Доживём до…

      Шарнирный человек, приковав к себе взгляды двадцати школьников, явно смаковал момент своего ураганоподобного появления. Он по очереди моргал прищуренными серыми глазами и всё так же смотрел из-за зловеще поблёскивавших стёкол своих очков куда-то вперёд, не удостаивая никого из учеников своим вниманием, но его тяжёлый взгляд, камнем падавший на плечи, заставлял каждого в затихшем классе — даже дружную компанию обосновавшихся на стене классиков — чувствовать себя лишь жалкой букашкой, наказанной уже за то, что она имела дерзость появиться на свет. Ветер, прежде стучавшийся в окна из любопытства, стал бить в них, как в походный барабан, предвещая скорую атаку. Казалось, что само время застыло, как перед первым залпом, который должен был вот-вот прогреметь и снова привести замерший мир в движение.       Аня, вжав голову в плечи, словно боясь, что вся тяжесть взгляда мужчины, принятого ею за террориста, придавит её, как пресс, сжимающий машины, осторожно повернулась к Кате. Она хотела было шепнуть соседке: «Как думаешь, это он про нас?» — но осеклась. Побледневшее лицо Смирновой давало однозначный ответ на ещё не заданный вопрос. Нестерова прекрасно понимала, почему Катя так волнуется — если Лилия Павловна узнает, что её дочь испортила отношения с новым учителем в первый же день его работы, девушке точно несдобровать. Злобного дядьку ещё можно оставить в прошлом, выйдя за пределы его кабинета, но с матерью этот номер точно не сработает. Да и вряд ли Катя была на такое способна: хотя присутствие матери порой казалось девушке — в силу запальчивости возраста — невыносимым, её отсутствие она отказывалась представлять, всякий раз вспоминая, как в детстве ревела от случайно уловленной мысли, что когда-нибудь мамы не будет рядом. И это, как думала Аня, было ещё одной причиной, по которой её подруга до сих пор терпит все несправедливые упрёки, на которые время от времени, а в последние дни особенно, прошибало Лилию Павловну.       Даже Полина, сидевшая впереди, собственной кожей почувствовала испуг Смирновой. На секунду — пока ворвавшийся в класс человек в плаще не решит и это посчитать неуважением к своей персоне — прикрыв глаза, она попыталась прикинуть в голове: неужели Катя, притворно-вежливая в общении даже с теми учителями, которых на дух не переносила, умудрилась ляпнуть что-то такое, из-за чего этот странный человек, судя по исходившим от него флюидам раздражения, готов был распять весь их класс прямо на древней, как мир, доске за его спиной? Длинный язык обязательно доведёт Катю до неприятностей. В этой непреложной истине Полина уверилась давно, ещё в начальной школе, когда маленькая русоволосая девочка уже являла сверстникам прелести своего характера. И всякий раз, стоило Смирновой попасть впросак, Морозова понимала — она это заслужила. Полина смогла бы, если надо, оправдать любой поступок любого из своих знакомых (или почти любой), но найти оправдание поступкам Кати, которая собственноручно настраивала против себя весь класс, она не могла. Тихонько вздохнув, девушка вновь посмотрела на возвышавшегося над ней мужчину в плаще. Интересно, какой мелодией он готовится зазвучать?..       Секунды, которые шарнирный человек держал класс в напряжении, тянулись неприлично долго. Самые отчаянные ученики, рискуя навлечь на себя его гнев, стали кидать в сторону молча улыбавшегося Марата Ерминингельдовича взгляды с читавшейся в них просьбой о помощи. И Касторский, постучав концом трости по полу, решил наконец-то разрядить обстановку. В конце концов, теперь за расходование времени на уроках литературы отвечал он, а злобные гляделки, устроенные его старым знакомым, никак не приобщали школьников к сокровищам русской культуры.       — Вот так внезапно, ребята, вы и познакомились с тем, кто отныне будет преподавать вам науку, делающую человека гражданином, — произнёс Марат Ерминингельдович и поднялся со стула. — Разрешите представить — мой давний друг, крупный учёный, приехавший сюда из далёкой-далёкой Венгрии, Шандор Иштванович Борбели. Шандор Иштванович, ну вы шляпу-то снимите, а то…       — Виноват, — отчеканил историк и быстрым движением руки снял с головы свою огромную шляпу. Почти полностью поседевшие волосы, лишь кое-где сохранившие свой прежний чёрный цвет, почувствовав свободу, тотчас вскочили и растопырились в разные стороны, как вскинутые копья. Мужчину, казалось, нисколько не смутило замечание Касторского — он всё так же пялился в стену напротив, стараясь придавить своим взглядом как можно больше учеников.       Но момент был упущен — и особо смелые задние парты вновь принялись шушукаться, как это было, когда Лилия Павловна представляла классу Марата Ерминингельдовича. Перешёптываясь, они обсуждали один-единственный вопрос: что этим супер-профессионалам, заслуженным хуже некуда, делать в их богом забытом захолустье, где о былых почестях напоминали лишь стоявшие на площади у сельсовета доски почёта с выцветшими портретами знатных людей посёлка, одна половина которых уже умерла, а другая — отправилась пытать счастье в райцентр? Следом у особо дотошных возникал и другой: что, кроме дурной славы места, в котором периодически исчезают дети, могло привлечь сюда человека из другой страны? Юные детективы начали было прокручивать в головах варианты возможных раскладов — даже в голове Бяши заскрипели давно ушедшие на покой шестерёнки, — но весь их стройный ход мыслей прервал вновь зазвучавший хриплый голос Марата Ерминингельдовича, заставивший переключить внимание на говорившего:       — Шандор Иштванович, вы что же, под дверью всё это время стояли? Стоило про вас заговорить — и вы, прямо как по Александру Сергеевичу, уже у наших ног.       Шестерёнки в голове Бяши резко остановились, ударившись зубьями, и он уже готов был выдать известную фразу про определённую субстанцию, о которой достаточно вспомнить, чтобы она появилась, но что-то — то ли пресловутое провидение, то ли сидевший рядом Рома, снова получить от которого не очень-то хотелось, — уберегло его от столь опрометчивого действия. Молодой человек принял самое серьёзное выражение лица, на которое был способен, и попытался вернуться к своим мыслям о причинах столь внезапного появления этих новых учителей, но на ум теперь приходила лишь разозлённая мама с ремнём и в накинутой на плечи шкуре. Бяша поёжился и помотал головой, отгоняя этот образ. Странный венгр всё-таки был намного приятнее. Пока что.       Сам же странный венгр наконец-то повернул голову в сторону Касторского. Через секунду вслед за головой прокрутилось его тело, снова заставляя задуматься, не на шарнирах ли оно, — и теперь оба обладателя непроизносимых имён были обращены друг к другу.       — Не имею дурной привычки подслушивать, — ответил Борбели. — У меня и так хороший слух, чтобы услышать, когда обо мне говорят.       С каждым новым его словом Катя становилась всё белее и белее. Она сразу поняла, что их будущий историк явно не состоянием здоровья похвастаться решил. Значит, он и впрямь слышал, кем стал в представлении четырёх школьниц. И что куда страшнее — он наверняка видел этих четырёх школьниц, хоть и смотрел тогда, как сейчас, строго перед собой. А это означало лишь одно — прощай, спокойная жизнь. Сидевшая рядом со Смирновой Аня принялась ковырять кожу у ногтей, что делала всякий раз, когда разыгравшиеся нервы давали о себе знать. Она украдкой посмотрела на подругу и легонько дотронулась до её плеча, надеясь вывести Катю из транса, в который она сама себя и вгоняла. Девушка вздрогнула и несколько раз моргнула. Нет, историк никуда не делся, а ведь так хотелось, чтобы его появление здесь оказалось всего лишь страшной картинкой разыгравшегося воображения, о буйствах которого недавно говорил Касторский. Но растворяться в пространстве он явно не собирался, а поэтому — в голове Смирновой как будто зажглась яркая лампочка — нужно в ближайшее время загладить перед ним свою вину. И сделать это можно излюбленным Катиным способом — ради спасения самой себя утопить того, кто рядом. На щеках девушки заиграл лёгкий румянец, но совсем не от переизбытка нахлынувших чувств, а от предвкушаемого спасения. Конечно, потом она снова будет проклинать себя за это, но потом на то и есть потом, что сейчас о нём можно было не задумываться. Осталось лишь улучить момент. Катя готова была потереть ладони от радости, но решивший продолжить свою тираду историк нарушил её планы:       — И он мне сегодня очень помог, Марат Ерминингельдович. Я узнал о себе много нового.       — Весь век свой учусь я у жизни, у книг, а знаю так мало, так мало постиг! — хрипло рассмеявшись, ответил Касторский каким-то стихотворением. — Верно?       — Верно. Хорошо, что наконец-то нашлись люди… в том числе и из этого класса, которые просветили меня, кто я есть на самом деле. Сначала охранник решил, что я пытаюсь пронести в школу оружие. Естественно, что же ещё делать учителю истории? Только он помелочился — подумал, что пронести я пытаюсь всего-навсего какой-то там пистолет. Тогда как у меня в портфеле, — Борбели резко согнул руку в локте и указал большим пальцем на дверь, — он там, на входе лежит, была сложенная катапульта, требушет и две гаубицы. Но охранник, видимо, соответствует общему уровню образования в этой школе. Для него между этими словами и теми, что пишут на заборах, не оказалось никакой разницы. И он меня пропустил. Дальше, после того, как выяснилось, что я матёрый оружейный контрабандист, старшеклассники, курившие в туалете, позаботившись о моём здоровье, обнаружили у меня явные признаки метеоризма и поставили мне точный диагноз: старый пер… Дальше, думаю, догадываетесь. Потом, когда один из этих… проктологов принялся руки распускать, так ему хотелось меня, видимо, вылечить, я ему популярно объяснил, что в следующий раз, если они снова превратят туалет в курилку, к проктологу придётся обращаться им самим, чтобы кое-что кое-откуда вытащить. Помогло. Бежали по коридору они красиво. А за филигранное владение русской речью вы им должны автоматом за год «пятёрки» всем поставить. Но век просвещения только начинался. Местные Дидро и д'Алабмеры только готовились… дидрить и даламберить. Во-первых, выяснилось, что я ещё и шпион. Во-вторых, вдобавок к этому, — террорист, который, видимо, не особо преуспел в своей деятельности и от безысходности решил заминировать туалет, чтобы напоследок буквально подгадить всей школе. Наконец, так сказать, подводя итог всем своим особенностям и отклонениям, благодаря… чуткой заботе со стороны одной девушки я обнаружил в себе склонность, — следующие слова Борбели чуть ли не выплюнул, словно желая кольнуть побольнее ту, к кому они были обращены, — к эксгибиционизму. Раздеваться я, видите ли, перед старшеклассниками люблю. И булавой своей, как гетман, размахивать. Как вам, Марат Ерминингельдович? Неплохо, да?       Говорил Борбели на удивление спокойно, не взрываясь и не превращаясь в подобие Гитлера, к чему были склонны некоторые тутошние учителя. Но каждая его фраза, окрашенная заметным акцентом, стоило действовавшему в ней лицу узнать себя, словно пригвождала к позорному столбу. И хотя добрую половину умных слов не особо обременённые знаниями ученики толком не поняли, даже им было предельно понятно, что говорил он о чём-то явно не приятном. Оставалось лишь выяснить, кто же оказался настолько смелым и безрассудным, что с порога нажил себе такого врага? Полина, пользуясь тем, что историк играл в гляделки с Маратом Ерминингельдовичем, обернулась. Катя испуганно смотрела на свой пенал, Аня продолжала мучить пальцы, Рома с неясным выражением лица покачивался на стуле, Бяша строил укрытие из раскрытого учебника, а Антон крутил в руках карандаш, словно пытаясь успокоиться. Ему, излюбленной жертве тычков и подколов, уже начало казаться, что это он успел пересечься с этим историком и разом выступить во всех тех ролях, которые кто-то отыгрывал в его рассказе. Но ведь он, встретившись с Ромой и Бяшей, сразу пошёл в класс. Полина была уже тут, как и большинство одноклассников. Позже всех — на удивление — в кабинет зашла Катя со своими подружками, а значит… Антон постучал кончиком карандаша по губам. Его посетила мысль, прежде закравшаяся в голову Полины — неужто Катя и впрямь могла поступить так неосторожно? Он прекрасно знал, как Смирнова отзывается о большинстве учителей в их школе, но ей хватало благоразумия не делать этого в их присутствии. Что же пошло не так теперь? «Может, это и не Катька вовсе», — подумал Петров, но тут же отбросил эту мысль. В конце концов, историк чётко сказал: девушка из их класса. На роль такой девушки, да ещё и окружённой стайкой подружек, которые, не особо задумываясь над тем, что они говорили, могли назвать Борбели шпионом-террористом, идеально подходила только Катя. Почему же тогда Антону вдруг стало… жаль её? Ведь это же Катя! Катя, устроившая ему тёплый приём в самый первый день в этой школе. Катя, которая три года подряд всячески подкалывает его, выставляет дураком перед учителями, пытается рассорить с друзьями и постоянно сдаёт классному руководителю. Как можно жалеть такого человека? Почему совесть, занывшая, как больной желудок, напомнила о себе? Тяжело вздохнув, Антон понял… что ничегошеньки не понял.       — Всё по классике, друг мой. Как там у Джером-Джерома было?.. Открыв медицинскую энциклопедию, я понял, что болен решительно всеми болезнями, — Касторский вновь рассмеялся, после чего положил свободную от трости руку на плечо коллеги. — Только… кто же это вас так аттестовал-то?       Вдруг на лице историка появилась растянутая чуть ли не до ушей язвительная улыбка, заставившая класс вновь замолчать. Казалось, вот он, момент атаки. Катя снова побелела и сжалась, уже настроившись на публичное унижение, которого так боялась. Одно дело, когда на уроке тебя поругивает собственная мать или бессильно злится слепошарый Епанешников, ни на что не годный — всё равно перед Лилией Павловной он будет едва ли не на задних лапках стоять; и совсем другое — этот историк, который высечет тебя, как солдата, прогоняемого через строй своих сослуживцев. Весь властный ореол, окружавший девушку, мог рассеяться в одно мгновение, стоило одноклассникам узнать, как она умудрилась опростоволоситься. Но Борбели, видимо, не собирался добывать себе моральную победу одним кавалерийским наскоком. Нет, как и своё появление, он решил посмаковать момент превосходства над болтливыми школьницами, реакцию которых прекрасно видел, хотя ни на одну из четверых толком и не смотрел.       Этот класс будет играть по его правилам. Или выбудет из игры совсем.       — Я думаю, что все персонажи моего рассказа прекрасно понимают, что за заботу о безопасности школы и о моём здоровье они обязательно будут вознаграждены. — Последнее слово прозвучало так едко, что всем «персонажам» стало предельно ясно, какое именно вознаграждение готовит им историк. — Поэтому, Марат Ерминингельдович, позвольте мне сохранить их имена в тайне и считать эту тему закрытой.       Борбели, вновь демонстрируя способности своих внутренних шарниров, прокрутился на каблуках и оглядел класс. Теперь его глаза беззастенчиво шарили по лицам учеников, заставляя их прятать взгляд и отворачиваться. Смелости для прямого контакта с ними хватило лишь у Ромы, которому столь активное наворачивание режима с первых же секунд знакомства было совсем не по душе. Откинувшись на спинку стула, он сперва лениво посмотрел на стушевавшегося Бяшу, в голове которого, наверное, мама с ремнём и этот весёлый историк слились в одно бурятско-венгерское чудовище, а потом уставился на учителя. Борбели не подал виду, сразу перебросив свой взгляд на другую жертву, но мысленно отметил, что такое поведение попахивает наглостью. Ведь никто больше не осмелился даже глаз поднять, не то что посмотреть прямо. В эту секунду и Рома, и историк подумали об одном и том же: «И не таких обламывали».       — Итак, девятый «В», — произнёс Борбели, расстёгивая свой плащ. Через несколько мгновений он уже накрывал им по-прежнему висевшее на спинке учительского стула пальто Касторского. Одет историк был в серый двубортный пиджак с рядом орденских планок и красной ленточкой на лацкане и в такого же цвета брюки. Очень жаль, что бдительное МЧС не предупредило жителей посёлка, что сегодня их ожидают аномальные осадки в виде сыплющихся с неба орденоносцев. Тогда бы они подготовились. — С сегодняшнего дня историю вам буду преподавать я. Подробнее о себе я расскажу позже, а пока прошу вас сообщить, в каком кабинете сейчас урок у вашего прежнего историка? Я не нашёл его в расписании.       — Эм… а у нас… у нас нет… историка, — прошептала перепуганная Аня. Катя могла бы повернуться и цыкнуть на неё — сейчас не самое лучшее время напоминать о своём существовании, — но под взглядом Борбели, который мог запросто обрушиться на её голову, промолчала и даже не шелохнулась. Сейчас она старалась думать о чём-то приятном, чтобы согнать бледность с лица. О своих стишках в дневнике, о скором празднике, о вкусных пирожках с клубникой, об Антоне, который отбрасывает все былые обиды и наконец принимает её чувства… Её щёки вдруг загорелись искренним румянцем, а не краснотой гадкого мухомора — и девушка даже позволила себе расслабленно улыбнуться. Но, как и в прошлый раз, историк вновь решил спутать все карты одной-единственной фразой.       — У меня хорошая память, — сказал он, и девушки, ставшие героинями его рассказа, снова приготовились вешаться. Ведь он явно сказал это не просто так. — Я прекрасно помню, что у вас, например, история стоит четвёртым уроком в кабинете двести двенадцать.       — Но это правда, Шандор Иштванович, у них в самом деле с октября нет историка, — включился в разговор Касторский. — Директор мне об этом уже рассказал и попросил предупредить вас, чтобы вы были готовы навёрстывать упущенное и, как говорил Николай Алексеевич, сеять разумное, доброе, вечное… причём — форсированными темпами, как наши первоцелинники. Потому что никто его не замещал, уроки сдвигались, а у детей в итоге во-о-от такие пробелы. Что ещё?.. Ах, да! Ключ. Ключ от кабинета у завхоза. Он вам поможет там порядок навести. Кабинет этот, оказывается, как в октябре заперли, так с тех пор туда никто и не заходил. Так что… его хотя бы проветрить надо.       — Понял. Что же, тогда я больше не стану отнимать у вас время урока. Viszontlátásra! — сказал историк и, снова крутанувшись на каблуках, зашагал к выходу. Но Касторский имел на него свои планы.       — Подождите, Шандор Иштванович, подождите! Ну что ж вы так! Только пришли, а уже висонтлааташра. Даже плащ свой оставили… Я тут кукухой своей поехавшей подумал, — Марат Ерминингельдович, улыбнувшись, посмотрел в сторону последних парт, точно благодаря сидевшего там Бяшу за удачную фразу, — раз уж мой первый урок проходит, как и вся наша жизнь, вот так сумбурно, может, вы поможете ответить на вопросы, которые ребята мне задали? Их, знаете, очень интересует происхождение моего имени. Не расскажете им о нём?       — Они не знают, кто такой Марат? — буквально прошипел историк. Теперь к повешению приготовился весь класс. Сейчас, конечно, Катя могла бы встать и, горделиво перекинув косу с плеча на плечо, рассказать, что она-то всё знает и про Марата, и про Робеспьера, и про Дантона — не зря же она ещё в седьмом классе прочитала про них книжку из маминой библиотеки, — но сейчас была явно не та ситуация. Достаточно было ошибиться в одном, пускай даже самом незначительном, факте, чтобы Борбели и в ванне её утопил, и голову во дворе школы снёс. — Впрочем, я не удивлён. Удивился бы обратному. Что ж, если вам действительно интересно, Жан-Поль Марат — один из величайших людей восемнадцатого века, лидер революционного французского плебейства, блестящий публицист и памфлетист. Его судьба…       — Его судьба и вдохновила моего отца, к слову, тоже историка, дать мне имя по его фамилии, — закончил фразу Касторский и прижал руку к сердцу. — Спасибо, Шандор Иштванович! По знанию истории французской революции, ребята, вашему учителю, наверное, нет равных. Поэтому уж что-что, а эту тему вы будете знать безупречно, — Марат Ерминингельдович замолчал и несколько раз ударил тростью по полу. То ли он пытался сдружить учеников с историком, то ли просто отпускал и так сорванный урок в свободное плаванье. Как бы то ни было, пригладив волосы, он продолжил, никак не давая Борбели выйти из кабинета: — Шандор Иштванович, вот ещё один вопрос вам, но теперь уже на стыке с моей наукой: скажите, литература многое может дать для изучения истории?       — Исключительно много. К примеру, — Борбели весь подтянулся, готовясь выдать очередную умную мысль, которую наверняка никто здесь не знал, — для Энгельса романы Вальтера Скотта были незаменимым источником сведений о жизни шотландцев. Или эпоха НЭПа. У Алексея Толстого есть повесть «Гадюка»…       — Ха-ха-ха, слышь, Катька, про тя книгу накатали, на! — вдруг засмеялся (а точнее — фирменно заблеял) Бяша. Если бы это было возможно, каждый в классе — синхронно со всеми остальными — с размаху хлопнул бы себя по лицу. Но вместо этого, чтобы вновь запустить шестерёнки в голове друга, Рома заехал ему в бок, из-за чего Бяша согнулся и едва не приложился челюстью о парту. — Бля, Ромыч, харэ меня бить-то!       — Харэ хуйню нести! — ругнулся Пятифан и отвернулся в сторону. Антон, сидевший справа, обнажил ряд сжатых зубов и приложил палец к губам.       Но историк вновь не стал повышать голос, хотя — порукой тому был его хвалёный слух — услышал всё, о чём так культурно беседовали пожизненные обитатели классной «камчатки». Он перешёл на шёпот и произнёс, стараясь влить в свои слова как можно больше скопившейся в нём желчи:       — А ваш фольклор прошу оставить при себе…       Урок, растраченный на вторжение орденоносцев, пролетел очень быстро, словно прося у учеников прощения за те секунды, что историк кошмарил их своим взглядом. Всё оставшееся время Борбели так и простоял у двери, лишь изредка поглядывая на школьников, которые, помня о присутствии этого импровизированного надзирателя, не позволяли себе особо шуметь. Касторский, вновь взяв бразды правления в свои руки, рассказал детям, продолжая отвечать на их вопросы, что действительно воевал, что свою звезду Героя получил в семьдесят четвёртом году «за выдающиеся заслуги в развитии советского литературоведения и в связи с шестидесятилетием со дня рождения», что на груди у него значки премий, которыми правительство отмечало его книги, что — к огромному неудовольствию учеников — будет задавать домашнее задание и что очень надеется на прилежное его выполнение. Непосредственно к литературе в этот раз перейти так и не удалось. Зазвенел звонок. Борбели отошёл от двери, выпуская в коридор школьников, стремившихся как можно скорее выбежать из кабинета. Катя осторожно взяла журнал со стола Касторского, вновь усевшегося на стул и стучавшего пальцами по набалдашнику трости, и медленно, прижимаясь спиной к косяку, прошмыгнула в дверной проём, чтобы не дай бог не пересечься взглядом со стоявшим там историком и не споткнуться о его прислонённый к стене портфель. В коридоре её ждали верные подружки, уже готовые, судя по их внешнему виду, писать завещания. Невдалеке от них, что-то бурно обсуждая, топталась на месте извечная троица Антона, Ромы и Бяши. Чтобы не ударить в грязь лицом, Смирнова нацепила маску надменной невозмутимости и вновь стала главной школьной сплетницей, защищённой от всех угроз и напастей своей чуть ли не божественной аурой и авторитетом матери. Прижав к себе журнал, она подошла к подружкам и демонстративно зевнула.       — Кать, тебе что, совсем не страшно? — спросила одна из девушек, явно не видевшая, в каком состоянии пребывала глава их болтливой стайки несколько минут назад. Аня, в отличие от неё, видевшая всё, решила дипломатично промолчать.       — Ой, да больно надо, — ответила Смирнова, небрежно махнув рукой. — Девочки, вы что, серьёзно думаете, что он нам что-то сделает?       — Всё равно страшно, — Аня поёжилась.       — А-а-анечка, — протянула Катя, привычно растягивая имя, — чего ты боишься? Не слушай ты его. Эх, девочки-девочки, ну неужели вы не поняли: он нам просто свой характер показывает. Думает, припугнёт нас — и будем мы, как шёлковые, всё, что он скажет, делать. Подумаешь, какой обидчивый! Слово ему не скажи! Сам, главное, уши свои развесил, а нам и поговорить нельзя! — Катя нахмурилась и отвернулась в сторону, словно сводя счёты со злым историком. Но долго мусолить эту тему она не собиралась, а потому решила перейти к другой, над которой за время урока ей не удалось тщательно поразмыслить: — Хм… Интересно, а чего же их всех в нашу глухомань занесло?       — Так… по работе же… — неуверенно сказала, заведя прядь волос за ухо, ещё одна девушка, благоразумие которой перед прошедшим уроком упасло её от обсуждения историка. Но даже она тряслась, как осиновый лист. Если у неё испортятся оценки, то на каникулах она с родителями не поедет в Петербург, куда так давно мечтала попасть.       — Пфф, ну конечно, по рабо-о-оте, — вновь протянула Катя. — Леночка, ну вот ты бы променяла Москву на эту дыру? У них там метро, музеи, Кремль, а у нас главная достопримечательность — это туалет во дворе у Савельевых, который, наверное, ещё царя помнит. — Вдруг глаза Смирновой недобро блеснули. — Да и… есть тут у нас один, у кого родители тоже просто по работе сюда приехали. Правда, Петров?       Троица парней синхронно повернула головы в сторону стайки сплетниц. Антон в очередной раз вздохнул. Неужели за оставшиеся два с половиной года в этой школе не будет ни дня, когда Катя не станет донимать его своими бесконечными придирками и дурацкими подколами? Неужели он так никогда не сможет просто пройти мимо неё, не удостоившись никакой гадости в свой адрес? Зачем-то поводив носком ботинка по полу, как будто это поможет — ведь защищал же начерченный круг от Вия, — Антон спросил:       — Кать, ну чего тебе опять надо, а?       — Слышь, гадюка поганая, — Рома вышел вперёд, оставив Антона и Бяшу за своей спиной, — отъебись от него и вали отсюда, пока я тебе клыки твои не выдернул!       — Ой-ой-ой! — Катя всплеснула руками. — Нет, ну вы посмотрите, Петров нанял себе телохранителя! Что, Ромочка, денег на сигареты не хватает? Или он с тобой натурой расплачивается?       Девушка рассмеялась, прикрыв рот рукой. Но Пятифан её шутки явно не оценил. И хотя по их с Бяшей правилам бить девочек было уж точно не по-пацански, он мог поспорить на всю коллекцию вкладышей от жвачки, что не было во всём классе человека, в голову которого хоть однажды не закралась бы мысль прописать Смирновой хорошего леща.       — Завали еб…       — Та-а-а-а-ак, — неожиданно прозвучало из-за спины. Парни разом развернулись. Позади них стоял высокий мужчина в чёрном пиджаке с закатанными по локоть рукавами, открывавшими вид на сиреневого цвета рубашку. У него была чуть смуглая кожа, внимательные серые глаза и короткие чёрные волосы, словно упираясь в которые, торчали большие уши. Приколотый к лацкану его пиджака, болтался на подвеске с синей лентой щитообразный значок «За боевое траление». Это был завуч по воспитательной работе и по совместительству школьный завхоз Роман Фёдорович Ганибесов, встречу с которым сегодня утром подарила Пятифану судьба. Поставив ведро с водой, которое он куда-то тащил, мужчина шмыгнул носом. — Рома, Ромочка, дружок, матерщинный пирожок, я тебе что про матюки говорил, а? Обещал я тебя в меридиан привести? Обещал. Смотри мне, в зиндан посажу, будешь вон со Смирновой на пару всю четверть следующую жвачки от парт отдирать.       — Роман Фёдрыч, да чё я опять сделал-то? — возмущённо спросил Пятифан. — До Смирновой вот и до…капывайтесь, это её тут прёт на хрень всякую.       — Роман Фёдорович! — вторила ему Катя. — Я просто хотела поговорить с Петровым, а этот, — она указала пальцем на Пятифана, — начал меня обзывать! Да-да-да!       Лучше всего в сложившейся ситуации было Бяше. Мотая головой из стороны в сторону, переводя взгляд с Катьки на своих товарищей, он думал о чём-то своём и тихо радовался, что завуч-моряк (или, как он сам себя называл, зам-мститель) приводнился здесь не по его душу. Человеком Роман Фёдорович был совсем не плохим, весёлым даже, но когда дело доходило до наказаний, веселье его оказывалось весьма своеобразным. Поговаривали, что в начале девяностых, работая в школе в соседнем посёлке, он кидался в учеников связкой ключей с присобаченным к ней хлястиком или, крутя её в руках, гонял провинившихся раздолбаев по футбольному полю. Как бы то ни было, когда он два года назад пришёл работать в эту школу, Тихонов наконец-то перестал ходить сюда, как к себе домой, обретя верного помощника по наведению дисциплины.       — Та-а-а-ак, ну-ка, дружки-пирожки, амба! Смирнова со товарищи — шуруйте отседа, Пятифанов — турбины запустить, единицу исполнить, ведро взять и на первый этаж отнести.       Ромка, конечно, вполне мог бы вновь ругнуться, но сжал зубы и, исполняя единицу, поплёлся вслед за гордо вышагивавшим по коридору Ганибесовым, освободившимся от тяжёлой ноши. Через несколько секунд катькина стайка сплетниц унеслась в направлении кабинета математики. Разошлись остатки и без того потрёпанной жизнью команды Вольтрона. А за дверью кабинета русского языка и литературы оставшиеся там учителя наконец-то могли поговорить без ненужных свидетелей.       — Ну что, Шандор Иштванович, вот мы и пригодились снова. Вспомним молодость, а? Покажем древнему злу, где раки зимуют?..