Абажур

Сложив ремень вдвое, Арсений короткой петлёй хлестнул себя по руке. Обожгло — затем ощущения угасали, переходя в покалывание. Самое то для первого раза! Хотя, конечно, жалко ребёнка. Он же занимается фигурным катанием, а не боксом или единоборствами — значит, не обучен правилам драки. Погорячился — с кем не бывало! Переступая порог Никитиной комнаты, Арсений решил поговорить с сыном и посмотреть на его реакцию. Если тот искренне раскаивается, применять ремень не будет. Если же нет, придётся вмазать пару разиков — в его время беспредельщиков и не так «учили»! Никита, съёжившись, сидел на кровати и не удивился, увидев в руках у папы ремень. Тот часто угрожал им при малейшем непослушании, а в итоге после трёх предупреждений ограничивался шлепком вполсилы. — Сынок, — присел отец рядом с мальчиком и одной рукой обнял за плечи, отложив неприятный предмет в сторону, — расскажи-ка ты мне подробно, что Тоша натворил, раз ты стекло против него использовал. — Я не резал его. Он сам, случайно, — признался Никита и пересказал их занятия от каракки «Виктория» до появления горничной. Отец был ошарашен услышанным. Недовольное выражение лица испугало мальчика, который не рассчитывал на подобную реакцию. — Если не веришь, можешь камеры посмотреть… — пробормотал он. — Я тебе верю. И, если честно, и раньше думал, что ты на такое не способен… Но зачем? Зачем ты оклеветал себя там, в кабинете? — Понимаешь, папа, я почувствовал, что Антон уже зол на нас из-за того, что его сын ранен. А если бы я ещё сказал, что Тоша врёт, тот разозлился бы ещё сильнее. Вы стали бы спорить, ругаться, доказывать правоту. Потом по камерам выяснили бы, что Антон и сын неправы, но ваша ссора лишь усугубилась бы, а отношения ухудшились. Я не хотел этого, потому что ты же любишь моего брата… — И потому взял вину на себя? — с угрожающим спокойствием уточнил отец. Мальчик утвердительно кивнул. Арсений задумался, положив ладонь на загривок сына. В его детстве этот жест обозначал: «Пацан, ты не прав! Сильно не прав!» В зависимости от причины хотелось убежать или провалиться сквозь землю от стыда. Но стоило только рыпнуться, как рука плотнее обхватывала шею, заставляя опустить голову и вникать, в чём конкретно он не прав. Никита не имел подобных ассоциаций с тем жестом, но почувствовал отцовское настроение — по спине побежали мурашки. — В мои отношения с Антоном не лезь! — заметил старший Югров, снова вспомнив их последнюю перепалку. Как оказалось, именно «добрые намерения» младшего послужили причиной. — Мы знаем друг друга с тех пор, когда твоей мамы ещё в проекте не было. А насчёт твоего вранья, ты что, возомнил себя одним древним философом, который призывал бить его и по правой, и по левой щеке и ещё куда-нибудь?! — О чём ты? — удивился Никита, тщетно попытавшись освободиться от захвата. Арсений жестом заставил его встать и подтолкнул, чтобы сын оказался прямо перед ним. В правую руку взял ремень, который пригодился гораздо сильнее, чем мужчина рассчитывал изначально, и скомандовал: — Снимай штаны! — За чтооо?! — оторопел Никита. — Я же не резал Тошу! — За то, что себя презираешь, оговаривая ради тех, кто этого не стоит! — Пааап… — шмыгнул носом мальчик. Он не ожидал такой реакции, поэтому не знал, что сказать сейчас в своё оправдание. Отец выглядел таким сердитым, что стало немного страшно. — Пожалеть тебя? А вот нифига! — воскликнул Арсений. — Ты сам себя не жалел — и никто тебя жалеть не будет. Снимай штаны, чтобы урок лучше дошёл. Никита сделал глубокий вдох, как перед первым прыжком на льду, и стащил вниз тёмно-синие домашние брючки с трусами. Мужчина мысленно восхитился его смелостью, но тут же перекинул через колено, чтобы не разжалобиться видом испуганного личика сыночка. Туловище мальчика оказалось на кровати, ноги — зажаты правой ногой отца, попу будто пронзил электрический разряд. Второй удар — как от кипятка, когда Никита однажды пролил на себя немного чаю. Третий — нет, намного хуже кипятка! Тогда жжение быстро прошло от холодной воды, сейчас лишь усиливалось. — Никогда! Себя! Не оговаривай! — чеканил отец под каждый шлепок ремня, оставлявший ярко-розовую полосу поперёк пятой точки. — Никогда! На себя! Не клевещи! К пятому удару мальчик не сдержал визг и безуспешно попытался освободить ноги из железной хватки. — Не дёргайся и не ори! — остановился Арсений, позволив сыну отдышаться. — Ты ведь хочешь быть моряком — а их знаешь, как драли! Вот и терпи! Старший Югров привёл пример из позапрошлого века, чувствуя, что не сможет пороть кричащего сына. Уловка сработала: Никита закусил атласное покрывало и вцепился в него же руками, крепко сжав кулаки. — Не смей! Подставлять себя! Ради! Других! — продолжил отец. — Люди! Не стоят! Твоих! Жертв! Новые удары нанёс вдоль прежних — образуются синяки, которые заставят лучше запомнить урок. Крики были существенно приглушены тканью, и прикрыться мальчик не пытался. Лишь в перерыве были слышны его всхлипы сквозь громкое сопение. Ещё с десяток, уже без нотаций — ниже, чтобы ощущалось при ходьбе и сидении. Звук даже из-под покрывала усилился, а Никита забарабанил сжатыми кулаками по кровати. Арсений крепче зажал его ноги и снова прошёлся ремнём снизу вверх. «А сколько вообще шлепков положено?» — вдруг задумался он. Костя говорил, что меньше пятидесяти ударов и не порка — так, «физическое замечание». Но то для подростков — девятилетнему всыпал четвертак, и вся попа уже красная, а кое-где с лиловыми пятнами и ссадинами. Всё-таки неудачный ремень попался для первого раза — зато запоминающийся! Ребёнок не кричал, лишь дыхание было прерывистым от слёз, и Югров в очередной раз испытал гордость за него. — Никита, ты очень мужественный и терпеливый, — отметил он, слегка погладив спину по промокшей от пота тельняшке. — Ты лучший, сынок, самый лучший! Именно таких наш грязный мир стремится пустить в расход в первую очередь, якобы из лучших побуждений, чтобы всякой «нечисти» было просторнее. Я этого не позволю! И ты не делай себе хуже ради тех, кто хуже тебя. Понял? — Понял! — всхлипнул Никита, протёр глаза одеялом и снова вцепился в него зубами, приготовившись к новой серии ударов. — Свободен! — объявил отец, отпустив его ноги. Мальчик сразу натянул одежду и зашипел от боли: во время соприкосновения со штанами, которые ощущались более тесными, жар стал подобен кипятку. Тут же отполз на обширной кровати подальше от отца, залез под одеяло и накрыл голову большой подушкой. В самостоятельно сооружённом укрытии Никита, наконец, дал волю слезам, но подушка сделала звук значительно тише. — Скулишь? — фыркнул Арсений, пытаясь заглушить жалость к любимому сыну нарочито грубым тоном. — Ну, поскули, тебе это сейчас полезно! Поверь, когда подставишься за другого, а он тебе в благодарность кулаком под дых и нож в спину — скулить будешь сильнее! Он вышел из комнаты, оставив Никитушку наедине с раздумьями. По себе помнил, что в такие моменты хотелось пережить боль, унижение и порождаемую ими ненависть в одиночестве. Из своей комнаты, расположенной в детском крыле, вышла няня — стройная женщина интеллигентного вида лет сорока пяти. Они с шефом сделали несколько шагов друг напротив друга в одном направлении, будто было трудно разойтись в широком коридоре. — О! Евгения Геннадьевна, а я думал, вы в городе гуляете, — улыбнулся Югров, чтобы первым нарушить внезапную неловкость. — Никита недавно звонил мне, и я приехала чуть раньше, — ответила женщина и вдруг прямо посмотрела на него. — Арсений Юрьевич, вы уверены в своём поступке? — На сто сорок процентов. — Но… это жестоко, — растерялась Евгения, когда поняла, что он понял. — Жизнь, в целом, полна жестокости. И чем больший путь преодолевает человек, карабкаясь снизу вверх, тем с большей жестокостью приходится ему столкнуться, — задумчиво ответил шеф. — Никитушке в этом плане повезло: его задача лишь удержаться на вершине. Как оказалось, и с этим он справляется не всегда. — Своему мужу я бы не позволила так обращаться с ребёнком! — воскликнула няня. — Быть может, поэтому я и не ваш муж, — развёл руками Арсений. — Я зайду к нему… — Поставьте на столик воду и фрукты и выйдите. В его время никто не заботился о таких мелочах, но ведь он относится к Никитушке намного лучше. Вернув ремень в шкаф гардероба, Югров решил позвонить старшему сыну. Конечно, тот не ответит, но позвонить стоит. — Ну! — откликнулся абонент тогда, когда Арсений уже собирался отменить вызов. — Антон, я всыпал ему ремня. Неслабо, как ты того хотел. — Жаль, — послышалось в трубке спустя паузу. — Не думал, что ты решишься. Иначе я бы раньше позвонил. Твой сын ведь не нападал на моего. Тоша в дороге рассказал, что сам упал и поранился. Очень испугался крови, поэтому заплакал. Потом испугался твоих насмешек и решил, что версия с дракой более… достойная, что ли. — Да я всё знаю! — усмехнулся отец. — Думаешь, стал бы Никитку сильно наказывать за то, что он отстаивал свои вещи, пусть и жёстким способом? Он получил именно за излишнее бля-городство! Ибо к чёрту мои старания отстаивать его всегда перед всеми, если он сам себя готов «закопать» ради других! На том конце воцарилось молчание. Арсений даже подумал, что сын прервал вызов, и хотел сам отключиться. — Ссссволочь! — наконец, отозвался Антон, и его голос был пропитан ненавистью.