Доживём до…

      На фоне всех остальных уроков, под конец которых учителя обычно доводились до белого каления и едва сдерживали себя, чтобы не начать швыряться в учеников всем, что попадётся под руку, — алгебра была просто райской идиллией спокойствия и тишины. Шебутным девятиклассникам совсем не хотелось донимать своими выходками молодую учительницу. Даже Бяша, традиционно впадавший в спячку при каждом удобном случае, отчаянно боролся со сладкоголосым Морфеем, пытавшимся увлечь его из царства формул в царство снов. И он, и Рома, и любой другой ученик их класса — все знали, что в школьном террариуме единомышленников бедную Таню готов был сожрать чуть ли не каждый его обитатель, и особенно Лилия Павловна, из чьего класса девушка сама выпустилась несколько лет назад. По сей день Нестерова-старшая помнила, как зверствовавшая женщина засыпала её цитатами из Крылова, главным знатоком которого считалась, и беспощадно разносила, если нерадивая ученица не могла ответить, из какой басни взят тот или иной отрывок. Помнила это и Лилия Павловна, крайне возмущённая тем, что отчихвощенную вчера девчушку она сегодня должна звать своей коллегой. А потому отыгрывалась на пугливой Ане, топя её в бесконечных «тройках», и неустанно повторяла дочери, что с семейством Нестеровых водиться не стоит. Теперь Катя лишь послушно кивала, а ведь ещё в начале года пыталась защищать подругу.       В тот день раздражённая чем-то Лилия Павловна сидела в гостиной, обложившись тетрадями. Телевизор привычно завывал до одури нудными голосами не влезавших в пределы экрана чиновников. Свистел, угрожая разорваться прямо на плите, поставленный недавно и уже благополучно забытый чайник. Старенькие половицы, помнившие ещё Леонида Ильича, устало скрипели даже от дуновения ветра, пробиравшегося — вместе с полоумными осенними мухами — через раскрытое окно. Казалось, весь дом сопротивлялся опускавшейся на посёлок пелене сумерек, но делал это с привычной русской ленцой, не особо возражая против очевидного поражения.       — До девятого класса дожили, а «жи-ши» до сих пор через «ы» пишут! — возмущалась Лилия Павловна, орудуя ручкой в ученических тетрадях. — Объясняешь им, объясняешь — всё без толку! Чинуши толстомордые развалили образование, наплодили бестолочей, а учителям, как всегда, за этот бардак отвечать!       Катя украдкой наблюдала за матерью из-за дверного косяка и думала, стоит ли сейчас подходить к ней с вопросом, который так хотелось задать. На сегодняшнем уроке литературы Лилия Павловна вызвала Аню наизусть читать стихотворение, прекрасно зная при этом, что Нестерова была отнюдь не Цицероном и выступать перед целым классом всегда побаивалась. Но в этот раз всё пошло не по плану учительницы. То ли девушка решила перебороть свой страх, то ли ей просто надоели низкие оценки, которых удостаивалось её «красноречие», но стихотворение она прочитала без единой запинки. Аня уже начала мысленно хвастаться родителям первой за долгое время «пятёркой» по литературе — и в упоении совсем забыла, что для сильной Лилии Павловны, как завещал её любимый баснописец, бессильный ученик всегда будет в чём-то да виноват. Сославшись на неправильные интонации и неверное истолкование текста, учительница влепила Нестеровой «тройку» — и отправила огорошенную столь явной несправедливостью девушку на место.       В очередной раз посмотрев на Лилию Павловну, наносившую грозным остриём ручки удары по грамматическим ошибкам, Катя юркнула за своё укрытие и сцепила руки в замок. Из головы никак не выходил образ расстроившейся подруги. «Надеюсь, мама меня послушает», — подумала девушка, вновь высунувшись из-за косяка. Волнение, завладевшее ей ещё тогда, когда она спускалась по лестнице, обдумывая разговор с матерью, легко мог объяснить любой, кто знал Катю больше пяти минут. Она никогда ни за кого не заступалась, а только пакостничала и подставляла одноклассников перед Лилией Павловной. Она радовалась и мерзко хихикала, видя, как сжимается под учительским прессом очередной неудачник. Одним своим видом она портила настроение на месяц вперёд. А теперь ей предстояло защищать перед матерью ученицу, которую та на дух не переносила. Быть может, младшая Смирнова никогда бы и не решилась на такой отчаянный шаг, если бы её не подстёгивали недавно переписанные в дневник слова из раскрытой на столе маминой книги: «Ни на что не годится тот, кто годится только для себя». Кому они принадлежали, книга не сообщала, и девушка, решив выяснить это позже, только подчеркнула растянувшееся в строку предложение двумя красными чертами. Сегодня ей предстояло доказать, что годится она не только для себя.       Катя догадывалась, чем может обернуться такая внезапная и вызывающая смелость. Наверняка мать станет причитать о том, как много сил потратила на её воспитание и ничего не получила взамен. Всякий раз, стоило подобным речам замаячить на горизонте, девушке казалось, что к ним она давно привыкла, ведь самое страшное — однажды залепленная матерью пощёчина — уже позади, и страху ради простого приличия пора бы прекратить сжимать её сердце. Но всё это оказывалось банальным самообманом. Как бы Катя ни храбрилась, после каждой новой порции перемешанных с причитаниями нравоучений она чувствовала себя разбитой и опустошённой, о чём знал, впрочем, разве что её видавший виды дневник.       — Екатерина, это что ещё за прятки такие? — вдруг спросила Лилия Павловна, заставив дочь вздрогнуть и прикусить губу. Кате жутко не нравилось, когда её мать в раздражении сбивалась на колючий, царапавший сердце ядовитыми когтями официоз. По-школьному строгое «Екатерина», звучавшее в домашней обстановке, которой куда больше подходили ласковые «Катеньки» и «Катюши», заставляло девушку морщиться. Но могла ли она предположить в тот день, что уже через пару месяцев мама вовсе перестанет обращаться к ней иначе? — Выходи оттуда, хватит с косяком обниматься!       — Ой, мам, прости, — виновато произнесла обнаруженная Катя, показываясь в проёме. — Я подумала, ты занята, и не стала тебя отвлекать…       — Было бы от чего, — возмущённо отозвалась Лилия Павловна и откинула испещрённую пометами тетрадь на край стола. Женщине ужасно хотелось хоть на минуту забыть про всю эту макулатуру и посидеть в тишине, чтобы чьи-то грамматические ошибки и запятые, разросшиеся по тексту, как грибы после дождя, не занимали и без того перегруженную информацией голову. Разве о многом она просила? — Грамотеи! Пятифанов, вон, даже свою фамилию нормально написать не может. А тетрадь краснее, чем задница после ремня! Ошибка на ошибке! И на что он только рассчитывает? Да с такими оценками ему и последнее ПТУ не светит!.. Ох… Нет сил моих больше.       Резким движением женщина сняла очки и ухватилась пальцами за переносицу, слегка массируя её. Была бы возможность бросить всё и хоть на неделю уйти в отпуск, Лилия Павловна обязательно бы ей воспользовалось. Ведь даже лето, на которое весь педсостав школы обычно разбегался, как растревоженная колония муравьёв, она провела в душном кабинете, утопая в спускаемых сверху бумагах. Нервы учительнице трепали все кому не лень: районные чиновники, со своих мягких кресел лучше знавшие, как и чему учить детей, председатель сельсовета Благодатов, живший по чеховскому принципу «как бы чего не вышло», Тихонов, собиравший информацию для отчётности о проблемных детях, и наконец сами дети, которых Лилия Павловна готова была записать в проблемные всем классом. Отдохнуть от них просто не получалось. Отдушиной была разве что Катя, да и с ней в последнее время приходилось проводить воспитательные беседы. Шутка ли — однажды она вернулась домой за полночь, заставив мать весь вечер просидеть у телефона, чтобы в случае чего сразу звонить милицейским лентяям. Слишком свежи ещё были в памяти события, связанные с пропавшими детьми, и как бы Лилия Павловна ни корила дочь, она меньше всего хотела когда-либо узнать, что с Катей приключилась беда. И потому, ведомая горячей родительской любовью, помноженной на обострившуюся тревогу, женщина, вопя, как сирена гражданской обороны, целый час отчитывала стушевавшуюся девушку, которая ещё недавно искренне радовалась компании подружек, хотя бы на день забывших о своих сплетнях, и плела вместе с ними венки из одуванчиков.       — А я с тобой как раз насчёт оценок и хотела поговорить, — сказала Катя, подсаживаясь к матери. Лилия Павловна отняла пальцы от переносицы и удивлённо посмотрела на дочь.       — Только не говори, что и ты поплыла, — вымученно произнесла женщина. — Неужели я просмотрела?       — Что? Конечно нет! Как ты могла такое подумать! — демонстративно надувшись, ответила Катя. Такой приём обычно мог разжалобить Лилию Павловну. Обычно. Но не сейчас.       — А ты щёчки-то сдуй, милая. Из-за кого мне в прошлом году пришлось перед биологом краснеть, скажи на милость?       «Ой, ну конечно, ты мне этого крота Епанешникова теперь до конца жизни припоминать будешь! Подумаешь, была бы "четвёрка" в четверти! Так нет же, нужно было панику развести, как будто из-за этого на наш посёлок завтра метеорит грохнется. Да и кто там перед кем краснел. Он как тебя видит, каждый раз от страха прозревает, слепошара», — подумала Катя. Она прекрасно знала, что мать тряслась за её оценки больше неё самой, усматривая в них показатель своей собственной работы. Графу с фамилией дочери в классном журнале Лилия Павловна просматривала с особой тщательностью. Стоило только привычной «пятёрке» попасть под сомнение, как она тотчас неслась к учителю, предмет которого угрожал подпортить Кате идеальный во всех отношениях табель, и, давя на кого авторитетом, а на кого просьбами и увещеваниями, добивалась для дочери стабильности отличных оценок. Классе в шестом Катя ещё могла порадоваться такой горячей заботе со стороны матери, но чем сильнее она давала крен в сторону бесконечного морализаторства, тем охотнее девушка была готова от неё отказаться вовсе. Правда, как и всегда, переломать себя через колено она так и не смогла, а потому высказывала жалобы только своему дневнику да подружкам-сплетницам.       — Мама, да он же… он… Ты же знаешь, что я ему просто не нравлюсь.       — Ох, страдалица! — буркнула Лилия Павловна и потянулась за очками, которые положила на одну из тетрадей. Продолжать разговор о «весёлом» биологе, из-за которого в прошлом же году пришлось менять журнал — подумав, что перед ним лежит дневник, он накатал гневное послание родителям Бяши прямо на странице русского языка, — ей совсем не хотелось. — Ладно, что там с оценками?       — Ну-у-у-у, — протянула младшая Смирнова, — скажи, пожалуйста, п-почему ты сегодня поставила Ане «тройку»?       — Вот оно что, — Лилия Павловна усмехнулась, и от этого её смешка Кате вдруг стало не по себе, — за подружку заступиться хочешь? Не знала, Екатерина, что ты в адвокаты подалась.       — Но, мама, ты же сама нам всегда говоришь, что нужно быть честными и справедливыми, — последние слова Катя произнесла в точности, как Лилия Павловна, и тихонько ойкнула, надеясь, что она не сочтёт это за попытку её спародировать.       — А я, по-твоему, поступила несправедливо?       — Нет-нет, мама, я не это имела в виду! — Девушка замахала руками. Как нарочно, именно в этот момент помехи в телевизоре прервали убаюкивавшую болтовню, чайник умолк, помнившие Брежнева половицы, вдоволь наскрипевшись, успокоились, и секунды молчания теперь казались долгими часами пытки тишиной, о которой Катя вычитала в каком-то журнале. — Но если бы я…       — Ты? — переспросила Лилия Павловна. — Хм, дорогая моя, а с каких это пор у нас ты решаешь, какие оценки я должна ставить своим ученикам? Сама-то сильно бы отличалась от Нестеровой, если бы я тебя не гоняла, если бы не просила за тебя, м?       Катя широко распахнула глаза и приоткрыла рот, застыв, как истукан, перед нахмурившейся матерью. Неужели она думала, что все полученные дочерью оценки — исключительно её заслуга? Как же тогда быть с одним из самых внушительных читательских формуляров в школьной библиотеке, в котором значились едва ли не все имевшиеся там книги? Куда деть бесчисленные грамоты олимпиад и всевозможных конкурсов, переполнявшие шкафчик над письменным столом Кати? А идеально выполненное к любому уроку домашнее задание? А готовность ответить на любой вопрос любого учителя? А похвальные листы, вручаемые девушке каждый год?.. Конечно, Катя не считала себя вундеркиндом, но и сомневаться в собственных знаниях ещё никому не позволяла. Потому-то столь неожиданный удар, нанесённый человеком, от которого Смирнова меньше всего могла его ожидать, моментально выбил её из реальности. Лилия Павловна, войдя в раж, продолжала разглагольствовать о том, что негоже отличнице заботиться об оценках троечницы, упрекала дочь за дурные знакомства, жаловалась на недостаток воспитания, а девушка продолжала пялиться в одну точку и пыталась переварить произошедшее. Наверняка подобная беседа, заведи её с любым другим вэшником, не отвлекла бы его от куда более важного ковыряния в носу или пририсовывания рогов к портрету Пушкина в учебнике литературы. Лилия Павловна — и все остальные учителя в унисон с ней — очень часто, как бы подчёркивая собственную важность, любили напоминать подросткам, что оценками те обязаны не своим знаниям, а их, учителей, жалостью и нежеланием портить школе показатели. Но Катя никогда не нуждалась в таком великодушном снисхождении. Её оценки, если не считать буксовавшую биологию, с которой действительно приходилось разбираться Лилии Павловне и на «четвёрки» за которую Катя могла согласиться, были в остальном безупречны — и девушка справедливо, как ей казалось, относила их к собственным достижениям. А теперь…       — Ишь, заступница! Ещё раз выкинешь такое — с подружками своими вообще видеться не будешь! — продолжала возмущаться женщина.       — Мама, ч-что я сделала? — прошептала Катя. — Я же просто… просто…       — Своих забот мало — так ты чужими нагрузиться решила, да?       — Я думала…       — Всё, не хочу больше ничего слышать! — отрезала Лилия Павловна и, словно подтверждая свою решимость, рассекла воздух ладонью. — Марш в комнату!       Незаметно для матери сжав руки в кулачки, Катя буквально подорвалась с места. Через секунду под её ногами жалостно заскрипели старые ступеньки, заставив Лилию Павловну высунуться из гостиной и поднять глаза к лестнице. Покачав головой, женщина устало вздохнула и поплелась на кухню, сопровождаемая скрипом вновь потревоженных половиц. Несколько выпитых кружек чая быстро навели её на мысль, что на Катю она сорвалась безо всякой причины. В конце концов, за плохие оценки Пятифанова и компании, которые так раздражали учительницу, бившуюся с этой самой компанией уже не один год, девушка точно не могла отвечать. И хотя желание извиниться перед дочерью стремительно овладело Лилией Павловной, зайти к ней она решилась только тогда, когда посёлок, завыв стаей бродячих собак, утонул в непроглядной тьме. Учительница осторожно, стараясь не шуметь, приоткрыла дверь и прошла в комнату. Катя лежала на кровати, накрывшись с головой цветастым одеялом, из-под которого виднелись лишь кончики её распущенных волос. Свет в комнате был потушен, как и причудливый ночник, деливший с будильником место на небольшой тумбочке. Пару минут Лилия Павловна молча смотрела на дочь, но так и не смогла понять, спит она или нет. В воздухе привычно висел химозный клубничный запах, который, надо сказать, женщине вовсе не нравился — слишком уж раздражал нос. Но сейчас ей было не до него. Положив руку на изголовье кровати и сосредоточив взгляд почему-то на допотопном медведе, Лилия Павловна тихо произнесла:       — Ох, Катенька, ты уж прости меня, наговорила я тебе всякого… Всё обалдуи эти. И так нервы на пределе, а они… Да и бог с ними. — Женщина покачала головой. Скользнув взглядом по кровати, она решила, что дочь всё-таки спит, а потому не услышит её следующих слов. Но даже так они дались ей с большим трудом: — Поставлю я Ане твоей «пятёрку», поставлю. Эх, нет, ну точно в отца, он у тебя и мёртвого уговорит… Ладно, деточка, спи. Спокойной ночи…       Кивнув самой себе, Лилия Павловна направилась к выходу. Катя, естественно, ещё и не думавшая засыпать, хотела было подскочить и броситься матери на шею — долго злиться на неё девушка не могла, — но быстро остановила себя, решив, что обязательно сделает это завтра утром. Она зажмурилась от радости, осознавая, что всё-таки смогла помочь подруге, о чём непременно расскажет ей в школе.

***

      Теперь же такой мирный исход Кате мог только сниться. Влетев в кабинет математики, девушка шумно плюхнулась на своё место и тотчас поймала на себе удивлённый взгляд учительницы. Если накинуть Ане десяток лет, перекрасить волосы в чёрный и постричь их под каре, а после нацепить на нос большие скруглённые очки, то отличить её от старшей сестры, которая сейчас застыла с указкой в руке, не смогла бы даже Смирнова. Сёстры Нестеровы удивительно походили друг на друга и внешностью, и характером — обе пугались любого шороха, обе готовились умирать, обнаружив заложенность носа, обе водили знакомства с двумя-тремя людьми, обе любили сидеть в скверике за сельсоветом и посвящать в свои тайны стоявший там гипсовый бюст дедушки Калинина со сбитым носом, который давно стал мишенью голубиного бомбометания. О чём, к их счастью, никто не знал…       — Б-боже, девочки, что случилось? — спросила Таня, переводя взгляд с сестры на Катю и с Кати обратно на сестру. — Всё в порядке?       Аня — на удивление подруги — только хмыкнула и отвернулась, вытаскивая из рюкзака учебники и пенал. Заметив промелькнувшую на лице учительницы печаль и быстренько записав в мысленный список дел пункт «Расспросить Аню про сестру», староста решила взять дело в свои руки. Быстренько состряпав в голове очередную байку — не рассказывать же, что причиной разгона до скорости света стали шаги историка, — она поднялась с места, чтобы отдать старшей Нестеровой классный журнал и расслабленно произнесла:       — Не волну-у-уйтесь, Татьяна Анатольевна. Просто кое-кто… — Взгляд девушки моментально устремился в сторону задних парт, и Антон почувствовал его на себе даже через воздвигнутую стену из раскрытого в середине учебника. — Кое-кто не подготовился к вашему уроку и очень хотел списать у нас наши ответы. Да-да-да. Тако-о-о-ой настырный, прицепился, как клещ, и проходу не давал! Представляете? Ну мы с девочками, естественно, отказались, а он…       — Да не так всё было! Я… — вдруг вскрикнул Антон и тотчас осёкся. До него дошло, в какое положение он поставил себя этим внезапным окриком. Теперь катина байка, шитая белыми нитками, выходила как бы правдивой, а он в глазах учительницы превращался в отпетого раздолбая, готового угрожать одноклассницам, чтобы списать у них домашнюю работу. Впрочем, доля правды во всём этом была — к уроку Нестеровой Антон действительно не подготовился, вместе с Олей потратив весь вчерашний вечер на добивание телевизора приставкой. Но это могло бы остаться их тайной, не вылези Катя со своими умопомрачительными историями. Совершенно случайно выдавшая его девушка расплылась в улыбке, поняв, что своим блефом попала точно в цель.       — Антон? — спросила ещё сильнее удивившаяся Таня. — Так это ты не готов?       Вместе с учительницей на молодого человека уставился весь класс. Видимо, когда Смирнова оказывается рядом, он просто не может не стать объектом всеобщего внимания. Прямо как сейчас. Ей даже и не нужно ничего толком говорить — облажавшийся парень всё сделает сам и собственноручно выставит себя полным идиотом. А так как Катя была рядом практически каждый день — периодически на идеальную во всех отношениях девушку всё-таки нападала болезнь, и она вынуждена была оставаться дома, несказанно радуя этим одноклассников, — то сеансы самопозора на потеху классу Антон мог устраивать регулярно. Переведи он это дело на рельсы капиталистических отношений, разбудив в себе страсть к предпринимательству (ведь научилась же Смирнова извлекать прибыль из владения журналом!), и в скором времени Оля бы точно объездила все «Диснейленды» мира.       — Ну-у-у же, Антон, признайся, — протянула Катя, хитро прищурившись. Если бы у Петрова была возможность безнаказанно зарядить девушке в глаз заточенным карандашом, что лежал справа от него, он бы обязательно ею воспользовался. Но если он посмеет даже замахнуться на старосту, очередной привод к директору под конвоем главного школьного воспитателя ему обеспечен. Поэтому оставалось лишь сидеть и гневно сжимать кулаки подобно крабу из недавно прочитанной книжки, который, когда кто-то наклонялся над ним, «с грозным бессилием» выставлял свою клешню. — Или ты не знаешь, что взрослых нельзя обманывать?       «И это говорит Катя, — подумал Антон. — Сама же только и делает, что врёт всем подряд».       Вперенные в молодого человека взгляды словно призывали к активным действиям. Несколько раз крутанув головой, он вздохнул и обречённо — точно перед оглашением смертного приговора — произнёс:       — Да, Татьяна Анатольевна, я не готов. Можете поставить мне «двойку». Она, — Антон, прищурившись, посмотрел на Катю поверх своего укрытия, — ведь этого добивается, да?       Но беспощадного разгрома, на который уже настроился молодой человек — ведь любой учитель, даже самый добрый, может превратиться в разъярённого зверя, учуяв хотя бы намёк на неуважение к своему самому нужному и самому важному предмету, — не последовало. Старшая Нестерова лишь улыбнулась и покачала головой. Подойдя к Кате и забрав из её рук журнал, она сказала:       — Мог бы просто подойти перед уроком и сказать мне об этом. Я бы тебе всё объяснила.       — Что?! — возмутилась Катя. Для пущей убедительности девушке оставалось лишь топнуть ногой, но учительница вряд ли бы оценила такое музыкальное сопровождение её тирады. — И вы его даже не накажете? А если это войдёт у него в привычку? Он теперь будет нас перед каждым вашим уроком зажимать?       — Катя, садись, пожалуйста, — мягко, но с явными нотками приказной настойчивости в голосе произнесла Таня, рукой указав ученице на её место, где продолжала странно кукситься Аня. — Антон, выходи к доске. Давай мы с тобой разберём то, что я вам давала на дом. Но это только на первый раз. Договорились?       Катя, недовольно цыкнув, важно продефилировала к парте, не забыв наградить Антона, засобиравшегося к доске, не самым культурным жестом. Веских причин оттопыривать средний палец у неё не было, и потому девушка тут же отвесила себе мысленный подзатыльник. Хмурый Петров, наверняка сейчас поносивший одноклассницу на все лады, прошёл мимо неё, на ходу ища заданный домой номер, и Смирнова, словно отдав контроль над своим телом роящимся в голове сокровенным мыслям, протянула руку вперёд — совсем как тот краб, про которого минуту назад думал Антон. Застыв в таком положении, Катя несколько раз сложила ладонь в кулак, будто пытаясь схватить что-то недосягаемое, и опустила руку, уставившись на исчирканную поверхность парты. Аня, заметив странные телодвижения подруги, перестала гримасничать, но так и не нашла в себе решимости расспросить Катю, за что она сейчас пыталась схватиться.       Урок, начавшийся (как и всё сегодня) столь сумбурно, всё-таки решил пощадить нервы бедной учительницы и не стал радовать её новыми эксцессами. Разве что Рома с Бяшей так и не явились в кабинет, заставив Антона предположить, что первый всё-таки угодил в пресловутый ганибесовский зиндан, а второй попался при попытке освободить товарища. Как бы то ни было, до конца урока, расквитавшись с несчастными примерами, молодой человек сидел молча и совсем не обращал внимания на те взгляды, что, как бумажные самолётики, порой врезались в него.

***

      — Всё, вот ваше ведро, вот я, а вот моё обещание, что материться при вас я больше не буду. Довольны? — спросил Рома, с грохотом поставив упомянутое ведро прямо у ног завуча. От удара об пол часть воды выплеснулась за бортик и плюхнулась на туфли Ганибесова.       — Эх, Ромочка, Ромочка, голова, как пробочка, ты ж своими матюками мне всю школу к такому индейскому поведению совращаешь. Скоро хуже нашего будете. А на флоте матрос без мата — это как ты без трусов: неудобно, неинтересно и педерастией попахивает, — ответил завуч, переводя взгляд с мокрых носков своей обуви на недовольное лицо ученика, что был явно не в восторге от принудительной работы коромыслом.       — Странные у вас сравнения, конечно, — буркнул Пятифан, выгнув бровь.       — Ты давай суть улавливай!       Хотя Роман Фёдорович и был чуть ли не всю жизнь связан с заботами о воспитании подрастающего (и уже подросшего, но не повзрослевшего) поколения, он никак не мог назвать себя образчиком прилежности. Были и на его веку ситуации, за которые приходилось краснеть даже много лет спустя, стоило им неожиданно, безо всякой на то причины всплыть в памяти. Но вот борьбу за сплошную дисциплину и против разгула демократии он всегда — ещё в бытность свою секретарём комитета комсомольской первички — вёл рьяно, не забывая про собственные огрехи, но и не бравируя ими. Памятный ему уклад школьной жизни неумолимо рушился, положение учителя становилось всё более шатким, но гордо звавший себя ретроградом Ганибесов продолжал настаивать на его безусловном авторитете, своим примером всячески пытаясь этот самый авторитет продемонстрировать. И как бы начальство, заводя изломанную внутри шарманку о правах детей, ни заваливало его бесконечными упрёками в «педагогическом мракобесии», мужчина оставался собой, продолжая наводить порядок во вверенной ему школе. Быть может именно поэтому — за его непреклонную самостоятельность — Пятифан и питал к нему то странное уважение, природу которого до сих пор не мог объяснить. Пока другие учителя, по десять раз на дню переобуваясь в воздухе, старались подстроиться под веяния времени, этот непробиваемый броненосец упрямо шёл вперёд, грозя расставленными в разные стороны орудиями всем, кто усомнится в верности его маршрута.       — В общем, карасиус пятифанус, слухай сюда: ещё раз уличу тебя в такой любви к родному языку — будешь у меня пожизненно в наряде, понял? Ещё и подружку твою привлеку. Языком-то при ней ты хорошо чешешь, вот и узнаем, как с русалкой управишься.       — Эт кто подружка? — переспросил Рома. — Катька, что ль?       — Ну не дядька ж, — ответил Ганибесов. Именно в этот момент, разгоняя шатавшихся по коридору школьников, зазвенел звонок. Ещё раз посмотрев на свои туфли, завуч махнул рукой. — Всё, матерщинник-рецидивист, топай давай. А мне тут ещё большая приборка светит.       Когда Пятифан ушёл, стараясь даже в мыслях не пропускать ни одного нецензурного слова — мало ли, в кармане у завуча окажется какой-нибудь приборчик, который эти самые мысли читает, — Роман Фёдорович опустился на колени, вытащил из кармана пиджака тряпку и опустил её в ведро. Конечно, отмывать грязные плинтусы, — а именно это и собрался делать завуч, — должна была уборщица, но Ганибесов решил пожалеть старушку, живой памятник истории, и в наряд на работы назначил самого себя. Отжав тряпку, он принялся водить ей туда-сюда по плинтусам, периодически возвращая орудие своего труда обратно в ведро и начиная всё с самого начала. Отвлечься от столь важного дела его заставили раздавшиеся через несколько минут шаги на лестнице. Роман Фёдорович поднял голову — и увидел спустившегося на первый этаж высокого седого мужчину в сером двубортном пиджаке, который, судя по сосредоточенному взгляду, был поглощён самим собой. Вдруг Ганибесов вспомнил про лежавший во внутреннем кармане ключ от кабинета истории, взятый им с утра из учительской по указанию директора. Нащупав этот ключ, Роман Фёдорович почему-то решил, что именно важному мужчине, смотревшему строго вперёд и не замечавшему присутствия в коридоре ещё одного человека, он и должен его отдать.       — Хаудуюдэньки булы! — весело крикнул Ганибесов и, отряхнувшись, поднялся с колен.       Борбели, вырванный этим окриком из мира собственных мыслей, подсказывавших ему способы мучительной экзекуции провинившихся школьников, повернулся в сторону завуча и переспросил:       — Простите, что?       — Здрасьте, говорю! — ответил Роман Фёдорович. Подойдя к новоявленному собеседнику, он протянул ему руку и продолжил, когда удостоился рукопожатия. — Дайте-ка я угадаю с одного раза: вы наш новый историк, верно?       — Угадали, историк. — Борбели кивнул головой в знак согласия, а затем недовольно добавил: — И шпион-эксгибиционист по совместительству.       — Вона как. Широкий специалист, значит. Как прикажете к вам обращаться?       — Шандор Иштванович Борбели.       — А я, — продолжал завуч, храня растянутую до ушей улыбку на лице и лёгкую лукавинку в глазах, — Ганибесов Роман Фёдорович. Ну… по документам вообще Руфат Фаатович, но когда тебя тридцать лет из твоих почти сорока шести зовут Романом Фёдоровичем, как-то, знаете, привыкаешь.       Борбели снова кивнул. Закопошившиеся в голове мысли стали подсказывать своему хозяину, что этот хохмивший по любому поводу мужчина со значком на груди, наверное, самый адекватный из тех, кого ему доведётся здесь встретить. В конце концов, он не начал сходу разыгрывать карту показного превосходства, каким замшелые долгожители, хотя бы и бездарь бездарью, встречают любого, даже самого опытного и заслуженного, новичка-пришельца. Шандор Иштванович всегда думал, что хорошо разбирается в людях — и лицо стоявшего напротив не то Романа, не то Руфата вселяло надежду на спасительный луч света в этом тёмном царстве.       — Я в этой школе — как кофе. Три в одном, то есть. Во-первых, дядя Стёпа тутошний, — рассказывал Ганибесов, предвосхищая вопрос Борбели.       — В смысле?       — Да вот рассказываю детям «про войну и про бомбёжку, про большой линкор "Марат", как я ранен был немножко, защищая Ленинград», — рассмеялся Роман Фёдорович. Шандор Иштванович ответил ему лёгкой улыбкой, пристальней вглядевшись в болтавшийся на лацкане значок и догадавшись, что владелец его был военным моряком. — Не зря учил в детстве, а! Таким послужным списком я, конечно, похвастаться не могу, но кое-какие истории волны моей памяти всё ещё носят. Как-никак капитан третьего ранга. Некоторые гидромайором величают. Приличные каптри, правда, за такое и морду начистить могут, но я уже старенький, чтобы кулаками махать. Так — максимум метание ключей устроить могу.       Мужчины и сами не заметили, как, бросив всё, — и ведро, и вещи, которые Борбели оставил у охранника и хотел забрать, — уже зашагали в сторону лестницы. Разговор, как водоворот, затянул их, и время будто бы остановило свой бег. Поднимаясь по ступенькам, чтобы в конечном итоге не пойми зачем оказаться на втором этаже, Ганибесов продолжал свой рассказ, активно размахивал руками, из-за чего значок за траление бешено болтался туда-сюда, и старался случайно не съездить новому знакомому по лицу.       — Во-вторых и в-третьих — я завхоз и завуч по воспитательной работе.       — Значит, это у вас ключ от моего кабинета? — спросил Борбели, тихо радуясь тому, что нужный ему человек встретился сам собой.       — У меня, у меня, вот, держите, — отозвался Роман Фёдорович и сунул руку в карман. Через секунду он вытащил из него ключ с прицепленным к нему колечком, за которое, очевидно, его подвешивали в учительской, и протянул его историку.       Весь их дальнейший разговор, растянувшийся на оставшееся от урока время, представлял собой длинную цепь вопросов и ответов. Проявляя к собеседнику неожиданный даже для самого себя интерес, Борбели активно расспрашивал его про историю посёлка, в котором, как оказалось, Ганибесову и довелось родиться.       — В советское время, помню, у нас тут и клуб комсомольский был, и кинотеатр, и библиотека, и совхоз животноводческий работал. Батька мой всю жизнь там отпахал. Сейчас, слава богу, всех этих пережитков проклятого прошлого нет, — рассказывал Роман Фёдорович, облокотившись о стену. — Клуб под дискотеку переделали, кинотеатр — под пивнуху, библиотеку попу какому-то отдали, а он в итоге её спалил и с приходскими деньгами свинтил отсюда. А совхоз… Сами понимаете, Шандор Иштванович, нету «сов», нет и «хоз». Всё растащили. Осталась только «буханка» да мясорубка такая здоровая, чтоб туши перемалывать. Ну так «буханку» наш механизатор по пьяни в лесу ухайдокал, а мясорубку какой-то Пендюренко свистнул. Искать её, естественно, никто не стал. Сами ж знаете, сейчас такую бандуру умыкнуть куда легче и, что самое главное, куда безопаснее, чем голодному — булку хлеба из магазина.       — Вы, как я понимаю, службу оставили, — вдруг сказал Борбели, как только завуч закончил свой рассказ. Ганибесов почесал затылок, а после утвердительно кивнул головой. — По причине?       — Присягу принимают один раз, — неожиданно серьёзно, с холодком в голосе, ответил Роман Фёдорович. — Этой стране я не присягал, красную звезду на орла-мутанта менять не собирался, поэтому навсегда сошёл на берег, но зато с честью советского офицера. Я вообще всегда думал, что пойду после службы НВП преподавать. Но мне все планы горбатый, — Ганибесов провёл рукой по голове, словно имитируя горбачёвскую лысину, — обломал, когда решил, что не нужен школьникам такой предмет больше. Потом его корефаны Союз развалили, и пришлось мне после всех этих пертурбаций в соседний посёлок устраиваться, тоже завучем. А когда здесь место освободилось, сразу сюда и перебрался. Вот такой вот круговорот Ганибесова в природе.       Вскоре прозвенел звонок. Разом распахнулись двери кабинетов — и коридоры вновь заполонила толпа школьников, волнами расходившаяся по всему зданию. Борбели и Ганибесов вжались в стену, чтобы не быть сметёнными хлынувшим на них бурным потоком детей. Историк, прижимая к себе портфель и шляпу, думал над тем, что рассказал ему завуч. Да, в современном мире, зачастую отрицающем верность своим идеалам как досадный архаизм, всё ещё оставались стойкие люди, которые не могли поступиться принципами ни при каких обстоятельствах. Стоявший рядом мужчина, который вовсе не был профессиональным педагогом, вдруг стал для Шандора Иштвановича на голову выше тех его коллег, что, хвастались своим образованием, но совсем не заботились о том, о чём, по его мнению, настоящий педагог заботиться просто обязан, — о будущем. О будущем воспитанников, на которых нравственный пример воспитателя оказывает прямое воздействие. Прокручивая в голове эти наполовину безрадостные мысли, Борбели и не заметил, как мимо них, помахав ручкой стоявшему рядом Ганибесову, пробежала вприпрыжку маленькая беловолосая девочка. Через секунду она уже скрылась за поворотом, направляясь к кабинету математики, откуда выходили одноклассники её брата.       Вспомнить о промелькнувшем видении учителя заставил раздавшийся через несколько минут — когда толпа схлынула, рассосавшись по кабинетам, и оставила коридор пустым — грубый окрик, принадлежавший тому самому одиннадцатикласснику, который вместе со своими дружками сегодня утром превратил туалет в курилку и был за это заслуженно наказан:       — Эй, малая, иди-ка сюда!       Окрик. И громкий удар об стену.