Красота по-советски

– Ну что, стер-рвозы, вы еще долго собираетесь копаться? Автобус никого ждать не будет!   Зычный голос Калерии гулко раскатился по коридору; казалось, еще чуть громче, и обшарпанные стены рухнут и погребут вместе с собой шестерку командированных манекенщиц – саму начальницу отдела кадров не тронут, конечно.   – Живее, живее! Барская! Бар-рская! Ты куда намылилась? – Свои вещи я уже сложила, Калерия Кузьминична. Валя обещала проследить, чтобы они не потерялись в дороге. – Твоя Юдина сама в этой дороге потеряется. Ты посмотри на нее, вот же пьяная сволочь… – с отвращением выплюнула Захарова, глядя на Валентину, промахнувшуюся при попытке швырнуть в свой саквояж косметичку. Калерия дернула рукой, будто собиралась залепить блондинке смачную пощечину, но в последний момент передумала. Барская, очевидно, была приоритетнее. – Но меня интересуют не твои тряпки, – надзирательница понизила голос, – а ты. Все едут заселяться в театр, а ты что опять задумала? – У меня дела, – отработанно безразличным тоном сообщила манекенщица. – Связанные с товарищем Сеченовым. Дмитрием Сергеевичем.   Калерия секунду соображала, а когда до нее дошла суть сказанного, лицо женщины исказилось выражением благоговения, страха и отчетливой брезгливости. Она спустилась взглядом с лица Регины ниже, но потом, словно опомнившись, снова посмотрела ей в глаза.   – Так я пойду? – с легким нетерпением в голосе спросила Барская. – Иди. Только смотри, Регина, – низким и хриплым голосом проговорила Калерия, – ты должна понимать, что играешь с огнем.   Барская ответила ей твердым и прямым взглядом и легким пожатием плеч.   – Это не игра, Калерия Кузьминична. Это работа. Но спасибо вам большое. – За что это? – с подозрением прищурилась та. – За небезразличие.   ***   Погода по-летнему бунтовала, разражалась не злым, но отчаянным дождем. Даже просто ехать по самой обычной дороге под столь сильным ливнем казалось не самой приятной задачей; Регина же осознала, что под «служебной машиной» Сеченов понимал не обыкновенное такси старого образца, а самый настоящий летательный аппарат.   Когда-то они с Лёвой прокатились на таком… Даже в Москве подобным транспортом владела только партийная номенклатура, но иногда, по праздникам, удовольствие было доступно и простым смертным. Был первомай, но не трудиться же богеме, в самом деле; и Барский повел супругу, тогда еще относительно юную, не надоевшую, погулять на ВДНХ – тоже еще очень молодую. Арендовали смешной жигуленок веселой желтой расцветки и пролетели над выставкой народных достижений, поглядели с высоты на Дружбу Народов и Каменный Цветок…   Но это было ясным солнечным днем, да и поднимались полуигрушечные Жигули довольно недалеко от земли. А каково будет с этой железной птицей – явно более высокого полета?   Мрачные ожидания, к счастью, почти не оправдались. Поднявшуюся в воздух машину, конечно, немного покачало, пока она ложилась на нужный курс, но потом черный ГАЗ-21 поплыл по серому небу ровно и гладко. Символично. Что «Волге» какой-то там дождь?   Ей самой тоже ничто не угрожало: после приземления прямо у машины ее встретил очередной робот, предложив зонт и собственные услуги в качестве проводника, и до кабинета надежды всея СССР и своей лично Регина добралась без приключений.    – А, Регина! Проходите, проходите…   К немалому удовольствию Барской при ее появлении великий ученый немедленно отложил в сторону бумаги, которые изучал, и поднялся из-за стола ей навстречу. Это было очень приятно.   – Хорошо добрались? – Вполне, – кивнула женщина, устраиваясь на небольшом угловом диване у окна после приглашающего жеста Сеченова. – Я правильно понимаю, что это было испытание? – Полет в бурю, вы имеете в виду? – хозяин кабинета легко рассмеялся. – Да, вы правы. Вы уж простите старому профессору его привычку к проведению экзаменов… Но иногда это действительно помогает понять, готов ли человек к следующему этапу. Вы пьете чай или кофе? – Чай. Без молока, сахара… –…воды, заварки и кружки? – усмехнулся Сеченов. Регина улыбнулась тоже. – Да, при нашей профессии это наилучший вариант. Но иногда можно. – Будем считать наш с вами случай исключительным, – генеральный директор Предприятия сделал знак высокой женщине-роботу, и она после изящного полупоклона отправилась выполнять приказание.   Регина окинула взглядом футуристичный кабинет с его окнами в пол, диковинными устройствами и приспособлениями неведомого предназначения, а также не менее чем десятком роботов самых разных видов и поняла, что она не испытывает ожидаемого благоговения. Саму «святую святых», обитель величайшего ума СССР она видела на фотографиях в газетах – после 55-го года жизнь Сеченова по какой-то непонятной причине стали широко и иллюстрировано освещать в прессе. На неприкосновенно-личное не посягали, естественно, но «Волшебник» некоторое время был как никогда на виду – не как голос с трибуны, а как человек, один из советских граждан. Потом эта волна спала (параллельно, кажется, с очередными рокировками в аппарате, но Регина никогда не интересовалась этим всерьез), но советский мир успел хорошо разглядеть и кабинет с нечеловеческими габаритами всего что только можно, и стальных помощниц-балерин, отчетливо отдающих антисоветчиной, и то, как удивительно народный герой от этого самого народа далек.   А что до технологий и их красот – наука Регину интересовала мало. Если это не экономика, конечно, и не высокоточное умение трое суток питаться одним кефиром, дожидаться возвращения мужа с ночных пьянок с вероятными изменами, практически не спать, а после выходить на подиум с такой улыбкой, будто твоя жизнь – красивая сказка, полная счастья и лишенная забот.   – Я подумал над вашим предложением, – мягко начал Сеченов, покачивая в руках крошечную чашку кофе. – Признаюсь, оно в определенном смысле лестно для меня. – Вот как? – Регина приподняла брови, делая глоток ароматного чая, но притвориться всерьез удивленной не пыталась: обоим очевидно, что начинать такую беседу следует с ничего не значащих куртуазных фраз. – Безусловно. Не каждый день молодые женщины – еще и столь очаровательные – предлагают мне, почти старику, свое общество.   Аккуратность формулировки Барская оценила по достоинству, но в ответ лишь покачала головой.   – Вы вовсе не старик, а один из самых привлекательных мужчин в СССР. И вы это знаете, конечно, – она улыбнулась. – Мне жаль, что мы не встретились в другое время и при других обстоятельствах. – К чему сожалеть? – Голос академика звучал успокаивающе, но твердо. – Я привык смотреть вперед и работать с тем, что есть в моем распоряжении. Могло бы быть…   Сеченов помолчал, и в его взгляде Регина уловила отголосок странной тоски – неужто и у блистательного ученого случались в жизни горькие разочарования?   – Когда с детства мечтаешь о пути к звездам и благе для всего человечества, а потом оказывается, что человечество вовсе не стремится к развитию, а хочет только удовлетворения своих потребностей здесь и сейчас, а в итоге еще и клеймит тебя за твои желания и надежды… – Дмитрий Сергеевич допил остатки кофе одним глотком и отставил чашку в сторону. – Словом, Регина, у меня было время привыкнуть к неприятной разнице между ожидаемым и действительным. И теперь вы – звезда, которая сама нашла ко мне дорогу, а значит, печалиться мне не о чем.   Барская вдруг почувствовала, что внутри у нее словно натянулась тугая струна и даже дышать стало тяжело. Во всяком случае, пока этот невозможно приятный человек не перейдет наконец к сути их разговора. Ученый, видимо, уловил беспокойство собеседницы и, откашлявшись, продолжил.   – Я смогу дать вам то, о чем вы просите. Определенный риск, как вы понимаете, все равно присутствует, но в ведомстве этот вопрос уже приняли к рассмотрению. Не обещаю, что все сложится за день или два – но месяца или чуть больше будет достаточно. Ну что, готовы немного потерпеть?   – Спасибо вам, – с чувством сказала Регина, подаваясь вперед и в порыве признательности крепко сжимая ладонь академика. Сердце ее затапливала широкая и сильная волна благодарности. Это ощущение она знала очень хорошо – это стремление в порыве радости любить все сущее, но сама Барская привыкла считать, что давно разучилась испытывать подобное. Ни к чему хорошему это чувство никогда не приводило, но как же хочется верить, что не весь мир вокруг холоден и враждебен…   Профессор Сеченов накрыл ее руку своей и мягко огладил пальцы. – П’рошу п’рощения, я не вов’ремя?     На пороге стоял Михаэль Штокхаузен, прижимая к груди какую-то папку и осторожно улыбаясь. Он, очевидно, только что выходил на улицу без зонта: намокшие под дождем темные кудри казались почти черными, мокрая рубашка прилипла к телу, а ворот ее, не стянутый привычным галстуком, был распахнут. Пиджака на немце тоже почему-то не было, и оттого, наверное, он едва уловимо ежился.   – Все в порядке, Михаэль, проходи.   Сеченов обернулся, ненавязчиво отстраняясь от своей гостьи, и поднялся на ноги. Штокхаузен же сделал пару неуверенных шагов и замер, дожидаясь, когда начальник подойдет к нему сам.   – Я на минуту, только отдать документы. ‘Решил, что это достаточно с’рочно. – Все правильно решил, – кивнул подчиненному генеральный директор Предприятия, принимая папку. – Но зачем же было ходить самому, отправил бы лаборанта… – Не ‘рискнул, там все же важные и конфиденциальные бумаги, – смиренно ответствовал немец. – К’роме того, я добавил… све’рху в стопке п’роект п’риказа по П’редприятию вам на подпись, до’работал только что. Это о техническом обновлении ‘регламента по безопасности, не с’рочно. – Спасибо, я посмотрю. Может быть, посидишь с нами, горячего чаю выпьешь? – Нет, ни в коем случае, благода’рю, очень много важной ‘работы.   И Михаэль, неловко развернувшись, выскользнул за дверь, оставив своего руководителя в легком недоумении.   – Самоотверженный человек, – покачал головой Сеченов, бегло просматривая содержимое доставленного пакета документов и возвращаясь к Барской. – Застукал нас с вами, как школьников, да?   Задумчиво усмехаясь, академик снова опустился на диван рядом с манекенщицей.   – Это не станет для нас проблемой? – О нет, это, напротив, как нельзя более кстати… – Сеченов поглядел на Регину в упор. – Мы с вами еще не обсудили, чего бы хотел от вас я.   Ну вот наконец и оно. Что он попросит? Ведь не больше того, что она физически сможет выполнить?   Ученый, похоже, снова каким-то образом прочел ее мысли.   – Ничего непосильного и ничего унизительного. Не беспокойтесь, пожалуйста. Мне от вас нужно… – он на долю секунды задумался, словно подбирая формулировку. – Ваше видимое присутствие в моей жизни. Видимое и относительно активное.   Регина легонько качнула головой.   – Кажется, я не совсем вас понимаю. – Я объясню. Видите ли… – Сеченов в раздумьях проводил большим пальцем по уголкам документов, словно на ощупь прикидывая их количество. – Я не женат. И, как вам может быть известно, никогда не был. Откровенно говоря, меня куда сильнее привлекает институт высшей нервной деятельности и нейрофизиологии, нежели институт брака…   – Я была замужем восемь лет, и поверьте мне – эта деятельность в высшей степени нервная.   Дмитрий Сергеевич рассмеялся.   – Мои родители некогда говорили мне примерно то же самое. А у вас, простите мне этот вопрос, дело кончилось разводом, правильно я понимаю? – Да, совершенно верно, – Регина горько скривила губы. – Официальной причиной было отсутствие детей. Фактически мой бывший муж нашел себе… новое увлечение.   Сеченов сочувственно покивал.   – Как и в большинстве известных мне случаев. Рано или поздно один из супругов решает, что он – или она – был создан для чего-то большего, чем рутина, бытовые трудности и сомнительный уют домашнего очага. И вместо того, чтобы в полной мере реализоваться в науке или в творчестве, отправляется искать новых физических удовольствий… Будто неясно, что это всегда примерно одно и то же.   – Лёве новые удовольствия были нужны как раз для его искусства – он художник, ему нужно откуда-то черпать вдохновение. Меня в качестве источника ему стало недоставать.   – Такое тоже возможно… – академик задумчиво провел пальцем по губам. – В общем и целом вы меня понимаете. Брак в той или иной форме всегда казался мне крайне ненадежным и не очень целесообразным предприятием. Да и любые романтические отношения между двумя людьми выходят слишком накладно, если на постоянной основе… Тем не менее, – он снова откашлялся, – у общества испокон веков сложилось совсем другое мнение.   – И одному из первых лиц СССР неприлично быть одному?   Дмитрий Сергеевич зорко глянул на собеседницу.   – Да, к этому я и веду. Я прошу вас как можно чаще появляться со мной на публике, сопровождать меня на мероприятиях, быть постоянной спутницей. Бурного проявления чувств не требуется, но легкие объятия, пара поцелуев будут кстати… Держаться за руки у нас с вами уже получается очень выразительно – смотрите, как спугнули Михаэля. – Сеченов коротко усмехнулся.   – Прежде вы везде появлялись один, – задумчиво произнесла Барская. – Что-то изменилось?   – Человеческое любопытство и тяга к пересудам и сплетням – волнообразны, непостоянны, как и сам человек. А я в последнее время слишком часто появлялся на людях либо в компании своего заместителя, либо со своими, – кивок на роботов-близняшек, – незаменимыми помощницами. Естественно, в очередной раз пошла молва о том, что мой одинокий досуг скрашивают не он, так они. Вчера вы сами, к слову говоря, намекнули на меня и Михаэля…   Регина залилась краской, но академик был настроен добродушно.   – На самом деле, это было действительно смешно, я вас не виню. Но в целом слухи эти неприятные и вредные, и вы могли бы помочь мне и сделать так, чтобы они улеглись хотя бы на время. Живу я, как правило, прямо здесь – после покажу вам комнаты, можете иногда оставаться у меня… Есть еще небольшая квартира в городе, буду рад, если как-нибудь приедете в гости.   – С удовольствием, – кивнула манекенщица, все еще не придя в себя от неловкости и стыда. – Но если ваши важные мероприятия будут совпадать с датами показов?   – Значит, мы перенесем показы, – пожал плечами Сеченов. – Все-таки организатором выступает Предприятие. С этим сложностей не будет. Но, кстати, о сложностях…   Стационарная Груша на столе генерального директора засветилась мягким голубым светом.   – Кажется, пора возвращаться к работе, – печально улыбнулся ученый. – Так вот, о чем я… Если у вас появится или уже есть некий предмет сердечной страсти, возражать я, естественно, не буду, это полностью ваше личное дело. Но… – он помедлил и веско продолжил. – Очень важно, Регина, чтобы это не испортило нашу с вами маленькую игру. Попрошу вас держать любые иные отношения в тайне и не компрометировать ни себя, ни меня. Договорились?   – Сомневаюсь, что я еще способна кем-либо увлечься, – хмыкнула в ответ Барская. – Но конечно, я понимаю. Можно один вопрос?   – Да?   – Вы ведь в любой момент могли бы найти себе… кого угодно, почему вы предложили это именно мне?   – Моя дорогая… – мягко рассмеялся Сеченов, и напряженная складка на его лбу разгладилась. – Неужели вы думаете, что мне подойдет кто угодно?   ***   Небо было вызывающе высоким и белым. Дождь перестал, серые тучи растаяли, превратившись в дымное молоко, но улицы еще подсыхали; было тепло и влажно. Регина подозревала, что в своем плотном костюме рискует взмокнуть, пока доберется до театра, но пройтись пешком хотелось сильнее, чем выглядеть безупречно.   В сумочке покоилась мобильная Груша, выданная ей Дмитрием Сергеевичем в финале ее визита. В тонкостях устройства она не разбиралась, но академик объяснил, что в адресной книге есть несколько контактов для мгновенной связи – он сам, Штокхаузен, несколько линейных работников Предприятия для мелких поручений и аварийные номера (будто 01-02-03 кто-то не знает наизусть), а еще служба для вызова автомобиля. Правда, не современной Сеченовской «Волги», а более консервативной «Турбины», но Регина все равно была очень благодарна.   Мысли женщины занимал почему-то совсем не Сеченов. Снова и снова она возвращалась к появлению немца в кабинете начальства – как ему вообще удалось зайти так неслышно? И почему он даже не смотрел на нее? Может быть, конечно, ей показалось. Человек на работе, некогда ему глядеть по сторонам. Так или иначе, Барская чувствовала признательность за то, что фриц не стал мешать их с Дмитрием Сергеевичем разговору, им было совершенно не до него.   Женщина вынула из сумки пачку сигарет – прикурить помог проходящий мимо многофункциональный лаборант – и затянулась горьковатым дымом.   Следовало признаться хотя бы самой себе: Штокхаузен со всей его нервной неловкостью начал вызывать совершенно ненужные чувства. Не стоило все же зажимать его в фойе. Изголодавшееся по ласке тело слишком остро отреагировало на контакт, неудивительно, что под утро…   Регину еле уловимо передернуло, и она резким щелчком сбила с сигареты пепел.   И страшно даже не это, а то, что при сегодняшнем появлении немца руки чуть ли не сами потянулись погладить его по растрепанным кудрям, горячо прижать к себе, прочувствовать проникно… прикосновение, то есть, послушать стук сердца и удержать рядом, не позволив сбежать. Да уж, стоило почувствовать над ним власть, как она немедленно ее развратила.   А он сбежал. И слава богу.   Дмитрий Сергеевич тысячу раз прав, предупреждая ее о том, что отношения сейчас ни к чему. И она намерена не то что скрывать – она не собирается даже начинать их. Потому что это обязательно кончится плохо.   Докурив, Регина сперва потянулась к Груше, но потом увидела неоновый красный крест и табличку с кадуцеем под ним и, приняв решение, направилась к аптеке.    ***   Пафосную демонстрацию новых комнат для заезжих манекенщиц Регина накануне пропустила. Жалеть об этом не приходилось, общество Ласточкина из них всех могла спокойно переносить только Мила Романовская – и то по причине природной легкости характера. Но теперь закономерно возникал вопрос: где все? Ведь не в закулисной зоне же. Смутно припоминалось, что где-то наверху, этаже на третьем…   – Здравствуйте. Регина. Николаевна.   Барская крупно вздрогнула – к ней повернулась одна из балерин, до того неподвижно стоявшая на постаменте в балетной позе, для которой манекенщица затруднялась припомнить название. Рта у механической красавицы не было, и звук ее голоса, кажется, окружал со всех сторон.   – Вам нужно пройти через фойе и подняться на третий этаж. Можете воспользоваться лифтом. Или. Лестницей.   – Спасибо, – севшим голосом автоматически произнесла женщина. Все же смотреть на роботов в компании всемогущего Сеченова и общаться с такой машиной один на один в полутемном фойе – очень разные вещи. Регина поспешила пройти вглубь коридора и заставила себя не оборачиваться: у нее было стойкое ощущение, что белая балерина повернула голову и внимательно смотрит ей вслед.   На лестнице сразу после первого этажа Барская все же вытащила из сумки упаковку таблеток и добавила к двум принятым ранее таблеткам третью. На всякий случай.   ***   Всякий случай наступил незамедлительно. Подходя к единственной приоткрытой двери на этаже, Регина сразу же услышала знакомый картавый голос – только речь на этот раз лилась плавно, без нервных запинок и сбивчивых благодарностей.   – «Космическая одиссея» поначалу была одним из актов балета, но благода’ря отзывам з’рителей пе’ре’росла в отдельную постановку, более сложную технически. В пе’рвой ве’рсии ее полностью исполняли ‘роботы, но потом стало понятно, что взаимодействие ‘роботов и живых людей наблюдать все же интереснее. У главной ге’роини, это юная девушка по имени Алиса, был почти такой же на’ряд из космической ткани, как у вас на вче’рашнем показе, ф’ройляйн Юдина. Только не пиджак, а платье – очень похоже. И очень к’расиво.   – Это вообще жакет… – слабым голосом произнесла явно удивленная и польщенная Валентина. – Интересно было бы взглянуть.   – К сожалению, в настоящий момент «Одиссею» уже сняли с ‘репе’ртуа’ра. Но сох’ранились фотог’рафии, видеомате’риалы, часть ‘реквизита – обязательно все посмот’рите, если инте’ресует. Ст’ранно, что Стефан не показал вам вче’ра местный музей, он небольшой, но в нем можно поте’ряться, настолько там увлекательно.   – Всем добрый день, – негромко, но отчетливо произнесла Регина, которой надоело стоять под дверью. – Извините, что врываюсь посреди разговора, это обычно не в моих привычках.   На нее обернулись – в том числе и тот, для кого (признаваться себе в этом не хотелось) предназначалась последняя реплика. Выглядит, надо отметить, превосходно: идеально чистый, отглаженный костюм, галстук и пиджак на месте. Когда успел переодеться?   – Зд’равствуйте, ‘Регина Николаевна. Как хо’рошо, что вы п’риехали. – Мягкая улыбка на лукавом лице, вроде бы открытый и ясный взгляд. – Еще раз п’рошу п’рощения, что п’ре’рвал вашу с Дмит’рием Се’ргеевичем п’риватную беседу. Был с’рочный п’роизводственный воп’рос. Надеюсь, я не очень вам помешал?   Зараза.   Дамские ушки четко уловили именно то, что нужно, и по комнате прокатился различимый гул – заинтересованный и насмешливый.   – Там не было ничего такого, что генеральный директор стал бы скрывать от своего верного подчиненного. Так что зря вы от нас сбежали, еще и чуть не упали. Дмитрий Сергеевич посмеялся.   Должно сработать. Он ведь не любит, когда над ним потешаются? Правда же?   – Что ж, хо’рошее наст’роение моего непос’редственного ‘руководителя – моя основная обязанность. – Немец улыбнулся чуть шире, но приятной его улыбку она бы теперь не назвала. – И ‘разве вы не п’ривыкли, что мужчины падают к вашим ногам, с’раженные вашей к’расотой? – Он слегка поклонился, коротко и учтиво, и отвернулся от нее к остальным. – Ско’рее всего вы все уже п’ривычны к дифи’рамбам, и все же позвольте сообщить, что я сове’ршенно поко’рён. Я вас покину – ‘рабочие дела не те’рпят отлагательств. Но завт’ра обязательно буду на показе. И, Людмила Се’ргеевна, – Штокхаузен поглядел на опешившую Милу Романовскую, которая услышала столь вежливое обращение едва ли не впервые в жизни. – Если Стефан будет вам докучать, обязательно скажите, я с ним се’рьезно погово’рю. Всего доб’рого, до’рогие дамы.   И Михаэль стремительным шагом вышел из помещения, не удостоив Барскую более ни единым взглядом.   – Эх, Регина Николаевна, вот вы пришли, а он ведь столько интересного рассказывал, – мечтательно протянула Мила, глядя на закрывшуюся за немцем дверь.   – Мне уйти? – Холодно парировала Барская.   – Так, Регинка, не начинай, – Валя поймала подругу под локоть и отвела от греха подальше к окну. Но там, предательница, зашептала: – Ты чего с ним так? Он же вроде бы нормальный, вежливый такой. И это его «фхройляйн», боже мой, ну как звучит… Надо его попросить еще раз сказать «репертуар», мурашки по коже, слушала бы и слушала…   Очень хотелось курить.   ***   Михаэль шел по коридору легким, упругим шагом. Настроение впервые за последние несколько дней было более чем превосходным. Отец всегда говорил, что самое главное – это помнить о том, кто ты такой, и хранить верность себе и своим привычкам. Старик прав. Только себе, пожалуй, и стоит.     Мимо сновали сотрудники Предприятия, и Штокхаузен вежливо здоровался, улыбался, на ходу принимал короткие отчеты о выполненных поручениях, уделял внимание каждому, кому было целесообразно.   – Това’рищ Антонова, вы сегодня п’росто обво’рожительны. Отличная ‘работа, това’рищ Евдокимов, неп’ременно пе’редам Дмит’рию Се’ргеевичу, что вы сп’равились даже ‘раньше поставленного с’рока. В пятницу можете уйти по’раньше… На сколько? На ваше усмот’рение, не п’ринципиально, я дове’ряю вашей сознательности. Нет-нет, Ма’рга’рита Витальевна, не беспокойтесь, эта задача полностью на мне, у вас есть и д’ругие заботы. Это вам спасибо за ваш т’руд и ответственный подход к ‘работе.   В конце коридора смазанно мелькнуло яркое пятно фиолетовых кос. Она-то что тут забыла… Переставая отзываться на приветствия, немец плавно скользнул за дверь собственного кабинета – очень удачно, что успел дойти к себе и избежать ненужной встречи. После надо будет выяснить, что делала эта женщина на территории комплекса, ей, кажется, не давали права здесь появляться.   В кабинете, разумеется, его уже ждали. Мягкими шагами, звук которых полностью скрадывался дорогим ковром, Михаэль подобрался к своему посетителю и шелковым голосом заметил:   – Еще раз забудешь такие важные документы в машине, и я точно тебя куда-нибудь сдам.   Эффект неожиданности не сработал; Ласточкин слишком привык держать ухо востро.   – Сдай меня в отпуск, Мике, я буду тебе так признателен… – Стефан потер усталые глаза. – Все порядочные люди уже в Ялту да на яхту, а мы что? – А мы обеспечиваем бесперебойную работу Предприятия, советский миропорядок только на нас и держится. – Романтик ты, Михаэль. – От романтика слышу. Да и какое отношение к нам имеют порядочные люди? Кстати. Ты сами сканы-то смотрел? – Ты же знаешь, что я в этом ничего не понимаю… – страдальчески простонал Ласточкин. – Я тебе что, инженер какой-нибудь? – Инженером для этого быть совсем необязательно. – Штокхаузен закурил и привычно поделился сигаретами с товарищем. – У тебя в подчинении больше десятка сотрудников техподдержки, как минимум тот, кто тебе собирал эту выгрузку. Он бы тебе и объяснил. – После этой техподдержки нужна обычно еще поддержка моральная, – буркнул Стефан. – Ты бы слышал, как они стали со мной разговаривать…   – Так вот, – перебил стенания Ласточкина немец, придвигая к нему стопку сканов, по виду напоминающих рентгеновские снимки. – Оригиналы у Сеченова, но копии я сделал на всякий случай, сильно об этом не распространяйся. Все под договором о неразглашении, но мало ли… В общем, на данный момент все отлично. Анатомической детализации пока еще нет, но силуэты записаны, захват движений – пока с одного ракурса, но все же – получен, программисты начали работу над кодом. Скорее всего нам и месяца хватит на все про все. – Можно я не буду делать вид, что мне интересно? – Приподнял брови худрук театра. – Мое дело – организовать красивую койку, а в ней – красивую дой…   – Ну хватит, – Михаэль поднялся на ноги. – С организацией коек ты справился прекрасно, девочки довольны, я с ними говорил сегодня. – Да я видел, – протянул Стефан не то игриво, не то с тоскливой ревностью. – Похоже, они все без ума от тебя. – Без ума там разве что одна-две, остальные все барышни неглупые, – усмехнулся немец.   Ласточкин сделал ехидное лицо.   – Только это все пешки. Непохоже, чтобы ты смог завоевать королеву…   Штокхаузен, нисколько не задетый замечанием товарища, осклабился.   – Значит, ты ничего не понимаешь, Степа. Но я тебе объясню. Регина Барская – не та женщина, которую можно завоевать. Зато ей вполне несложно сдаться.