Красота по-советски

Очень красивая, непристойно красивая брюнетка хохотала, запрокинув голову и выставляя напоказ аппетитную грудь, едва прикрытую черным шелком бюстгальтера. – Ой не могу! Умеешь же ты рассмешить, малыш, – она вытирала выступившие от смеха слезы, умудряясь при этом нисколько не повредить смелый макияж. – Я и не подозревала, что в тебе скрывается столько талантов… Нет, погоди, – красавица осеклась, глядя в немного побледневшее лицо молодого человека, стоявшего перед ней на коленях с небольшой коробочкой в руке. – Ты это что, серьезно?  – Вполне. – Юноша нервно улыбнулся, явно пытаясь выглядеть спокойным. – Почему нет? – Малыш…   Девушка улыбнулась ему в ответ и нежно коснулась рукой его мягких кудрей; во взгляде ее засквозила легкая жалость. Молодой человек залюбовался румянцем на ее щеках, пока она мягко гладила и перебирала пальцами его волосы. Все же она раскраснелась от удовольствия, значит ей приятно, значит она тоже этого хочет!.. – Послушай, – он собрался с духом и заговорил с новым жаром. – Все это очень просто. Мы с тобой поженимся, Дита. Поженимся этим же летом, и у тебя будет очень красивое платье… – Подожди… –…я сниму небольшую квартирку, может быть, даже где-нибудь недалеко от центра или хотя бы от университета, я доучусь и буду работать, а ты будешь встречать меня дома с нашими детьми… – Йозеф, останови… –…я пока не знаю точно, но хотел бы, наверное, троих, но если ты захочешь работать… – Так, прекрати, прекрати, замолчи, пожалуйста!.. – Девушка зажмурилась и схватилась руками за виски, будто ее поразила внезапная и сильная головная боль. – Ты сам не понимаешь, что ты говоришь. Какая квартирка, какие дети? – Наши, - ответил юноша упавшим голосом. – Разве ты не хочешь?   Дита открыла глаза и посмотрела на своего юного любовника серьезно, уже без улыбки. Она о чем-то размышляла, поэтому ответила не сразу. Потом она аккуратно отодвинула своего визави, поднялась на ноги и немного походила по комнате. И когда она заговорила, было ощущение, будто она с разбегу прыгнула в холодную воду.   – Наверное, стоило проговорить это сразу, а не давать тебе надежду. Но, в конце концов, я имела право немного увлечься. Я ведь тоже человек, правда? Так вот. Никакого будущего у нас с тобой нет и быть не может. Даже странно, откуда ты взял… Что ты можешь мне дать? Я имею в виду… Не обижайся, ты милый и все такое, у меня никогда не было никого такого же очаровательного, как ты, но… – Она остановилась у окна, взяла с подоконника пачку сигарет и коробок спичек.    – Но, если честно, я и не думала, что такому умному мальчику могут прийти в голову такие глупости. Ты же беден, почти как церковная мышь, – Дита прикурила и с наслаждением затянулась ароматным дымом. – Что меня с тобой ждет, Йозеф? Теснота, нищета, грязные пеленки и прочее? Как ты собираешься кормить семью, на что? Ты даже кольцо нормальное не сумел раздобыть. Что это вообще за ужас?  – Это фамильное, – отозвался молодой человек еле слышно. – Другого нет. – И не будет, поверь мне. Как ты, кстати, собираешься становиться доктором, если вида крови толком не выносишь? Тебе бы лучше секретарем куда-нибудь, мальчиком на побегушках… – Девушка хохотнула, но почти сразу же сама себя одернула. – Кхм. Только не обижайся на меня, пожалуйста. Мне казалось, это все и так понятно, но раз нет – кто-то же должен сказать всю правду. И я уверена, мы с тобой можем быть хорошими друзьями и в дальнейшем, потом даже переписываться… Я ведь уезжаю, знаешь. Решила пока тебе не говорить, но... – Уезжаешь?   – Да, через месяц или два. – Дита потушила сигарету прямо о выщербленный подоконник. – Даниэль обещал забрать с собой в Париж, в Германии сейчас становится неспокойно. Такое красивое имя, правда – «Даниэль»? Она мечтательно потянулась. К ней после минутной вспышки раздражения, кажется, возвращалось приятное расположение духа.   – Ты, кстати, тоже об этом подумай. – О чем, о красивом имени? – холодно отозвался Йозеф, исподлобья взглянув на свою… уже не свою Диту. – О переезде, – мягко уточнила та. – Имя, впрочем, выдает твое происхождение не в последнюю очередь. Ой, это что, уже почти одиннадцать? Да мне же давно пора!   Она торопливо засобиралась, натянула нескромное и нескромно измятое платье, отыскала туфли и, прихватив сумочку, направилась к выходу. – И да, мышонок… – сказала она уже на пороге, обернувшись, чтобы улыбнуться на прощание своему несостоявшемуся жениху. – Мой тебе добрый совет: не торопись звать под венец каждую девчонку, с которой довелось потрахаться.     Хлопнула дверь.   ***   – На вашем месте я бы задумался о заявлении по собственному желанию. Я в состоянии понять, насколько сильно семейные обстоятельства способны мешать работе, но в таких случаях следует просить об отпуске и решать свои проблемы без ущерба для производственных процессов, а не бегать домой в рабочее время. Или вы посчитали, что никто не обратит внимание? Если это так и ваше отсутствие на службе можно не заметить, тогда вы здесь не нужны вовсе. Даю вам две недели на то, чтобы вспомнить такие понятия, как «ответственность» и «дисциплина», а также ознакомиться с вашей должностной инструкцией – есть подозрение, что вы ее не читали. Не задерживаю.   Штокхаузен кивнул нарушителю – работнику на добрый десяток лет старше его самого – на дверь и старательно сделал вид, что не слышит, как тот на выходе зло бормочет: «Вот о своем заявлении и задумайся, фриц поганый». Михаэль чувствовал себя нечеловечески усталым, и хорошо еще, что трудодень уже начинал клониться к трудовечеру. Некстати подумалось, что Дмитрию Сергеевичу было бы достаточно укоризненно посмотреть на этого никчемного шмаротцера, и тот бы преисполнился любви к труду и тяги к немедленного построению коммунизма на отдельно взятом предприятии, не забывая считать самого Сеченова своим святым героем и вождем.   Вместе с Сеченовым вспомнилась, конечно, и она – чудовищная, прекрасная, недостижимая… В сердце немедленно кольнуло острое жало гнева. Как она только посмела, эта женщина, так при всех с ним разговаривать, будто он ее слуга, не угодивший ей, не помчавшийся исполнять ее прихоть…   «– …Искусство – это красота, и оно кончилось, – ответила Регина Сеченову, не спускавшему с нее внимательного, изучающего взгляда. – Есть такое абсурдное, но по крайней мере смелое высказывание. И я, кстати, знаю место, где красота не только кончилась, но и никогда не начиналась. Это гостиница, в которой мы вынуждены остановиться. Всех манекенщиц нашего Дома Моделей не хватило бы, чтобы ее украсить, а нас сейчас всего шестеро. Мы стараемся, но… – она мягко позволила голосу сойти на нет и отпила еще шампанского из высокого бокала с золотой каймой. Дмитрий Сергеевич удивленно приподнял брови и поглядел на своего помощника, насмешливо улыбаясь. Михаэль с ужасом почувствовал, что краснеет.      – Выбо’ром помещения для вас занимался не я, – с достоинством ответил Штокхаузен, усилием воли беря себя в руки. – Но в моих силах исп’равить положение. Где бы вы п’редпочли поселиться?   – В Кремле! – брякнула зрелая блондинка, весь вечер чередовавшая шампанское с чем покрепче. – Только нас туда не зовут. – Юдина! – отчаянным злым шепотом одернула ее надзирательница манекенщиц, которая тоже уже была навеселе и оттого пропустила начало крамольных речей. – Еще одно слово… – Мы ничем не можем вам помочь, Михаэль Генрихович, – спокойно ответила Барская, и прохладно улыбнулась ему. – Мы в городе впервые и видели его только из окна. – Понравился? – любезно поинтересовался шеф. – Очень, – отозвалась Регина уже много теплее, отворачиваясь от Штокхаузена и теряя к нему всякий интерес. – Да и не в моих привычках делать за других людей их работу. Сеченов немедленно улыбнулся Барской улыбкой, полной понимания, и разговор вернулся в прежнее русло».     Михаэль отстраненно подумал, что манекенщице оставалось разве что залезть к Сеченову на колени, и ее успех был бы совсем полным. После первого же танца – разумеется, хозяин вечера пригласил главную его гостью – генеральный галантно и непреклонно подвел Регину к своему месту и усадил рядом с собой. Во главе стола стало ощутимо теснее, но этим двоим ничто не мешало: шеф передавал красавице блюда и ненароком касался ее руки, а нахалка то и дело задевала Сеченова изящным коленом, туго обтянутым прозрачной капроновой тканью.   Немец не хотел думать о том, зачем вообще улавливал эти полужесты, предназначавшиеся не ему. Его за столом будто бы и не было вовсе: Дмитрий Сергеевич и Барская увлеченно беседовали об искусстве, в котором, как и во всем в этом проклятом мире, ученый отлично разбирался, и его, Михаэля, реплики были встречены разве что вежливым равнодушием. А когда речь зашла о Пикассо – Штокхаузен немедленно оживился, про этого он хотя бы слышал – и немец попытался мягко сыронизировать над абсурдностью работ художника и его сюрреалистическими представлениями о женских прелестях, Регина лишь слегка приподняла бровь и без малейших экивоков заявила, что подлинную красоту вообще дано понять не каждому, особенно если внешняя форма не служит утолению плотских желаний, а существует сама по себе, и что если… Как она сказала? …и что если мужчина не способен принять в женщине глубину и печаль трагедии, которая неизбежно деформирует ее тело и душу, то и в целом этой женщины он не заслуживает. Даже когда ее красота расцветает в относительно спокойное время.   «– Впрочем, я вас не осуждаю, Михаэль Генрихович, – Барская слегка убавила резкость интонации, словно бы вспомнив, с кем говорит, но в главном пошла до конца. – Сеньор Пикассо был ярым противником немецкой идеологии недавних лет, поэтому неудивительно, что его искусство вам не близко».        Шлампе. Но до чего хороша.     Среди простых русских физиономий Регина Барская казалась не менее нездешней чем он, Михаэль, да и дифирамбы советскому строю не пела (а Штокхаузену доводилось видеть барышень, которые при разговоре с Сеченовым корчили из себя ярых коммунисток; почему-то считали, что ему это понравится). Говорила спокойно, улыбалась сдержанно и не забывала неуловимо показывать себя. А может Михаэлю только казалось, что она поворачивает голову так, чтобы свет заиграл на кровавых каплях дорогих гранатовых серег и контраст с бархатной белизной кожи стал еще резче, задумчиво прижимает бокал к соблазнительной груди или проводит большим пальцем по аккуратно прорисованному контуру нижней губы, словно призывая наблюдателя прикоснуться самому…   – Еще не уволили? – Сколько раз тебя просить стучаться, прежде чем заходишь? – Ну будет тебе, в самом-то деле. – Стефан привычно уселся на край стола, а Штокхаузен чувствовал себя слишком усталым, чтобы его сгонять. Их привычная шутка про готовность к увольнению-ссылке-расстрелу после малейшей неприятности на службе сейчас не веселила, а раздражала. – Подколола девочка, подумаешь… – Думается, она уже далеко не девочка, – немец закурил сам и кинул полупустую пачку Ласточкину. – Спички на столе слева от часов. Тебе что, было так сложно найти для них что-нибудь относительно приличное? Мне казалось, после сбоя привели в порядок всё и вся. Где ты умудрился откопать этот сарай?     – Но-но-но… – протестующе поднял изящные белые руки худрук театра. – Была задача найти что-нибудь простое, чтобы потом комнаты в театре показались им чистым праздником. Я и нашел. Проще в моем понимании… – он тихо хихикнул. – …уже и некуда.   Заметив, как скривилось лицо Михаэля, Стефан попытался говорить серьезнее.     – Тебя так смутило, что она это сказала при Сеченове? Или что это сказала… она? – Я пока не разобрался, – сухо ответил Штокхаузен. – Но знаю, что Дмитрий Сергеевич – разумный человек, и он не станет поддаваться чарам говорящей кук… Ай, да ну тебя к черту, – немец досадливо махнул рукой в сторону Ласточкина, улыбнувшегося столь паскудно, что его в очередной раз захотелось придушить. – Чем интересуется Дмитрий Сергеевич – это его личное дело, – сказал Михаэль строго. – Главное, чтобы он не стал жертвой очередной диверсии. Тебе не показалось, что она намерена его очаровать? – Мне показалось, – ответил Стефан после задумчивой паузы, – что скорее наоборот – он её… Обычно он тебя в обиду не дает, а тут решил потакать какой-то девке. – Я и сам себя никому не дам в обиду, – немец раздавил окурок в пепельнице, с облегчением чувствуя, как раздражение сменяется холодной сосредоточенностью. – А шефу с его тягой к русским народным косам такая женщина не подходит.   ­Ласточкин тонко улыбнулся.   – Может, ты и прав. Брось, Мике, да с твоим обаянием ты ее, если так уж хочешь, без особых усилий затащишь в койку еще до конца месяца.   Штокхаузен посмотрел на приятеля с мягкой насмешливой укоризной.   – Хороший товарищ бы не сомневался в том, что я сумею сделать это еще до конца недели.   ***   Тонкая ткань мягко скользнула по телу, обняла бедра и застыла как влитая. Первый показ планировался как мероприятие для «высшего рабочего класса» – с расчетом на то, что все равны, но есть и те, кто безусловно равнее. Женщин-руководителей на Челомее было немного, да и к самой верхушке никто из них не принадлежал, но худсовет ВДМ предусмотрительно решил сперва отдать должное сравнительно высокопоставленным особам. В конце концов, на кого еще смотреть в разгар рабочего процесса всяким там директорам и их заместителям?   Регина пригладила отложной воротничок платья. Пыльная роза, конечно, была не лучшим выбором цвета конкретно для нее, но кабинетным крысам и прочим женам партработников должно понравиться. Наверное.   – Регина Николаевна, ваш выход!   – Иду.   Вернувшаяся в гримерную Романовская сбросила туфли на шпильке, в них немедленно влезла Барская. Прогрессивная страна, к победе коммунизма идем… В одной паре обуви на троих.   Когда она вышла, зал взорвался овациями. Всё же ее знали и принимали, даже после перерыва, даже не в пору первой свежести и красоты, даже с отпечатком «счастливых» лет замужества…   Регина приветливо улыбнулась, спускаясь по лестнице. Она была в своей стихии, она была дома, и перед ней сейчас были не требовательные западные зрители, которым нужно было что-то доказывать. Это все еще Союз, хоть и довольно закрытая его часть. Кто она, как не королева, приехавшая в одно из своих отдаленных владений?   Уверенный шаг, привычная походка, скрывающая досадные несовершенства… Выйти на конец подиума, сделать плавный полукруг, чуть вернуться назад. Вышедшая следом Лека Миронова в жемчужно-голубом передает сливочно-белый шарф, его нужно набросить на плечи, как палантин. Вот так, просто и без изысков, на каждый день, но намного более красиво, чем вы привыкли, дорогие товарищи…   – Смена, быстрее, быстрее, девочки, ну что вы как сонные мухи?   Ефимова отдала Регине свою зажженную сигарету, которую не успела докурить до выхода на сцену, и Барская зажала ее в зубах, просовывая руки в рукава пиджака. Несколько затяжек – и снова на подиум, изображать строгую начальницу, которой в жизни не была.   – А в этом костюме будет уверенно и комфортно себя чувствовать любая женщина на руководящем посту! Приталенный пиджак и прямая юбка создают четкий силуэт, а благодаря добавлению становящегося все более популярным у советских граждан нейлона костюм не помнется в течение всего дня. Особо удобны также большие карманы…   Под мерный голос комментатора Регина вновь шла навстречу восхищенной толпе, скользя взглядом по гладким прическам работниц Предприятия, которые явно не привыкли к тому, что работать можно в чем-то не только форменном, но и элегантном. Ага, вот эта тетушка явно с удовольствием сунула бы ей руку в этот самый карман, чтобы убедиться, действительно ли он большой и удобный: глаза так и сверкают алчным огнем. Нет, madame, терпите и надейтесь, что этот костюм пойдет в массовое производство именно в таком виде и что вы успеете урвать его с прилавка…   Теперь можно ненадолго перевести взгляд на то, что действительно интересно. В первых рядах наконец появился тот, на кого она рассчитывала. Дмитрий Сергеевич Сеченов смотрел все так же: изучающе и жадно, словно уже уложил, допустим, на стол в своем кабинете и готов скользить по ее телу совсем не только глазами.   Конечно, она улыбнулась ему, позволила себе даже секундную заминку, будто бы попалась в расставленные им сети, а потом решительно развернулась и ушла той же деловитой походкой – просто заходила передать Вам пакет важных документов, не более того.   Хорошо, что он не застал «пыльную розу», эффект был бы смазанным.   – Регина Николаевна, ну вы звезда… – юная Романовская чисто и очаровательно улыбалась, как и всегда даже не думая о том, что они с Барской вообще-то конкурируют за внимание публики. Старшая манекенщица только кивнула.   – Спасибо, я знаю. Тренч подай, пожалуйста.   Далее был выход вместе с Валей Юдиной – сегодня для разнообразия трезвой и оттого пасмурной.   – Кто не ценит своего прошлого, не имеет будущего. Московские модельеры-конструкторы знают это и бережно используют опыт прошлых лет для создания новых образцов одежды. Одним из украшений последней коллекции стал военизированный плащ-накидка, который занимает достойное место не только в мужском, но и в женском гардеробе.   Теперь можно позволить себе и оторваться. Прямой взгляд – точно в цель, на «оппонента», глаза в глаза (ей ведь не показалось, у него они такого же цвета, что и у нее?), естественно свысока – спасибо за это подиуму, который здесь соорудили специально под их приезд. Уверенным, твердым, почти железным шагом идти вперед с очевидной, единственной в мире важной задачей – взять в плен Ваше живое сердце. Выражение лица немного высокомерное, но не чересчур, смотреть так, как будто он уже сидит на привязи у ее ног и готов исполнить любое приказание…   В грудь будто вонзилась ледяная игла, в глазах слегка потемнело, закружилась голова. «Вторая таблетка все же была лишней?..»   Взгляд поплыл, съехал левее. Женщина вздрогнула. «Правая рука» Сеченова, ну да, конечно.   У ее небольшого индивидуального спектакля, разворачивающегося на глазах у сотни зрителей и проходящего для них почти незаметно, был, оказывается, еще один увлеченный наблюдатель.   «Ледяная игла» была ничем иным, как скальпелем, которым хирург Михаэль Штокхаузен вскрывал ее грудную клетку. Метафорически, конечно, но Регина не позволила себе опустить взгляд и проверить – была уверена, что увидит, как истекает кровью под громкие аплодисменты публики. Не нужно. Куда лучше медленно потянуться к пуговицам форменного плаща и с издевательским томлением, приглашающе расстегнуть одну за другой. Там как раз белая блузка с красной полосой от горла до талии, как удачно. «Господи, как же я ненавижу врачей».   – Ну ты чего? – тихо прошипела Валя, подошедшая уже к самому краю «языка», готовясь демонстрировать аудитории приталенный жакет из «космической» блестящей ткани.   – А этот наряд подойдет женщине, которая находит время не только для научных открытий, но и для собственной элегантности. Данный элемент коллекции вдохновлен одним из самых крупных достижений Советского Союза последнего времени…   ***   Регину все еще немного потряхивало, даже когда показ уже закончился и манекенщиц пригласили на фуршет в честь начала их двухмесячного марафона. После ухода с подиума она обессиленно рухнула на стул у трюмо и закрыла лицо руками. Это было, кажется, ошибкой – на внутренней стороне век отпечатался пронизывающе холодный, спокойный и острый взгляд безжалостного убийцы (откуда, откуда это?..), которым заместитель Сеченова смотрел на нее из полутьмы театрального зала.   – Регина Николаевна, Вам плохо? Может, воды принести? – Да уйди ты, заноза… – Валя Юдина пихнула обеспокоенную Романовскую локтем и сунула подруге фляжку. – Возьми-ка вот лучше. Возьми-возьми.   Барская молча приложилась к узкому горлышку, почти не морщась от резкого вкуса и запаха. Живительное зелье прокатилось по венам, вступило в сговор с другими полулегальными веществами и оставило после себя легкую дрожь и горечь. Зато согрелась и пришла в чувство.   – Спасибо, Валь, ты золото. Юдина кивнула, отхлебнула из фляжки сама и, убрав ее, мягко потянула с Регининых плеч проклятый военный плащ. – Что, фриц, да?   Барская вскинула усталые глаза на Валино отражение в зеркале трюмо.   – Как ты поняла? – Ха, тоже мне, сложности… – Отложив плащ в сторону, Валентина снова потянулась к фляге и нежно приласкала ее пальцами перед очередным солидным глотком. – Он на тебя смотрел, как будто сожрать хочет. Прямо там, без столовых приборов и не повязав салфетку. А еще говорят, немцы холо-одные… Да щас. – Будто на нас с тобой раньше так никогда не смотрели. ­– Регина с усилием поднялась на ноги и принялась переодеваться. – Ты французов вспомни. – Не-а, – мотнула головой белокурая манекенщица. – Хотеть может кто угодно, желание – это обычная естественная хрень. А вот желание и решимость – другое дело. Так что берегись, подруга. Он, кстати, похож на твоего Барского, ты не заметила? Свято место пусто не бывает… – Чудесно. – Мрачно подытожила Регина. – Мое свято место пока не оправилось от развода и вполне готово пустовать некоторое время. Не хватало еще…   – Регина Николаевна, Валентина Захаровна! Вас все ждут!   Одним резким движением Юдина опрокинула в себя остатки алкоголя и завинтила крышку.   – Еще раз ты назовешь меня «Валентиной Захаровной», Романовская, Твигги ты гребаная, и я тебя своими руками выброшу в окно. Ты поняла меня? – Мы же на первом этаже, Валь. – Да ну вас всех к черту.   ***   – Дорогие дамы, вы сегодня просто покорили нас всех! – рассыпался в любезностях Стефан Ласточкин. – Прошу вас, угощайтесь, угощайтесь, вам необходимо восполнить силы. Пожалуйста, шампанское.   Снова суетились услужливые Рафики, один из них чуть было не сбил с ног Валю и Регину, явившихся на праздник жизни позже всех и медленно прогуливающихся по залу. Собственно угощений – в виде легчайших закусок – было подозрительно мало, а алкоголя до неприличия много. Тоненькая Мила Романовская приняла от художественного руководителя театра букет маргариток и бокал «Советского шампанского» и теперь, бедняжка, была вынуждена наслаждаться обществом Стефана и дальше.   – Поделом, – мстительно отметила Валя и завела вполголоса, но, как умела, очень звучно:    «Пусть плещет вино, я пью, все мне мало, Я пью, все мне мало, уж пьяная стала, Я пью, все мне мало, уж пьяная стала, И кружится зала, я пью все равно!»   – П’релестный голос, ф’ройляйн.   Регина инстинктивно обернулась – и почувствовала, как снова слабеют колени и подступает к горлу дурнота. Кровь, кровь, залитая кровью фигура и тонкая кровавая полоса от горла до…   – Уважаемая ‘Регина, позвольте п’реподнести вам этот ск’ромный букет. – Ничего себе скромный, – тихо присвистнула Валентина. – Да тут их сотня, не меньше.   Розы, это просто розы – нежные, едва распустившиеся, с застывшими на венчиках каплями воды ­– и чудовищно алый галстук делового костюма.   – Это только самая малая дань вашей бесподобной к’расоте и оча’рованию.     Регина приняла из рук немца букет и тут же едва не выронила подарок – острые шипы укололи больно и безжалостно. На пальцах выступила кровь.   – Спасибо большое, Михаэль Генрихович. Я польщена. – И за «фройляйн» спасибо, – поддакнула Валя и решительно потянула товарку за локоть в сторону центрального стола. – Ой, нас там, кажется, зовут.   – Дорогие дамы, – провозгласил Ласточкин. – От имени всего Предприятия 3826 выражаю вам искреннюю благодарность и восхищение вашим исключительным выступлением. Только представить, что ждет нас дальше! Уважая ваш нелегкий труд и желая хотя бы немного отблагодарить вас за доставленное нам удовольствие, приглашаем вас разместиться в специально обустроенных для вас комнатах нашего любимого театра. После праздника вы сможете убедиться, что там предусмотрено все, что необходимо для удобства и комфорта.   – Господи, от водки так не тошнит, как от него, – тихо фыркнула Валя.   – Мы бы очень хотели исправить нашу досадную оплошность, – с мягкой улыбкой вступил Сеченов. – Вам здесь очень рады, и мои подчиненные много работали, для того чтобы обеспечить вам должный прием и организовать показы наилучшим образом. Вы ведь не в обиде на нас?   Далее вечер пошел своим чередом. Было сказано несколько тостов за удачный приезд и дальнейшие творческие успехи, звучали обещания провести для очаровательных девушек экскурсии по Предприятию для разнообразия досуга, травились байки о работе на Челомее.   – Наука – это вообще вещь крайне занимательная, а с нашими возможностями скучно здесь попросту не бывает, – поделился Сеченов. – Хотя бывают и свои сложности, конечно. – И самая главная сложность – это, как ни ст’ранно, подготовка отчетности, – подхватил Михаэль. – В п’рошлом месяце мы с Дмит’рием Се’ргеевичем, кажется, почти не уходили с ‘работы. Барская, вверившая подаренный букет роботу-носильщику и прячущая исколотые руки в перчатках, сочувственно улыбнулась и покачала головой.   – Наверное, вы с Дмитрием Сергеевичем даже не спали? – Нет, почему же, конечно спали…   Послышались смешки. Михаэль, осознав смысл сказанного, побледнел, но Сеченов только благосклонно усмехнулся и отсалютовал красавице бокалом. Ласточкин уловил перемену атмосферы и немедленно захлопал в ладоши, требуя музыки для танцев.   – Слушай, где у них тут уборная, а? – Где-то там, наверное. Пойдем поищем.   Придерживая коллегу по цеху за локоть, Регина повела изрядно набравшуюся Юдину в коридор, в конце которого виднелась искомая табличка. Пробираться по полутемному коридору с балластом в виде пьяной подруги было еще более сомнительным удовольствием, чем речи Ласточкина, но и это удалось пережить. Барская убедилась, что Валентина в состоянии привести себя в порядок самостоятельно, и, слегка ополоснув лицо без критического вреда для макияжа, направилась обратно.   – ‘Регина Николаевна, на па’ру слов, пожалуйста.   За пораненную руку больно схватили и притянули к себе. Манекенщица гневно блеснула глазами, чувствуя, как к сердцу подступает страх.   – В чем дело? – Не пе’реживайте, это не займет много в’ремени.   Они стояли у самого входа в зал, и женщина тихо надеялась, что скоро кто-нибудь либо решит отлучиться по тем же делам, что и Валентина, либо сама Юдина наконец соизволит появиться. Как и всегда в случае самых отчаянных ее молитв, не происходило ни то, ни другое. Придется справляться самостоятельно – ну надо же, какой сюрприз.   – Я с удовольствием провела бы с вами весь вечер, Михаэль Генрихович, но сейчас нас могут начать искать. – Вас уже ищут, – криво улыбнулся Штокхаузен. – Дмит’рий Се’ргеевич Сеченов хотел с вами погово’рить. – О чем же? – Это вы узнаете от него самого. А пока что скажите мне… – он понизил голос и чуть приблизил к ней лицо, будто хотел прошептать на ухо нечто интимное. – Не слишком ли много вы себе позволяете, ко’ролева.   Королева...  «Позвольте представить, дамы и господа – моя жена и королева Регина Барская!». «…И он будет сидеть у твоих ног, как покорный львеночек».   Возможно, наконец пришла пора воспользоваться советом старой музы русского авангарда. На Барского, значит, похож… Что ж, тогда это не страшно.   Резким движением Регина высвободила руку, толкнула немца к стене, тесно прижала к ней и припечатала холодно и властно:   ­– Королева смеет всё. Если вас это не устраивает, тогда ни к чему притворяться преданным пажом и пытаться ловить каждое слово, даже если говорят не с вами, и ни к чему при всех смотреть на нее так, словно вы готовы ночевать у дверей будуара.   Привыкшей задаваться вопросом «Как это выглядит?» Регине вдруг подумалось, что у стороннего наблюдателя, случись он в этом коридоре, не возникло бы сомнений в том, что происходящая сцена – не иначе как любовная. И потому, приподняв колено, она мягко-мягко, ласкающе и невесомо провела им по крепкому мужскому бедру и нежно надавила чуть правее, чем следовало бы.   – И не делайте вид, будто вам это не нравится.   А теперь, не давая опомниться, отшатнуться, поправить юбку (словно бы что-то произошло, хотя на самом деле не произошло ничего) и решительно направиться к тяжелым дверям зала. Ах да, и вот еще что.   – Кстати, поделитесь секретом, Михаэль Генрихович ­– такие дивные кудри сами завиваете или от природы вьются? Не подумайте, спрашиваю не для себя, – кивок в сторону уборных. – Подружка интересуется.   ***   По глади канала пробегала тонкая, еле заметная рябь; с совершенно простой русской березки сорвался зеленый лист, упал в воду и тихо поплыл, повинуясь слабому течению. Народу было немного – после насыщенного трудового дня простые советские граждане предпочитали прогулкам по набережной уют собственных квартир. Перед непростыми советскими гражданами такого выбора не стояло.   – Спасибо, что согласились пройтись со мной, Регина Николаевна. – Можно просто Регина, ­– улыбнулась та в ответ. ­– Это вам спасибо, что увели с собой – праздник хорош, но я очень устала от людей. – Понимаю, ­– усмехнулся Сеченов. – Устали и уже успели замерзнуть, полагаю.   Очень естественным движением Волшебник снял пиджак и аккуратно накинул его на плечи своей спутницы, на мгновение задерживаясь на них прикосновением. Стало тепло.   ­– Вы очень добры, Дмитрий Сергеевич. Чего не скажешь о некоторых ваших подчиненных… – Это вы о Михаэле? – глянул на собеседницу Сеченов, безошибочно угадывая ее мысли. – Возможно, не самое удачное первое впечатление, с ним это бывает… Он, в сущности, славный малый, Регина, и как подчиненный совершенно незаменим, но легко влюбляется и, находясь под впечатлением, порой делает глупости. И за эту промашку с гостиницей извините, это не со зла – не продумал до конца, недоглядел… Михаэль, как вы знаете, урожденный немец; им он и остается, но в России в целом ассимилировался, хоть и не до конца. Поэтому у него все еще орднунг, но уже иногда на авось.   Дождавшись, пока Регина отсмеется, великий ученый мягко добавил:     – И так как промахи подчиненных – это всегда недоработка начальства, готов исполнить любую просьбу. Только скажите.   Сотни, тысячи идей могли прийти сейчас на ум, и стоило бы только озвучить – конечно, в пределах разумного, но все же, – но в голове царила странная пустота, навеянная не иначе как теплотой и мягкостью сильного голоса надежды всея СССР. Барская тихо вздохнула. Какой был смысл строить коварные планы, если вся ее тяга к плетению интриг (и без того сомнительная) так легко растворяется от малейшего человеческого участия? Чего-то, что за чередой жизненных неурядиц разной степени тяжести как-то затерялось, исчезло без следа…   – Выслушайте меня, Дмитрий Сергеевич. И, пожалуйста, попробуйте отнестись с пониманием – вы, судя по всему, очень хороший человек, вам это будет несложно. Я знаю, что у вас есть и сила, и власть; я знала это еще до того, как мы сюда приехали. Мне неизвестно, насколько широко ваше влияние, но ощущается так, словно оно безгранично.   Регина сделала глубокий вдох и продолжила.   – Когда я ехала на Челомей, я не сомневалась в том, что встречу вас и получу возможность вам понравиться. Это я умею – если честно, порой я задаюсь вопросом, умею ли я что-нибудь еще… Но сейчас не об этом. – Манекенщица сделала паузу, собираясь с духом. – Есть один человек, которому я многим обязана. В частности, тем, что сейчас могу передвигаться относительно свободно и не посещать одно известное ведомство дважды в неделю с подробным отчетом о действиях британского посла, с которым… – перестало хватать воздуха. Пришлось остановиться и постараться успокоить дыхание, не допуская ни в коем случае и слез.   – Этого человека зовут Владимир Лавров, и он чекист. Полгода назад его отправили на задание – я не знаю, конечно, какое конкретно. Но есть все основания полагать, что он не вернется с него живым. И я хочу попросить вас… – Господи, как же это сложно. – Хочу попросить вас вернуть его оттуда. Взамен я могу дать вам то, чего вы захотите. Тоже в пределах собственных возможностей, но их, как показала практика, вполне достаточно.   Теперь, когда отчаянное, наболевшее было высказано, дышать стало значительно легче. Страшно и даже противно почему-то не было. Наверное, страх и отвращение умерли в ней тогда, когда она сказала Генри Аттвуду, будь он тысячу раз проклят: “Undress me. Isn’t that what you want?”   – Правильная соблазнительница, конечно, сперва увлекла бы вас в постель, а после стала бы использовать в своих интересах. Но, видите ли, я не интриганка и никогда таковой не была. А вы производите впечатление умного и порядочного человека, и я не собираюсь даже пытаться вас обманывать. Может быть, в КГБ меня и постарались сделать проституткой, – она посмотрела вдаль, чуть щурясь. – Но по крайней мере я честная проститутка. И прямо предлагаю вам обмен – если вы в нем заинтересованы, конечно.   Ну вот и все. Если она и собиралась играть в подковерные игры, то теперь она собственными руками сожгла к чертовой матери весь ковер. Почему бы и нет. Королева смеет все, если вы не забыли. – Я знаю, что я чудовище, – она улыбнулась своему спутнику, до сих пор хранившему молчание, печально и насмешливо. – Просто скажите мне об этом, и больше я вас не побеспокою.   Не отвечая, Дмитрий Сергеевич Сеченов чуть ускорил шаг и сунул несколько смятых купюр припозднившейся бабушке, торговавшей цветами у канала. Отмахнулся от «А сдачу возьмите, как же…», вернулся к своей спутнице и вручил ей букет фиалок – простых и нежных.   – Вы женщина. И удивительно честная. Первое естественно и не может порицаться, а второе вызывает неподдельное восхищение. Если бы вы знали, сколько людей пыталось оказаться на вашем месте и воспользоваться мной… – словно вспомнив о чем-то, генеральный директор Предприятия посмотрел на часы и вынул из кармана небольшое устройство – кажется, для связи. Нажав пару кнопок, мужчина спрятал прибор обратно.   – Пара минут, приедет такси. Эту ночь проведете пока в гостинице, а завтра – у вас же свободный день, я правильно понимаю? – завтра после двух приезжайте ко мне. Посмотрим, что бы я мог для вас сделать. Центральное здание «Челомея», скажете таксисту… Впрочем, нет, я пришлю за вами служебную машину. И, Регина…   С соседней улицы свернул автомобиль с характерными шашечками.   – Я знаю про Аттвуда и очень сочувствую вам. Этот мир все еще очень жесток и крайне плохо управляем. Над этим и работаем… – Сеченов деликатно коснулся Регининой кисти поцелуем и открыл для нее дверь такси. – И, тем не менее, больше ничего не бойтесь.   ***   Тойфель, зачем, зачем он туда пошел, почему не мог остаться с Ласточкиным любоваться девичьими прелестями и под возбужденные «охи-ахи» показывать им то, что приготовлено для них в театре? Проклятый вечер, чертовы фиалки, чертова кукла…   С гневным рыком зверя, угодившего в капкан и еще не осознавшего, что ему придется отгрызать себе очередную лапу, Михаэль швырнул недопитую бутылку коньяка о стену. Звон, грохот, бьющееся стекло и некрасивое пятно на стене. К черту, к черту, завтра вызову уборщицу, пусть оттирает… Или вовсе оставлю, на память о собственной глупости, неосторожности, слабости…   Немец взглянул на место удара, на секунду замер, осмысляя, соображая, и хрипло, рвано расхохотался. Коньячный отпечаток каким-то непостижимым образом вырисовался в непомерно кривую, но ужасающе отчетливую букву «Р». Что ж, она всегда была его слабым местом… А может, нужно просто пойти спать, протрезветь и наутро обнаружить, что там какая-нибудь другая буква, или даже вовсе никакой буквы нет, и не было ни коньяка, ни всего этого дурного вечера, и никакой Регины Барской, которая за несколько дней успела так все перевернуть, вывернуть наизнанку все, что было так надежно и дорого…   Михаэль с трудом поднялся на ноги и, прихрамывая, подошел к дивану и рухнул на него, не раскладывая и не взяв даже одеяла. Конечно, это неудобная поза сна, по-летнему непереносимая духота и неумеренные возлияния привели к тому, что всю ночь ему снилось, как очаровательная темноволосая женщина в военной форме нацистской Германии заливисто смеется, крепко прижимая его к стене полутемного фойе и лишая всякой возможности шевелиться, дышать или хотя бы думать, а потом, крепко вцепившись в его волосы и заставляя наклонить голову, впивается в его горло острыми, как лезвия, зубами – и он, истекая кровью, падает перед ней на колени.