел увидеть тебя, оттраханным до изнеможения, — сказал он с придыханием, — залитым чужой спермой с ног до головы. Чтобы она еще долго вытекала из твоей задницы, а ты не мог бы даже пошевелиться. Чуя этих слов не слышал; вернее, слышал смутно, но не осознавал. Парень просто постепенно сходил с ума. Частота и жар движений внутри заставили забыть обо всем: о себе, своих желаниях, положении, всяком стыде. Было настолько хорошо, что он даже забыл о боли. — Ах-ах, нх… еще… ха, — собственное возбуждение уже давно крутилось в животе узлом, но ему никак не удавалось на нем сконцентрироваться. Чуя натянул ремни на руках и выгнулся, начиная медленно двигать бедрами навстречу. — Жаль, что таких извращенцев, как мы, найти крайне сложно, — закончил Федор мысль, чувствуя, как от чуиных действий его собственное дыхание начало сбиваться. Чуя пытался вслушиваться, но звук хлюпающей внизу жидкости мешал концентрироваться. — Я не… извра… щенец… — выдавил парень сквозь сдавленные стоны, поднимая бедра и сжимая оба члена так, будто боялся, что они могли выскользнуть. — Не-извращенцы не подмахивают своей задницей так, как ты, когда в них вбивается сразу два… — Достоевский не закончил, на последнем слове только поняв, что сам уже едва сдерживается. Было до предела горячо, мокро и скользко; так возбуждающе, что он даже не мог вспомнить, а видел ли он когда-то еще что-то подобное. Чтобы кто-то двигался ему навстречу так же нетерпеливо, как сейчас делал Чуя; чтобы слюна вязкой нитью стекала с уголка чужих губ, потому что тот просто не мог закрыть рот от рвущихся наружу стонов; чтобы карие глаза, заволоченные слезами, наконец опустились вниз, на дрожащее от толчков собственное тело, и среди всего обилия звуков раздалось хриплое: — Бы… быстрее… От этих слов Федор почувствовал, как позвоночник прошило дрожью. Встав чуть поудобнее, он ускорил темп, рукой вдалбливая игрушку под членом сильнее, чувствуя, как собственные же пальцы начинают дрожать. Чуя извивался под ним, уже лишившись всяких сил, чтобы сжиматься, и теперь пытался только насадиться сильнее, позволяя свободно скользить внутри. Обе головки вбивались в него быстро, поочередно, так, что у него не было ни доли секунды что-то осознать: он лишь чувствовал, как жар завязывался внизу тугим узлом, и не мог оторвать взгляда от того, как раскачивался от толчков его член, периодически ударяясь о живот и оставляя на коже вязкие капли. Блядь, как же хорошо. — Ха!.. Е-еще… — подначил он, понимая, что больше не может держаться. Достоевский схватил его за бедро, сильнее прижимая рукой, отчего шлепки о кожу стали звонче, и чуть наклонился вперед, доводя темп толчков до предела. Чуя выгнулся в спине почти до боли, стараясь прижаться сильнее, и боже, как он жалел, что не мог сейчас скрестить ноги на чужой пояснице, удерживая его член как можно глубже внутри. Вместо этого он лишь с силой напряг мышцы, сжимая движущиеся головки так сильно, что Достоевский зарычал, делая последний глубокий толчок и выбивая из Чуи откровенный крик. Сперма снова брызнула на живот, парой капель долетев до шеи, и парень зажмурился, натягивая привязанные к изголовью ремни. — Два, — сквозь туман донесся до него низкий голос. Спустя пару минут Достоевский отстранился, тяжело дыша, снимая презерватив и откидывая куда-то в сторону, и только потом вытащил оставшуюся еще внутри игрушку. На мгновение оргазма глаза у Чуи заволокло пеленой, и сейчас он едва мог различить происходящее в цветных пятнах вокруг — но прийти в себя вовремя он так и не успел. Через несколько мгновений между его ног внезапно оказалось что-то жужжащее, от чего он мелко дернулся, а сразу после стенки входа широко растянулись под нажимом чего-то крупного и невероятно скользкого. Чуя задрожал, как в лихорадке, и безвольно закатил глаза, пока новая игрушка не вошла в него до самого основания. Теперь его трясло. Отголосками сознания он понял, что сейчас где-то в животе у него жужжал маленький вибратор, а вставили в него то, что поначалу Чуя воспринял, как шутку. Когда он только-только вытащил эту розовую игрушку из пакета, то непроизвольно завис. Ладно остальное, но не мог же Достоевский притащить это на полном серьезе? Ведь у Чуи даже не получалось обхватить его одной рукой. И ему не нужно было видеть, чтобы знать точно: сейчас внутри него было именно это. Засунутое на всю длину. Он еще не успел оправиться от второго оргазма, как чувствительные нервы снова накрыло волной стимуляции. Он сжимал крупный дилдо внутри себя и не мог перестать дрожать от постоянной вибрации, не в силах вздохнуть или хотя бы зажмурить глаза. А потом игрушка медленно скользнула назад. — Нгх-ааааааах! — сорвался с его губ стон и тут же застыл, потому что игрушка толкнулась обратно. Медленно Достоевский начал скользить этим членом взад-вперед вдоль его стенок. Чуя откинул голову назад, едва не вжимаясь затылком в матрас, и, почти задыхаясь, беззвучно открыл рот. Темп увеличивался поразительно быстро. Ему не собирались давать время, чтобы привыкнуть: он не мог ни сжаться, ни свести ноги, ни отползти — только двигать бедрами, почти до судорог напрягая мышцы на ногах, пока и без того большой член вбивался в него теперь уже с бешеной скоростью. Ощущения разбились в его теле на сотни мелких осколков и перемешались в хаосе. Ему было хорошо, приятно, больно — и до безумия невыносимо. Он не знал, куда себя деть, чтобы хоть немного облегчить запредельную чувствительность, не знал, как двинуться и что можно сделать, пока его трахали чем-то настолько большим без остановки — сознание постепенно улетучивалось, и вдруг, сам того не осознавая, он сделал то, на что никогда не думал, что был способен. Чуя начал скулить. Высокий рваный голос вырвался из глотки сам собой с очередным резким толчком — а потом он уже не смог перестать. Он скулил громко, часто, зажмурившись, словно мечущаяся в течке собака, не переставая сжимать бедра, со временем понимая, что к скулежу стали прибавляться хрипы. Все тело горело убийственным жаром; кожа на затылке онемела от недостатка крови, прилившей теперь в одно место, где с пошлым чавканьем силиконовый член быстро скользил по стенкам. Уже несколько долгих минут нервы внизу живота будто цепкой хваткой натягивали до предела и жгли огнем, но ослабить их так и не получалось. Нужно было больше. — Нха! Хн-ха… ха!.. мнгх-ха!.. Да… — с участившимися толчками Чуя вдруг понял, что слезы текли по щекам ручьем, и он больше не мог этого выносить. — Хнык!.. Хн… — а с очередным поскуливанием голос слишком явно сорвался на хрип, и несколько крупных слез скатились с уголков глаз, пока сознание обволакивало жаром. Федор не прекращал быстрых движений и с застывшей на лице ухмылкой не мог поверить в то, что Чуя начал плакать. Он скулил, хныкал, извивался, побуждая невольно действовать жестче, и вот тогда Чуя оказался на грани. Он сильно сжался и задрожал, мечась головой по кровати. — Ах! Нх! Да… хн-х, Дазай!.. Хнык… Нха! — проскулил он, не в силах больше этого выносить. Это было какое-то безумие. Все ощущения будто разом играли по нервам, растягивали их, жгли, цепляли, заставляя дрожать всем телом и биться, как в конвульсиях. Это было слишком. Нужно… Еще немного… Последние пять толчков за секунду, и Чую, наконец, накрыло оргазмом так, будто кто-то вылил на него целый баллон огнетушителя. Дрожь еще долго не прекращалась, и парень смог только обессиленно повернуть голову, периодически еще покашливая от забивших горло слез. Он не услышал негромкого «три», раздавшегося сверху, и не увидел, как на лице у мужчины расплылась довольная и отчего-то хищная ухмылка. Достоевский не стал выключать вибратор: он только вытащил игрушку, под слабый стон вставляя на ее место одну из пробок, а потом расстегнул ремни на чужих лодыжках и переместился на кровать. От произошедшего у него уже несколько минут как был каменный стояк, так что, для удобства отвязав и чужие руки, мужчина расставил колени по обе стороны от чуиной головы и аккуратно обхватил парня за шею. Сил ни сопротивляться, ни подыгрывать у Чуи не было, поэтому под крепкой хваткой он только безвольно открыл рот и заглотил подставленный член. Губы обхватили кожу на автомате, пряча клыки, и он позволил Федору толкаться себе в глотку до тех пор, пока тот не кончил. Происходящее было невероятно и ужасно одновременно. Чуя давно ни с кем не трахался так. Чтобы оба настолько отключились от реальности, что опустились до уровня животных. Чтобы он позволял пользоваться собой и не чувствовал даже наслаждения, ради которого это все затевалось. Чтобы в голове не осталось ничего. Чтобы он больше не чувствовал себя человеком. Сперма брызнула ему в глотку, и Федор отстранился, пачкая его лицо последними каплями. — Видел бы ты себя сейчас, — выдохнул Достоевский, хватая его за щеки и заставляя посмотреть наверх. Чуя слабо перевел на него затуманенный взгляд, уже и не соображая, чего именно от него хотят. Вибратор все еще жужжал где-то внутри, и, пусть по сравнению со всем остальным его стимуляция ощущалась скорее легким покалыванием, тело все равно не могло расслабиться полностью. — Ну-ка поднимись, — раздалось сверху то ли повелительно, то ли задумчиво. И конечно же Чуя не отреагировал, поэтому некоторое мгновение спустя его взяли под руки и рывком дернули наверх. До парня не сразу дошло, что его положение в пространстве изменилось. Взгляд никак не фокусировался, продолжая плавать по размазанным вокруг цветам, и, если честно, вместо того чтобы во что-то вглядываться, ему хотелось просто закатить глаза и уснуть. Но внезапно жгучая боль на щеке привела его в чувства. — Чуя. Реальность в одно мгновение обрела четкость, и парень застыл от шока, прежде чем поднять взгляд на ударившего его мужчину. Его лицо было неожиданно близко. В искусственном свете белых ламп его кожа больше напоминала холодный фарфор, но вздрогнуть Чую заставило не это: фиолетовые глаза уже стали мягче, но всего секунду назад, парень был уверен, в них блеснула опасная жесткость. Долго об этом у него думать не получилось: в следующее мгновение Достоевский поднял его за ногу, заставляя на нее опереться, а в ушах снова прозвучал до дрожи бархатный голос: — Не хочешь посмотреть? — почти промурлыкал он, и, прежде чем Чуя успел сообразить, о чем шла речь, длинные пальцы обхватили хвост пробки и потянули ее вниз. — А-ах! — Чуя коротко вздохнул, когда мышцы растянулись и снова сжались, проскользив по гладкому металлу, и сразу лишился любых построившихся в голове мыслей. Следом за пробкой на кровать упал вибратор, а на их место теперь легли теплые пальцы. — Я уже так тебя оттрахал, что ты едва ли сможешь свести ноги вместе, — прошептал мужчина ему в самое ухо, ощутимо обводя подушечками почти что вывернутые мышцы входа. Чуя инстинктивно сжался, но сделать это до конца у него не получилось. И, может, Достоевский все же был прав, потому что мысль о том, что он теперь мог сдвинуть ноги, его даже не посещала. Еще немного поводив пальцами по входу, мужчина вдруг отстранился, вставая с кровати, а потом подхватил за собой Чую. Парень с трудом проковылял пару шагов, прежде чем его обхватили рукой за талию и подняли, прижимая спиной к голому торсу. — Расставь шире, — негромко раздалось у него над ухом, и другой рукой Достоевский помог развести ноги в стороны. Чуя не сопротивлялся. Пятками он теперь упирался на небольшую столешницу — а взгляд его будто приковало к стоявшему между ними большому зеркалу. Он и поверить не мог в то, что отражался сейчас там именно он. Он видел почти прижимавшийся к его ягодицам наполовину стоящий член державшего его мужчины; видел, как чужие руки по-собственнически обхватывали его тело и… он видел красные мышцы своего пульсирующего, широко раскрытого входа. Такой вид собственного тела мгновенно ударил по голове волной жара. Безумие. Чтобы он — и настолько?.. В голове тут же всплыли воспоминания последних… минут? Или часов? Чуя даже не понимал, сколько уже прошло времени. Он вспомнил ощущения вибратора внутри, той большой игрушки и самого Достоевского вместе с той штукой, которую сейчас он держал в руке, захватив с кровати. Чуя скользнул по ней взглядом, сам не заметив, как рукой потянулся ниже, а потом застыл глазами на собственных проходящихся по входу пальцах. — Вставь, — слегка хрипло сказал он, широко раскрываясь и надавливая на нежную кожу вокруг. Было невыносимо смотреть, как пусто было внутри. Достоевский двинул рукой, и от предвкушения вдоль позвоночника у Чуи прошла дрожь. Игрушка вошла так легко и гладко, что парень невольно вздохнул, наблюдая, как постепенно она исчезает внутри его тела и понимая, что, несмотря на размеры, он почти ее не ощущал. — И свой… — прохрипел он, не в силах оторваться от зеркала и даже не замечая, как точно также застыли на нем фиолетовые глаза, — …свой член. Тоже. В голове не было ни одной мысли: ни о том, как отвратительно и грязно это звучит, ни как низко он выглядит, прося об этом, ни как аморально все это выходило. Ему была безразлична даже реакция человека рядом — в его голове стучала молотком только одна мысль, и он наплевал на все, существовавшее вокруг, что могло помешать ее исполнению. Взволнованно вздохнув, он поднял руку, чтобы обхватить Достоевского за шею и слегка подтянуться наверх; он удобнее прогнулся в пояснице и уперся ногами чуть ближе к краю так, чтобы мужчине было легче войти, но чтобы при этом не потерять видимость происходящего. Он почувствовал, как головка снова прислонилась ко входу, упираясь между стенками кишечника и вставленным уже силиконом; секундная пауза показалась ему бесконечно долгой, и он задержал дыхание — а потом мужчина так легко скользнул внутрь, будто больше там ничего и не было, и от вида всего этого Чуя рвано выдохнул. Вошло. Оба члена были внутри него больше, чем наполовину, и парень смотрел на это с переполнявшим его разнообразием чувств: от волнения и возбуждения к недоверию и какому-то нездоровому восхищению. Из-за всего этого он почти даже не издал звука, когда Достоевский коротко толкнулся и снова замер. Парень невольно выгнулся чуть сильнее, открывая больший обзор, и нетерпеливо сжал все внутри себя, сходя с ума одновременно и от ощущений, и от отражения в зеркале. — Черт, — сдавленно выдохнул Достоевский прямо у его уха, и от его жара Чуя вздрогнул, — ты настолько широко открыт, что я мог бы с легкостью засунуть в тебя руку. Эти слова донеслись до Чуи, словно сквозь туман — но, когда он все-таки запоздало осознал их смысл, дыхание на секунду застряло в горле, а тело прошибло дрожью. Воображение мигом нарисовало картину. И в эту секунду, не успев себя остановить, он метнулся взглядом к фиолетовым глазам в зеркале. Сердце его сжало тисками, когда он прочитал в них точно такую же мысль. В этот момент Чуя понял — всего лишь в этот момент, единственной оставшейся в нем частью рассудка — что в произошедшем дальше виноват он сам. Потому что он был тем, кто перешел черту. Он так далеко уже отъехал от грани адекватности, что в самом деле позволил себе об этом подумать. В те несколько секунд, что Федор тащил его до кровати, он практически на адреналине попытался полностью отключить свой мозг — потому что инстинкты буквально крикнули ему о том, что иначе психика не выдержит. И как только его лицо снова коснулось простыней, он больше не принадлежал самому себе. «С легкостью» — было сказано очень громко. Пять сведенных пальцев вошли почти до костяшек — а потом Достоевский надавил. Смазка звонко хлюпнула от настойчивого движения, и Чуя с громким и очень долгим стоном открыл рот, до боли закатывая глаза. Думал ли он о том, почему сегодня оказался в этом номере? О том, что его жизнь настолько сломана, что все его решения привели сюда? Возможно. Но не сейчас. Сейчас от привычного самому себе Чуи в нем не осталось ничего; он даже с трудом мог бы назвать себя животным, потому что все, что от него осталось в этот момент — кусок мяса, покрытый кожей, лишенный самой возможности мыслить, желать и что-либо чувствовать. Происходящее было настолько за рамками его представлений о самом себе, что до ужаса режущая боль, казалось, ощущалась сейчас не им, а кем-то совершенно другим. А он просто неконтролируемо сгорал от заполнившего мозг возбуждения. Мышцы растянулись до пугающего диаметра, кольцом охватывая вошедшие костяшки тонких пальцев. С еще одним усилием рука скользнула дальше, быстро теперь доходя до запястья; Чуя не слышал собственных криков, да и Федор с трудом мог отвлечься сейчас даже на их будоражащее звучание. Его сердце бешено колотилось от волнения, и он почти не дышал, боясь одним этим спугнуть момент. Еще пара сантиметров, и голова начала кружиться от ощущения чужих мышц, сжимавшихся на его кисти, словно какой-то браслет. Рукой внутри он мог чувствовать каждую клеточку сгоравших огнем стенок кишечника: они обхватывали его плотно, с трудом давая пошевелиться; слабо пульсировали, запуская каждый раз по телу мелкую дрожь, и просто до ужаса обжигали, заставляя возбуждение в крови волнами приливать к низу живота. Федор скользнул еще немного глубже, стараясь привыкнуть к запредельным ощущениям, а потом слегка пошевелил всеми пальцами. Парень под ним вскрикнул уже чуть слабее, явно лишившись всех сил, и с каждым легким движением руки внутри выстанывал также коротко и хрипло, не шевелясь больше ни одной частью своего тела. Во власти чужого удовольствия он стал абсолютно безвольной игрушкой. Будто сшитой из тонких лоскутков ткани и растянувшихся ниток. Реакция Чуи на каждое малейшее движение заставляла сходить с ума. Достоевский слегка прокрутил руку, напряг пальцы, с трудом постукивая по стенкам, немного их изогнул, чувствуя подушечками обжигающую нежную кожу — а потом, незаметно стиснув челюсти, оперся ладонью другой руки на мягкие ягодицы и сжал пальцы внутри в кулак. От возросшего резко растяжения Чуя снова закричал, не отрывая головы от простыней и не заботясь о том, что собственная слюна давно уже промочила их насквозь. Глаза продолжали смотреть куда-то наверх, но мозг просто потерял всякую способность обрабатывать входящую в него информацию. Так что, технически, Чуя был в сознании — но в нем самом сознания не было ни капли. Когда спустя время кулак внутри двинулся немного назад, после снова возвращаясь в исходное положение, все его тело задрожало. С большим усилием, но Достоевский начал скользить с короткой амплитудой: медленно, изматывающе, с каким-то демоническим усердием, так, что терпеть стало практически невозможно. Никто из них двоих до конца так и не мог поверить в происходящее. Да, Федор планировал оттрахать Чую всем, на что только хватило бы его фантазии, но, даже думая об этом заранее, он не допускал об этом и мысли. Сегодняшняя ночь однозначно возглавит его топ незабываемых впечатлений. Со временем рука начала уставать. Из-за того, как сильно Чуя ее сжимал, разогнаться даже немного не получалось: мужчина просто короткими толчками скользил кулаком внутри, с восторгом ловя чужие сдавленные крики от каждого движения; он несколько раз попытался разжать пальцы, но из текущего положения это оказалось уже почти невозможным — глубже стенки были очень сжаты, и при любой попытке вытянуть пальцы Чуя крупно вздрагивал и кричал так, что на удовольствие это походило очень слабо. Поэтому мужчина не стал испытывать судьбу. Всего этого ему было уже более, чем достаточно, и, если быть совсем честным, он боялся, что мог серьезно повредить нежную слизистую резким движением, а делать ему этого очень не хотелось. В конце концов он с новым толчком стал тянуть руку на себя. Голова кружилась. Он практически дрожал, чувствуя, как горячие стенки скользят вверх по запястью и к кисти, а от вида того, как вслед за его рукой изнутри вытягивались и мышцы, кровь в теле разжигалась до предела. Как только рука снова оказалась свободна, Достоевский с нетерпеливым вздохом схватил Чую за основание бедер и потянул на себя, вставляя член и начиная биться о его бедра с животной скоростью. Спустя пару минут, когда не унимающийся жар чуть отлил от головы, мужчина дотянулся до бутылки смазки и вылил оставшуюся треть Чуе прямо между ягодиц, сходя с ума от ощущений. С такой широкой дыркой и текущей повсюду смазкой он чувствовал, будто член погружается в желе, а потому, беспрепятственно и почти не чувствуя усталости, трахал его так быстро, как только позволяла короткая амплитуда. Положение Чуи за это время не изменилось ни на йоту: он даже не закрыл закатившихся глаз, позволяя брать себя в любом положении. Кажется, если бы сейчас в номере появилось еще с десяток мужчин, он бы без вопросов подставился под каждого. На долю секунды Достоевский пожалел, что это не так, и он упустил возможность увидеть такую картину воочию, но внезапный звук вывел его из задумчивости. Со стороны Чуи донесся полустон-полусвхлип, и чужие стенки коротко и едва ощутимо сжались. Федор опустил глаза вниз и увидел, как по простыне между расставленными ногами расползается мокрое пятно. — Четыре, — ухмыльнулся он вполголоса, хотя ухмылка эта спустя уже пару мгновений нервно исказилась. Брови дернулись, сдвигаясь к переносице, и с приоткрытых губ сорвался рваный вздох, когда жар прошелся вдоль всего члена и выплеснулся внутрь. Сперма постепенно заполняла собой стенки, а Достоевский, пытаясь отдышаться, продолжал толкаться. Даже со всем его образом жизни, с неограниченной возможностью разъезжать по миру и постоянно пробовать новое, это был первый раз, когда Достоевский потерял самообладание. Он чувствовал, как нервно дрожат пальцы, державшие чужие бедра, с каким трудом воздух доходит до уставших легких и как кружится голова от переполнявшего возбуждения. Он не мог оторваться взглядом от безвольного под ним тела, и уже пару минут спустя обмякшая внутри парня плоть снова затвердела, и мужчина продолжил двигаться. Было неясно, сколько еще успело пройти времени, но последний раз длился почти что час. Достоевский таскал Чую, как тряпичную куклу, поднимая, переворачивая, стаскивая с кровати и ставя его в любую удобную для себя позу. Чуя все еще был в сознании; более того, после раза с рукой он даже успел немного прийти в себя, но и так все, на что хватало его собранных сил, было едва слышимыми стонами и тяжелым дыханием. Он устал. Устал, но все равно чувствовал, как тело горит огнем. В моменте, когда ему надавили на бедра, разводя широко в стороны, и с громким хлюпаньем продолжили толкаться, в голове слабо промелькнула любопытная мысль: делает ли это сейчас Федор, чтобы довести до конца себя, или же он хотел дожать Чую до обещанного пятого раза. Чуя сам был не уверен, что в нем осталось еще хоть что-то, что сделало бы это возможным. Тело раскачивало под толчками уже очень долго, и парень снова слабо простонал. В конце концов он кончил, лежа животом на кровати, чувствуя тяжесть чужого тела на спине. Он не издал ни одного звука, и сил не было даже просто закатить глаза, и только стенки заднего прохода инстинктивно сжали скользящий большой член. В который раз чужая сперма стала потоками изливаться внутрь, и лишь по хлюпающим звукам, постепенно раздающимся все реже, Чуя понял, что Достоевский, наконец, решил остановиться. Когда парень открыл глаза, то почувствовал лишь странную тишину. Он не терял сознание: просто реальность на короткое время от него ускользнула; теперь он только тупо смотрел перед собой, не шевелясь, заметив Достоевского, казалось, только с третьего раза. Мужчина сидел в кресле неподалеку, развалившись на нем голым телом, и с какой-то отстраненностью смотрел в потолок, периодически только выдыхая сигаретный дым. Несколько минут спустя его взгляд лениво опустился вниз, и он продолжил курить, смотря в карие глаза. — Тебе нужно помыться, — негромко сказал он, но Чуя не среагировал, и номер снова погрузился в тишину. Парень смотрел на него, практически не моргая, и неторопливо прокручивал события этой ночи в голове. Всем своим видом мужчина теперь казался абсолютно нормальным: холодные фиолетовые глаза невольно отрезвляли, плавные редкие движения говорили о невероятном уровне контроля и спокойной уверенности. Даже сигарета между пальцами и расслабленное обнаженное тело странно дополняли этот образ. А потом на эти мысли наслоились воспоминания. Игрушки, ремни, грязные слова, грубые движения и целый, мать его, кулак. Мужчина перед ним был просто отвратительным извращенцем. И Чуя был таким же. Он пропустил тот момент, когда Достоевский исчез из его поля зрения. По комнате раздавались легкие шаги и периодический шорох, о природе которого Чуя даже не задумывался. Он все так же лежал на животе, ни разу не пошевелившись. Наконец где-то позади раздался голос: — Ты был охуенен. Сразу после этого Чуя скорее услышал, чем почувствовал шлепок по своим ягодицам. Длинные пальцы собственнически блуждали по его коже, пару раз сильно сжимая, а потом скользнули по промежности. Чуя продолжал лежать, никак не реагируя. Большим пальцем Достоевский оттянул одну ягодицу в сторону и пальцами другой руки вошел внутрь. — Я буду скучать по Японии, — произнес он наконец, толкаясь двумя пальцами вдоль стенок, скользя, массируя и наслаждаясь мягкостью расслабленных мышц. Через минуту он последний раз развел пальцы, глубоко толкнулся и вынул руку, напоследок проведя ладонью между ягодиц. — Прощай, Чуя, — послышался ровный голос, и скоро по номеру разнесся мягкий хлопок двери. Пару минут спустя Чуя тихо вздохнул и закрыл глаза.