Доживём до…

      — Ну что, Шандор Иштванович, вот мы и пригодились снова. Вспомним молодость, а? Покажем древнему злу, где раки зимуют?.. — спросил Касторский, выстукав какую-то мелодию на массивном набалдашнике, что гудел от каждого прикосновения к нему.       Борбели, незаметно для всех спасший свой портфель от участи быть затоптанным бегавшими по коридору и не особо смотревшими по сторонам школьниками, теперь стоял у окна и задумчиво, подобно пушкинскому Петру, смотрел далеко вперёд, вглядываясь в скучковавшиеся дома и будто бы срезая взглядом стремившиеся к небу, вырывавшиеся из-под тесных покосившихся крыш печные трубы. Ещё неделю назад он, профессор Будапештского университета, долгие годы обитавший на кафедре новой и новейшей истории, привычно пугал длиннющими лекциями бедных студентов, уже с самых первых дней наслушавшихся рассказов о преподавателе-монстре от своих старших товарищей и с содроганием ждавших тот момент, когда придётся с ним встретиться лично, занимался излюбленной писаниной, с чувством собственной необходимости рассматривая просьбы журналов, просивших прислать им новую статью, готовил очередной — сколько их было! — сборник своих работ и даже не помышлял о том, что казавшееся незамеченным происшествие в российском посёлке, вряд ли отмеченном хоть на какой-нибудь карте, решит внезапно напомнить ему о не таком уж далёком прошлом. Прошлом, от которого остались воспоминания, достойные многотомных мемуаров, и висевший в шкафу полковничий мундир венгерской полиции с двумя геройскими звёздами на груди…       Следующий урок в этом кабинете должна была проводить Лилия Павловна, а значит, на откровенный разговор без лишних ушей в запасе у затаившихся мужчин оставалась лишь пара минут, пока учительница не вернулась сюда, закончив все свои дела в учительской, и помещение не заполнилось визгами очередного шебутного класса. Ветер, с разгона налетев всей своей бестелесной махиной на окно, громко бухнул — точно призывал не тратить попусту и без того ограниченное время. Борбели, расслабившийся и уже ничуть не похожий на того шарнирного человека, в амплуа которого он предстал перед девятиклассниками, наконец повернулся к Марату Ерминингельдовичу, продолжавшему мерно постукивать по гудевшему набалдашнику, и сочувственно произнёс:       — Неужели они не могли вас не дёргать?..       — Эх, Шандор, Шандор, — улыбавшийся Касторский покачал головой и поднялся с места, — давай начнём с того, что дёрнул себя я сам. Наверху мне лишь намекнули, что будут очень рады помощи, так сказать, ветерана мистического сыска. Но если ветеран по понятным причинам не сможет устроить себе турне в тайгу, у них всегда есть молодёжь твоего возраста на подхвате. А я подумал: что ветерану ещё делать, как не кукуху свою поехавшую на таёжном воздухе проветривать? Для писателей этот ветеран уже давно атавизм… тоталитарного режима, как сейчас время наше называть принято. Что ж ещё остаётся? Вот я и… — Касторский несколько раз кивнул, заменяя этим движением слово «согласился». — Помнишь, как у Сёмы Кирсанова было: «И сердце с поездом спешит в Сибирь, к далёкой стройке»? Примерно таким же манёвром я здесь и оказался. Посёлок этот — место, прямо скажем, оккультное. А когда дело касается чертей да бабаек всяких, то без ветерана уж точно не обойтись. Кто здесь может похвастаться, что ещё с аненербе тяжбы водил?       Вдруг Касторский замолчал и поднял глаза наверх, вперившись взглядом в потолок. За несколько секунд повисшего молчания в его голове галопом пронёсся бешеный, взмыленный табун воспоминаний. Бои на Халхин-Голе. Допросы японских пленных. Кипы документов, проходившие через руки молодого критика, ещё вчера писавшего статью о педагогических взглядах Белинского, а теперь — после одной обстоятельной беседы, обещавшей большие перспективы не только по литературной части, — примчавшегося в бескрайние монгольские степи «для выполнения особо важного задания». Редакция газеты «Героическая красноармейская», к которой он номинально был прикреплён, располагавшаяся в четырёх юртах и большой палатке. Внимательные, пытливые взгляды Жукова и Штерна и тяжёлый, будто свалившаяся на плечи гора кирпичей, взгляд маршала Чойбалсана, что были, как ружья, нацелены на него, когда он рассказывал собравшимся военачальникам о готовности проигрывавших японцев отправить в бой демонических они, полулюдей-полуворонов тэнгу, метающих молнии райдзю и прочих существ, в реальность которых сам не до конца верил. Свирепая морда чудовищного существа, раскрывшего пасть, что искрилась зарождавшимися в ней разрядами, и оставшийся на память об этой встрече ожог в виде расходившихся по левой руке причудливых линий. Победа, сорвавшая планы зарвавшейся военщины, и вывезенные советскими учёными тела брошенных японцами тварей. Первый орден — Красной Звезды — на грудь. Прочно завладевшая сознанием идея: быть может, и наша мифология не просто свод баек боявшихся природы предков, быть может, и на обширных землях нашего Союза найдутся такие существа, что в случае опасности станут полноценными боевыми единицами. Провокация белофиннов и последовавшая за ней война. Лесные духи хийси, заманивавшие красноармейцев в ловушки и давившие их валунами. Вновь допросы пленных, многие из которых были захвачены его — батальонного комиссара (и это в двадцать пять лет!) Касторского — группой. Бесценные документы, переправленные в Москву вместе со скрученной и запертой в прочную клетку девушкой-маахисом. Орден Красного Знамени, полученный в Кремле. Бесконечные поездки по всему Советскому Союзу ради маломальской информации о существах местного фольклора. Первая поимка — попавшаяся неутомимым следопытам кикимора. Грянувшая раскатистым громом Великая Отечественная. Четыре долгих года героической борьбы. И повсюду — следы того, как потусторонние создания в отместку за осквернённые земли расправлялись с фашистами. Захваченные бумаги аненербе. Вручённая без лишнего шума звезда Героя Советского Союза, которую так и не придётся привинтить к мундиру и которую через тридцать лет заменит её трудовая сестра. Победа, звеневшая в ушах московским салютом. Годы, проведённые в Берлине за разбором сохранившихся нацистских документов. И только потом, после сорок девятого года, относительно спокойная, перешедшая на рельсы литературных боёв жизнь именитого критика, всевозможного лауреата и орденоносца…       — Вот и я об этом. — Голос Борбели вырвал Марата Ерминингельдовича из царства собственных воспоминаний. Тряхнув головой, Касторский прищурился одним глазом и переспросил:       — Что?       — Говорю, я ещё молодой и озорной…       — В пятьдесят восемь?       — …в пятьдесят восемь. Меня ещё можно сорвать с места и послать чёрт знает куда, чтобы нечисть из-под земли выкапывать. Но вы-то могли и поберечься.       — Шандор, Шандор, — Касторский вновь покачал головой, словно пытаясь пристыдить этим своего младшего товарища, — знающий человек всегда кому-то нужен.       — Да. Но и вспоминают о знающем человеке тоже только тогда, когда он кому-то для чего-то нужен.       Вновь повисло молчание. В коридоре послышались радостные детские вопли — последние минуты перемены действовали опьяняюще. Договаривалось недоговорённое, заканчивалось начатое, сулило продолжением прерывающееся… У детей впереди — целый учебный день, свободные минуты которого обязательно будут заняты решением проблем вселенского масштаба: как незаметно для учителей покурить в туалете и как развести доверчивых дурачков на деньги, чтобы закатить банкет в столовой? Но у Борбели и Касторского этих свободных минут могло и не быть. А тема, которую они подняли совместными воспоминаниями, не терпела отлагательств и настойчиво — всеми окружавшими мужчин звуками — требовала для себя логического завершения.       — Здесь уже знают о… пропаже? — продолжил разговор Борбели.       Касторский лишь покачал головой и ударил концом трости по полу.       — Кроме милиции — нет. Вернее, скажем так: знания свои никто не афиширует. Дети же пропавшие — из соседнего посёлка были, а не из этого. Версия одна: парень с девушкой на сон грядущий прогуляться по здешнему лесу захотели. Уж какой амур их на своих крыльях туда понёс, я даже представить не могу, но… факт остаётся фактом. Больше их никто не видел. Эх, не зря же писано: «Любовь не только возвышает, любовь пророй нас разрушает». По-моему, исключительно верно. Собственно, когда всё это случилось, в милиции сразу подумали, что вновь повторяется… известная здесь история. — Марат Ерминингельдович свободной рукой почесал затылок и задумался: зачем он растратил драгоценное время на пересказ того, что Борбели наверняка уже было известно. Въедливый характер венгра был залогом того, что он не явился бы сюда, не изучив перед этим всю имеющуюся у него информацию.       — В милиции и подумали — это сейчас две несовместимые вещи, — едко отозвался Шандор Иштванович и сложил руки на груди. — Пожалуйста, всего один пример: по их же бумагам, этим лесным ходокам уже по шестнадцать лет, а раньше, как я понял, пропадали только дети помладше. Да и пропадали они штучно, а не оптом. Может, местным пинкертонам просто работать не хочется — и они решили всё на нечистую силу свалить?       — Не будь в этом деле загадки — и мы были бы тут не к месту, верно, друг мой? Мне думается, что так. Именно поэтому нас втроём сегодня вечером ждут в участке.       — Простите, Марат Ерминингельдович, — произнёс Борбели, выгнув бровь, — может, на радостях, что он позволил мне наконец заняться самопознанием, мой слух немного притупился, и… Вы сказали, втроём?       — Именно так. Как говорится, одна голова — хорошо, две — лучше, а три… три — это уже Змей Горыныч, — усмехнувшись, ответил Касторский. — Такое чудо-юдо не так-то просто одолеть!       — Если сейчас вы говорите о том, о ком я думаю, то все три головы нам одним махом и посрубают.       Пропажа шестнадцатилетних школьников только казалась незамеченной. Переполошившаяся милиция строчила рапорты прямиком в министерство, опасаясь, что новая волна исчезновений накроет вверенную ей территорию. А раз уж теперь стали пропадать и дети из других посёлков, которые волею надменной географии оказались расположенными по соседству с этим — злополучным, — то опасения стражей порядка не были простым паникёрством. И так как многие из них уже всерьёз говорили о вмешательстве нечистой силы, то на самом верхнем верху самые большие (по званиям и по габаритам) начальники, знакомые с неспокойной ситуацией в глухой тайге, посовещавшись, наконец решили сделать то, что должны были сделать ещё очень-очень давно — обратиться к тем, кто уже сталкивался с подобной чертовщиной. Вот только из всех отечественных специалистов на призыв о помощи откликнулся только старик Касторский, которому наскучила пенсионерская жизнь и который решил показать, чего стоит старая гвардия. Отчаявшись, что никто больше не желает устроить себе увлекательную поездку в тайгу, генералы снова посовещались и решили — в лучших исторических традициях — призвать друзей из-за рубежа. Помочь российским коллегам вызвалась венгерская полиция, выдернувшая профессора Борбели с кафедры и поставившая перед ним задачу отыграть в заштатной школе роль учителя. Наконец, по личной просьбе Марата Ерминингельдовича, которому было поручено руководство на месте, мчался в посёлок давний друг венгерского профессора — доктор Отакар Агранат из Чехии. Сегодня вечером это блистательное трио боевых орденоносцев должно отрекомендоваться не вылезавшему из рабочих завалов Тихонову… и заодно, компенсируя тем самым свои особенности поведения, предложить ему годовой запас цитрамона.       Приглушая крики школьников, в коридоре послышался голос Лилии Павловны, пробиравшейся через заполнившую всё пространство толпу. Она успешно почаёвничала в учительской со своей давней приятельницей, преподававшей здесь английский язык, привычно пожаловалась на безмозглую секретаршу директора, поругала мужа, застрявшего в треклятой командировке, и после такого количества выполненных дел очень хотела вернуться в родной кабинет. Тем более, что, дав задание классу, можно было расспросить Касторского, как вели себя её собственные вэшники.       — Шандор Иштванович, напоследок, — произнёс Марат Ерминингельдович шёпотом, снимая в это время плащ Борбели со спинки стула, — вы, пожалуйста, не сильно на детей наседайте. Я прекрасно понимаю, что вам хочется, чтобы они от и до знали всю хронологию Французской революции. Поверьте, мне самому грела бы душу мысль, что мои ученики осилили в один присест все тридцать пять томов Герцена, но… не мною же сказано, друг мой: «На белом свете чуда нет, есть только ожиданье чуда».       Приняв из рук Касторского свой плащ, историк вытянулся — и теперь снова напоминал того шарнирного человека, что несколько минут назад пугал класс своим взглядом. Слова старшего товарища были ему явно не по душе. Об этом ясно говорили переполнившиеся недовольством серые глаза и сошедшиеся к переносице седые брови.       — Марат Ерминингельдович, — практически по слогам произнёс Борбели, как бы подкрепляя словами выражение своего лица, — простите за наглость, но я всё-таки позволю себе напомнить, что я преподаватель, а не учитель, и, в отличие от вас…       Договорить мужчине не дала распахнувшаяся дверь. Вставшую на пороге Лилию Павловну едва не сбили спешившие приобщиться к тайнам русского языка дети, что метеорами рванули вперёд — и теперь уже энергично раскладывали учебники и тетради на своих партах. Остальные, не столь активные, молча толпились за спиной учительницы, покорно ожидая, пока она разрешит им войти в кабинет. Покачав головой, женщина удручённо воскликнула:       — Что за дети! Моторчики, что ли, у вас где-то вшиты? А вы, — обратилась она к стоявшим за её спиной ученикам, — чего стоите? Проходите давайте, нечего тут толкучку устраивать!       — Это классный руководитель девятого «В», — шепнул Касторский, приподнявшись на носках, чтобы достать до уха историка, пока галдевшие дети потихоньку заполняли собой пространство кабинета, — Лилия Павловна Смирнова.       — Вот как? — безэмоционально произнёс Борбели. — С таким «руководством» я прямо сейчас готов уверовать в чудодейственную силу анархии.       — Ну что, Марат Ерминингельдович, — начала подошедшая к шептавшимся мужчинам Лилия Павловна, — как там мои оболтусы? Не вывели вас?       Взгляд женщины переметнулся на стоявшего слева от неё Борбели. Ни имя, ни предмет, который возьмёт на себя новый учитель, директор ей не сообщил, а потому материализовавшийся в её кабинете мужчина, что едва не подпирал головой потолок, представлял собой неразгаданную загадку. Весь его внешний вид буквально кричал о том, что на беседу этот товарищ явно не настроен, но Лилия Павловна за годы работы повидала столько кислых мин и важных физиономий, что подобное гримасничанье не значило для неё ровным счётом ничего.       — А вы, простите, кем будете? — спросила она, поправив очки на носу.       — А я, прощаю, историком буду, — ответил Борбели и повторил жест Смирновой. — К сожалению, лишним временем я не располагаю, поэтому позвольте вас покинуть. Мне ещё владения свои осмотреть надо. Viszontlátásra!       Схватив портфель и шляпу, плотно прижав к себе свесившийся с руки плащ, историк скользнул взглядом по кабинету и, сделав в голове какую-то отметку, зашагал к выходу. Когда его чеканный шаг, отдававшийся эхом бьющихся о пол каблуков, стих, а до звонка оставались последние секунды, Марат Ерминингельдович, продолжая улыбаться, обратился к Лилии Павловне:       — Не откажите в любезности, разрешите старику урок здесь пересидеть. Идти ему сейчас всё равно некуда…       — Конечно-конечно! — ответила женщина, жестом приглашая Касторского вновь занять место за учительским столом.       — Вот и благодарствую.       Звонок залился протяжной трелью.

***

      В это же время, тратя бесценную перемену, разбившийся на стайки девятый «В» направлялся к кабинету математики. Преподавала её в ипостасях алгебры и геометрии Татьяна Анатольевна Нестерова — старшая сестра Ани и сама недавняя выпускница этой же школы. Именно поэтому на её уроках ученики могли получить то, в чём остальные учителя им зачастую отказывали, — понимание. И хотя большая часть вэшников не вылезала из «троек» по геометрии, не было, пожалуй, во всём классе человека, кто шёл бы в двести двадцатый кабинет — царство формул и фигур — без удовольствия.       Если только кто-нибудь не подпортит его по дороге…       — Какой ты всё-таки бессердечный, Петров, — демонстративно вздохнув, произнесла Катя. — Бросил своего верного телохранителя на растерзание злобному морскому волку.       Услышав позади голос девушки, Антон за несколько секунд успел проклясть Бяшу, убежавшего по каким-то очень важным бяшинским делам, всеми известными ему проклятьями. Стоило Роману Фёдоровичу, использовавшему своего тёзку, как коромысло, скрыться из виду, обладатель самой красивой улыбки во всей школе, прогнав скороговоркой какую-то ерунду, побежал следом — и Петров понял, что до кабинета математики ему придётся идти в гордом одиночестве. Но у Смирновой, чей тягучий голос резанул по ушам, явно были другие планы. Обернувшись, молодой человек увидел ухмылявшуюся Катю в окружении её свиты. Теперь право на тяжёлый вздох принадлежало только и исключительно ему. Неужели за три года Смирновой так и не надоело каждый божий день придумывать для него — персонально! — какую-нибудь колкость и режиссировать безупречную в своём исполнении подлянку? Неужели вплоть до самого выпуска она не найдёт себе новую мишень — и все стрелы её змеиной язвительности будут направлены в его, Антона, сторону?       — Блять… — прошипел Петров. В его голове тотчас всплыл образ завуча с ведром, и молодой человек быстро-быстро поводил глазами по сторонам, чтобы удостовериться, что борца со сквернословием поблизости нет. Так как становиться очередным героем речовки про матерщинный пирожок Антону не очень-то хотелось, всеми красочными эпитетами исконно русского языка, что так точно описывали самую суть Смирновой, давившейся в мерзкой улыбке, он наградил девушку в своих мыслях.       — Ах, какие слова мы знаем! — ехидно рассмеялась Катя, прекрасно расслышав всё, что молодой человек пытался скрыть своим шёпотом.       «Как будто сама их в первый раз слышишь, — подумал Антон, прищурившись. — Знала б твоя мать, как ты со своими подружками на переменах общаешься, давно бы тебе в рот хлорку засыпала».       — Смотри, Петров, ещё годик в компании Пятифана — и ты нормально разговаривать вообще разучишься.       — А тебе какое дело? — процедил Антон, выгнав из сознания образ завуча, уже грозившего ему своим зажатым в кулаке ведром. Теперь перед глазами молодого человека была лишь Смирнова в окружении своих подпевал. Ему вдруг показалось, что остальные школьники разом испарились, словно предоставив всё пространство коридора для перестрелки двух враждующих шаек, как в каком-нибудь махровом вестерне. Вот только одна из этих шаек была явно в меньшинстве и на победу могла рассчитывать разве что с божьей помощью. — Чего ты ко мне опять пристала? Сейчас небось побежишь к Лилии Павловне и нажалуешься, что Петров тебя обматерил, да?       — Нет, девочки, ну вы посмотрите на него! — Катя всплеснула руками и помотала головой из стороны в сторону, стараясь встретиться взглядом с каждой из подружек. — Я, значит, с ним просто поговорить хотела, а он мало того, что оскорбил, так ещё обвиняет попусту!       — Просто поговорить? — переспросил медленно закипавший юноша. — Ничего, что для меня все твои «просто поговорить» заканчиваются у директора?!       И вот эту девушку он несколько минут назад пытался, переборов самого себя, пожалеть? Все свои мысли на уроке литературы Антону теперь хотелось списать на помутнение рассудка. Нет, к Кате можно относиться только так, как она сама того желает, показывая это всем своим поведением, — ненавидеть. Неужели кто-то стал бы ежедневно портить человеку настроение, чтобы вызвать в ответ какие-то другие, отличные от ненависти и презрения, чувства? Петрову казалось, что в отношении друг к другу они со Смирновой схожи до степени смешения, как выражался его отец. Знать же, что на самом деле творилось в душе и сознании девушки, он просто-напросто не мог. Не мог читать посвящённых ему стихов с идеально подобранными рифмами. Не мог читать закапанных слезами записей в дневнике. Не мог видеть тех фантазий, напоминавших сцены из прочитанного романа, что этой ночью занимали голову Кати.       Не мог. Но он видел саму Катю — и каждое её действие всё глубже и глубже закапывало в землю даже возможность хорошего к ней отношения. Антону вспомнился недавний урок географии. Учительница — статная женщина с короткой стрижкой, вышагивавшая по школе походкой королевы — решила устроить детям внезапную самостоятельную работу, к которой, впрочем, никто не стал бы готовиться, даже если бы знал о ней. Уже предчувствуя в дневнике очередного «лебедя», как любил говорить их школьный биолог, Антон пытался вспомнить хоть что-то, о чём учительница рассказывала на прошлых уроках. Но на ум так ничего и не приходило. Чтобы, как последний раздолбай, не сдавать листок пустым, Петров схватил ручку и был готов написать какую угодно отсебятину, только бы избежать столь откровенного позора. Ведь учительница явно не упустит возможности отчихвостить нерадивого ученика, сказав своим солдафонским тоном: «Решетников ты, а не Петров, господин художник!» В тот самый момент, когда ручка уже упёрлась в бумагу, молодой человек услышал чей-то шёпот. Учительница зашла в кабинетную подсобку — и Катя, пользуясь этим, пыталась привлечь к себе внимание Антона.       — Петров! Пссс! Эй, Петров!       — Чего? — недовольно спросил Антон. Стоило только сносной мысли прийти в голову, как Смирнова её тотчас спугнула.       — Какой вариант?       — Второй. А… тебе зачем?       — Зачем-зачем! Помочь хочу!       — В см-м-мысле? — оторопев, спросил Антон. Уж чего-чего, а предложения о помощи от Кати он никак не ожидал. Впрочем, подсознание, тотчас после слов Смирновой ушедшее в глухую оборону, стало отчаянно вопить: «Не верь! Не верь ей!» — Кать, ты не заболела?       — Э, харэ трындеть! — буркнул сидевший неподалёку Рома. — Мы тут вообще-то думать пытаемся. Ну… — Пятифан посмотрел на своего соседа, который благополучно заснул, успев вывести на листе только своё имя. — Этому уже нечем, а я пытаюсь!       О чём именно Рома пытался думать, Петров знал не хуже его самого. И это уж точно была не география. Но вот голову самого Антона сейчас занимала именно она. Она и неожиданное спасение в лице Кати. Подсознание, смирившись с тем, что предостеречь хозяина всё равно не удастся, замолкло. Учительница продолжала копошиться в подсобке, а это значит, что ещё есть время принять протянутую руку помощи. Правда, протягивавшая её девушка, видимо, уже поспешила изменить своё решение. Вздёрнув носик, она хмыкнула и отвернулась.       — Ну и пожалуйста! Вот и помогай после этого людям, да, Анечка? — спросила Катя у своей соседки. Нестерова осторожно кивнула, не совсем понимая, о чём идёт речь — слишком занятая своими ответами, она прослушала весь разговор.       — Нет-нет, Кать! — Антон сказал это слишком громко и вжал голову в плечи, поймав на себе несколько взглядов. Собравшись с силами, он продолжил: — Мне… мне… мне нужна твоя помощь.       — Хм… — Смирнова хитро улыбнулась, но никто (на свою же удачу) не увидел этой улыбки. — Ну ладно, так и быть. Твоё счастье, Петров, что я добрая и совсем-совсем не обидчивая. На, держи.       Катя вновь повернулась в сторону Антона и протянула ему какую-то бумажку. Убедившись, что учительница всё ещё не собиралась выходить из подсобки, молодой человек привстал со стула и короткими перебежками, стараясь ступать как можно тише, добрался до места Смирновой. Довольная собой девушка вложила бумажку в его руку и лёгким движением загнула его пальцы, вогнав в краску и Антона, и себя. Вредное и дотошное подсознание Петрова вновь приготовилось вопить, почувствовав повышение градуса подозрительности всей этой аферы, но было уже слишком поздно.       — Это мои ответы… Только ты их не сдавай. Когда урок закончится, просто отдай этот листочек мне. Понял? — спросила отвернувшаяся, чтобы не выдавать саму себя, Катя.       — Сп-п-пасибо, — промямлил Антон в ответ и поспешил обратно.       Не слишком задумываясь над тем, что было написано на той бумажке, Петров с точностью до запятой переписал оттуда всё — и на следующем уроке географии ожидал свою заслуженную «пятёрку». Всё это время он думал о неожиданном поведении Смирновой. Быть может, Катя и впрямь захотела наладить их отношения таким поступком? В тот день она даже приветливо помахала ему рукой. Вот только взгляд учительницы географии сразу потушил все светлые мечты молодого человека.       — Антон Борисович. — В моменты особого напряжения учительница любила обращаться к Петрову по имени-отчеству и на «вы». Но что бы она ни сказала дальше, такое обращение всегда звучало в её речи, как издёвка. — С вами, наверное, родители вплотную половым воспитанием занимаются, да?       — Че-че-чего? — переспросил Антон, распахнув глаза так, что веки своим движением могли бы запросто сбросить с его носа очки. По классу пополз мерзкий шепоток, а это не предвещало ничего хорошего.       — Это я у вас спросить должна, чем же вы таким пользоваться привыкли, что к предприятиям отраслей «авангардной тройки» относите… Баковский завод. Вы развитие хозяйства часом с демографической проблемой не перепутали, нет?       Умудрённые опытом (преимущественно — чужим), когда-то находившие в спальнях родителей изделия, производимые этим заводом, просто влекомые желанием посмеяться, но ничего толком не понявшие школьники в одну секунду превратились в табун ржущих лошадей. Антона будто обухом по голове ударили. Пальцы, которыми одноклассники тыкали в его сторону, вдруг представились юноше крестами, на которых его сейчас будут распинать, не давая умереть легко и постоянно перевешивая с одного на другой. Руки Петрова машинально сжались в кулаки…       — Так вот о чём ты думаешь! — сквозь смех произнесла Катя, для пущей убедительности ударив рукой по парте. — Мало тебе школьниц по коридорам зажимать, да, извра…       Тогда её слова заглушил очередной взрыв смеха. Сейчас же они стояли в полной тишине. Антон, оказавшийся в плену воспоминаний, вспомнил о том, что с ним разговаривает реальная Катя, а не её отложение в памяти, только тогда, когда она с претензией на нравоучение произнесла:       — Вести себя получше нужно — и не будет тогда никаких проблем.       — Пересекаться с тобой поменьше нужно — и тогда точно никаких проблем не будет, — ответил Антон, тряхнув головой. Всплывшие в памяти очертания кабинета географии растаяли так же, как и фигура Ганибесова несколько минут назад. — Это и вас касается… девочки.       Молодой человек попытался повторить интонации Смирновой, но быстро понял, что ничего из этой затеи не выйдет, а потому лишь развернулся и зашагал к кабинету математики. Вздрогнувшая Катя с удовольствием бы перемыла косточки этому наглецу (не забыв при этом десять раз извиниться перед ним в своих мыслях), но послышавшиеся в дальней части коридора гулкие шаги, схожие с теми, что предшествовали сегодня фееричному появлению историка, заставили её вместе с подружками подорваться с места и буквально залететь в кабинет, всего на несколько секунд опережая разразившийся трелью звонок.