Красота по-советски

Кофе с перцем был диво как хорош.   Обжигающе горячий, терпкий, острый – и невероятно вкусный. Такой она пила последний раз в Париже несколько лет назад, и то почти на бегу. В СССР его было вовсе не достать: в универмагах продавали в основном нечто среднее между цикорием и порошком из желудей. Ради такого не будешь готова проснуться в семь утра (на час раньше необходимого!), безропотно принимая поднос с чашкой у вежливого робота, и долго нежиться в постели, потягивая ароматный напиток.   И разглядывая красивую черно-серебряную карточку, уведомлявшую о том, что Михаэль Штокхаузен желает получательнице доброго утра и надеется, что угощение придется ей по душе.   Что ж, следует признать, что ей действительно понравилось. Кофе в постель, конечно, подают либо после бурной ночи, либо по праздникам – и то скорее законной супруге, чем просто понравившейся женщине. Занятное у господина Штокхаузена представление о правильной последовательности действий при ухаживаниях…   Интересно, в кофе не подмешан яд?     Впрочем, даже если и так: после удовольствия вроде этого и умереть не жалко.   Раздался требовательный стук в дверь, и спустя мгновение, без малейшей паузы, в комнату влетела Валя Юдина. – Говоришь, он врач? Хреновый он врач, в таком случае, – весело заявила блондинка, опускаясь на Регинину постель и салютуя ей своей чашкой – совершенно такой же, как у Барской.   Регина ответила не сразу. Несколько секунд она тупо глядела на подругу, крепко сжимая пальцы на хрупком фарфоре, а потом все же проронила: – Почему?   – Кофе с коньяком в семь утра – это же додуматься надо! Но я бы ему памятник поставила, честное слово, – Валентина отпила немного. – Фрицу, в смысле, хотя и коньяку тоже можно.   Поймав на себе взгляд младшей коллеги, полный растерянности, Юдина притихла:   – Ты, наверное, думала, что это только для те…   В общей гостиной, в которую выходили двери всех шести спален, послышался громкий шум. Валентина, а за ней и Барская, молчаливо следующая за товаркой, выбрались из роскошной комнаты в другую, не менее роскошную. Там стоял веселый гомон.   – Да выпей, ну что ты, ну!.. – Человек сделал такой подарок, а ты ломаешься, нехорошо, товарищ Миронова. – Все попробовали, а ты нет! Думаешь, именно у тебя там что-то не то окажется? – Я не буду это пить, девочки, – серьезно и твердо отвечала Лека Миронова, выглядящая сейчас куда старше своих двадцати. – Мы с ним совсем не знакомы, я не знаю, что это за человек, как я могу ему доверять? – Ну хоть шоколад-то съешь…   У каждой из шести в руках была аккуратная чайная пара. Но в каждой чашке, очевидно, напиток немного отличался от всех прочих.   У Милы Романовской был кофе с молоком или сливками; рядом на блюдце лежали два крошечных безе. Таша Ефимова с тягучей сладкой улыбкой потягивала свой напиток и нахваливала добавленную в него сгущенку. Озорная Кутафина любовалась горсточкой ярких южных цукатов, окружавших кружку будто цветочный венок. Миронова недоверчиво смотрела на свой презент: кофе был черным и крепким, но к нему была предусмотрена полоска шоколада – явно очень дорогого.   Юдина благоухала коньяком. Барская довольствовалась острой горечью перца.    У каждой, каждой девицы в руках или в кармане халатика виднелась черно-серебряная карточка.   – До чего приятно, – улыбалась Мила. – Михаэль Генрихович – настоящий джентльмен, надо обязательно его поблагодарить.   – Конечно приятно, тебе вон и пожрать положили, – фыркнула Валя Юдина. – Видать, достало на твои кости смотреть, вот и решил подкормить… Регин! Ну ты чего, Регин!..   Ни говоря ни слова, Барская резко развернулась и скрылась в своей комнате, громко хлопнув дверью.   ***   Главное достоинство тяжелой работы состоит не в том, что за нее хорошо платят; этого, как правило, как раз и не происходит. Ее лучшая особенность заключается в абсолютном отсутствии возможности думать о чем-либо, кроме нее.   Репетиция вечернего показа длилась уже без малого три часа. Болели ноги; неудобные парадные туфли успели натереть. Кружилась голова, хотелось есть и спать – приходилось ходить по подиуму и натренированно улыбаться.   – Регин, поживее, где сегодня твое обаяние? Королева ты или кошка дохлая?   «Да отстаньте уже от меня все, господи, сколько можно…»   Пару-тройку лет назад после такого замечания художественного руководителя она бы без малейшего колебания ушла с подиума до тех пор, пока к ней не явятся с извинениями, желательно публичными. Но в течение последнего года Барская так извела всех в ВДМ, то уходя с работы в бессрочный отпуск, то неожиданно возвращаясь, что очередная выходка вполне могла стоить ей работы. Риск был не оправдан, и Регине оставалось только стиснуть зубы и восстанавливать на лице знаменитую маску безразличия – не холодного, а скорее вызывающего.   После досадного утреннего инцидента коллеги по цеху смотрели на нее кто насмешливо, кто сочувственно. Права была Августа Леонтьевна, говоря о необходимости скрывать свои чувства; иначе кто-нибудь непременно причинит боль.   Но надо отдать должное ее темной репутации: девочки явно смекнули, что восторги по поводу личности Михаэля Штокхаузена следует поубавить, и случившееся не обсуждали. По крайней мере, в присутствии Регины.   Избавление от пытки, сегодня казавшейся особенно нескончаемой, наступило неожиданно. Или нет, вполне ожидаемо: она ведь знает, как этого удивительного человека называют на Предприятии. – Добрый день, Регина, – мягко и звучно произнес Волшебник.   – Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Рада вас слышать.   Говорить по беспроводному устройству было непривычно и даже дико, но Регина быстро освоилась. Худрук активно жестикулировала, всем своим видом показывая, что пятиминутка отдыха закончилась и пора за работу, но манекенщица не обращала на нее ровным счетом никакого внимания. Она слушала успокаивающий теплый голос, льющийся из динамиков Груши совсем без искажений и звучащий так, словно мужчина стоял рядом. Пожалуй, иногда наука и впрямь способна на чудеса.   – Взаимно. Вы сейчас не очень заняты? – Не очень. Что-нибудь случилось? – Конечно случилось – вы мне нужны, – тихо рассмеялся Сеченов. – На самом деле, через несколько минут у меня встреча кое с кем из партаппарата, после планируется совместный обед в «Арагви». Не составите компанию? – С удовольствием, – улыбнулась женщина. – С работы отпустят, надеюсь. – Давайте не оставим вашему строгому начальству выбора, – в голосе генерального директора Предприятия слышалась явная насмешка. – Спасибо, Регина. До встречи.   Свобода.   – Еще заход! Барская, ты сегодня работать собираешься или нет? – Нелли Сергеевна, за мной скоро приедут. – О го-осподи… Что ты опять натворила? – Да нет, – Регина даже засмеялась: все же у Сеченова – у шефа – есть фантастическое свойство возвращать людям радость жизни. – Дмитрий Сергеевич вызывает.   На лице у художественного руководителя отразилось все, что она думает о Регине Барской. Возражать руководитель, тем не менее, не посмела.     ***   – Миле подарю розы. Багровые. Подойдет же? – Нет, не подойдет, – Михаэль устало потер глаза: он бы предпочел, чтобы эти вопросы были решены как-нибудь без него, но от Ласточкина было не отвязаться. Впрочем, хуже навязчивости Стефана могут быть только решения, принятые им самостоятельно. – Ты в прошлый раз подарил маргаритки, они ей понравились. Выбери и в этот раз что-нибудь подобное. – Что, например? Штокхаузен тяжело вздохнул. – Не знаю. Ландыши какие-нибудь. Они сейчас цветут, найти несложно.   Стефан хмыкнул. – Искать все равно не нам, так что какая разница? Да и не даст она мне, похоже, какие цветы ни дари. – Если не начнешь вести себя – и выражаться, кстати – более деликатно, то точно не даст. – А что ты предлагаешь? – Ласточкин прикоснулся к пульсирующему изображению на панели Груши, и спустя считаные секунды дежурный робот цветочной базы подтвердил, что принял заказ. – Вести себя как ты, бегать от нее и лишний раз не разговаривать?   Немец не ответил. После почти бессонной ночи, проведенной в приготовлениях к утренним сюрпризам для манекенщиц, и насыщенного рабочего дня голова работала еле-еле. И все же была какая-то мысль, идея, бьющаяся у самой поверхности сознания – не сказать чтобы гениальная, но вполне ничего…   – Послушай, Стефан, – медленно проговорил Штокхаузен. – Есть одно немного зави’ральное… кхм, завиральное соображение, которое может помочь и тебе, и мне. «Тебе, правда, уже ничего не поможет, но почему не попытаться?»   ***   Когда Ласточкин наконец осчастливил его своим отсутствием, Михаэль в который раз за этот тревожный день закурил, глядя в окно. Он был уверен, что небольшая утренняя выходка попала точно в цель, но на душе все равно было неспокойно. Он задел ее, но насколько сильно?   Еще и Дмитрий Сергеевич решил обойтись сегодня без своего помощника. Молотов нагрянул с очередным нежданным визитом, и вот что они сегодня обсуждали? Неясно. А он, Михаэль, мог бы помочь начальнику в ходе этой встречи – в конце концов, вся отчетность главным образом в ведении заместителя генерального, а не самого Сеченова, и на любые каверзные вопросы Штокхаузен быстро предоставит в меру правильный и удобный ответ. Да и моральная поддержка не повредит…   Странно все это. Дожить бы до вечера, хотя бы из любопытства – интересно, к чему приведут его игры с женскими нервами на этот раз.   ***   Регина беспокоилась о двух вещах – что приедет слишком рано и будет чувствовать себя глупо и что неприлично опоздает. Видимо, для местных высокопоставленных особ, имеющих свои летающие автомобили, было вполне очевидно, сколько занимает путь на «Турбине» от точки пребывания до точки назначения. Поэтому служба вызова воздушного такси не предлагала пассажиру точной информации о том, сколько времени будет потрачено на путешествие до выбранной цели. Барской же было неведомо, где находится означенный ресторан; но в Москве заведение с аналогичным названием располагалось на самой Тверской. Есть вероятность, что и здесь повезет и не придется лететь на отдаленную окраину.   Так и вышло. «Турбина» хоть и была значительно медленнее «Волги», но доставила манекенщицу куда следует как раз вовремя.   – О, а вот и она. – С грацией юноши, но никак не старика, которым он себя именовал, Дмитрий Сергеевич выбрался из-за стола и проводил неловко замершую у входа Регину к небольшой компании в глубине зала. – Позвольте представить, товарищи – Регина Барская, главное украшение Всесоюзного Дома Моделей.   – Наслышан, – довольно молодой человек с неприятной улыбкой привстал и обменялся с Барской деловым рукопожатием. – Меня вы, конечно, знаете. Молотов Николай Егорович, рад знакомству. Ваше выступление на 1 мая в прошлом году произвело на меня неизгладимое впечатление.   Так вот ты какой, заместитель председателя Совета Министров… Женщина почувствовала, что все еще чувствует позорный трепет при встрече с чиновником настолько высокого ранга. Также она чувствовала (правда, с куда меньшей досадой), что Молотову она совершенно не нравится.   – Очень приятно, – проговорила Регина негромко и заняла место рядом со своим покровителем. У подскочившей к ним официантки она попросила воды с лимоном и какой-нибудь простой салат – и то больше для приличия, чем чтобы есть то, что ей принесут.   Мужчины – всего партийных было трое, если не считать замерших у стены телохранителей – уже приступили к трапезе.   – Не подумайте, дорогой товарищ Сеченов, что мы пытаемся сдерживать полет вашей гениальной мысли, – проговорил Молотов-младший с вежливостью, которая показалась Регине несколько наигранной. Говоря, самый молодой представитель номенклатуры СССР сосредоточенно распиливал ножом сочный кусок мяса. – Но порядок есть порядок. Я лично ваши идеи поддерживаю, очень даже поддерживаю… Теоретически. На практике все, что вы предлагаете, слишком дорого и неактуально для Советов в данный конкретный момент. Кроме того, круг согласования никто не отменял. – Порочный круг, должен заметить, – спокойно ответил Сеченов. К рыбе на своей тарелке он пока почти не притрагивался, и ее аромат здорово будоражил Регинино обоняние. – Пусть порочный, – не стал возражать зампред министра, настроение которого улучшалось на глазах по мере приема пищи. – Но его не избежать. Сами знаете, если хоть один участник возражает против запуска проекта, процедуру следует начинать заново. А в вашем случае «за» проголосовало менее пятидесяти процентов участников. – Это неудивительно, – в голосе Волшебника прорезалось волнение. – Какой резолюции можно ждать от тех, кто едва разбирается в вопросе, который по какой-то бюрократической ошибке попадает им на рассмотрение? – Дмитрий Сергеевич, – поморщился Молотов. – Я знаю все, что вы мне скажете, я слышал это множество раз. Бюрократ – саботажнику брат, и все такое прочее… Но и вы поймите, голубчик: у нас там тоже не случайные люди сидят. И они отлично понимают, что сейчас такие опасные прорывы Союзу не нужны. После пятьдесят пятого обстановку только стабилизировали, считай, холодную войну еле-еле предотвратили… И вам ли не знать, с чем это связано, – он значимо посмотрел на Сеченова, но тот ничего не ответил. – Да и потом, для вас это тоже новое направление. Вы-то сами уверены, что сможете гарантировать безопасность, хоть на этот раз?   Молотов сказал последнее очень веско и вновь неприятно усмехнулся. Потом он внезапно кивнул на Барскую:   – Барышня, между прочим, понимает, о чем идет речь?   Регина вздрогнула, но нашла в себе силы, чтобы с достоинством ответить: – Честно говоря, с трудом. Но уверена, что товарищу Сеченову можно доверить все что угодно.   – Я так и думал, – фыркнул Молотов. – Но в нашей ответственности не «все что угодно», а жизни людей. И не просто определенной группы подопытных, которые хотя бы понимают, на что идут, а все мирное население Советов. И они хотят сытно есть, спокойно спать и не волноваться о том, что завтра им на голову что-нибудь рухнет. Хоть вражеская бомба, хоть кусок робота, вышедшего из строя, хоть радиоактивные осадки. Спасибо, милая, это можно забирать, – последнюю реплику он адресовал подошедшей официантке, собиравшей со стола пустые тарелки. Потом Николай Егорович внезапно прямо посмотрел на Регину.   – Что вы знаете о безопасности ядерных установок?   Манекенщица почувствовала, что из холода ее бросило в жар.   – Кажется, ничего.   – Ну да. Это же не тряпки… – Молотов поднялся из-за стола, вытирая губы салфеткой и бросая ее рядом со своим пустым бокалом, который пока что не успели унести. – Постараюсь объяснить так, чтобы вы поняли. Хотя Дмитрию Сергеевичу стоило бы уделить подобному ликбезу время, пока вы общаетесь, ну так, между делом… – в улыбке зампреда сквозила злая ирония. – Если коротко, то на данный момент мы не можем обеспечить безопасность таких установок даже на Земле, в относительно предсказуемой обстановке. А товарищ Сеченов предлагает запустить их в космос.   Молотов махнул рукой телохранителям, и безмолвные стражи покинули свой пост, готовые следовать за предводителем.   – Так что я вам еще раз повторяю, Дмитрий Сергеевич, и буду повторять снова: безопасность – вот наш главный приоритет в данную минуту. И не где-то там, в межзвездном пространстве, а здесь, на земле Советов. Всех, включая генсека, сейчас беспокоит неустойчивое поведение наших западных коллег. Вот о чем следует думать и на что тратить средства. Честь имею.   ***   – Ну что, напугал вас наш дражайший Николай Егорович?   Выйдя из уютного, но все же душного «Арагви», Сеченов и Барская, не сговариваясь, решили немного пройтись. Дмитрий Сергеевич подставил руку калачиком, и женщина благодарно за нее ухватилась.   – Немного, – нехотя признала Регина. – Хотя это не столько страх, сколько стыд. Давно не чувствовала себя такой дурой.   – Глупости, – решительно запротестовал Волшебник. – Вы не обязаны разбираться в том, чем никогда не занимались. А чем вы, кстати, любите заниматься? Наверняка есть что-то помимо работы?   – Я всегда очень любила кино… – задумчиво сказала Регина, разглядывая фасад здания – многоэтажку, хоть и типовую, но неуловимо отличающуюся от тех, что в столице. – Даже экономический факультет ВГИКа окончила. Еще изучала живопись, музыку, языки… Родной, между прочим, тоже. Так что могу сказать, что товарищ Молотов заблуждается. Главный приоритет – это не безопасность. Главный приоритет – это плеоназм.   Дмитрий Сергеевич неопределенно усмехнулся.   – И все-таки он вас очень задел, Регина. Мне жаль. Вы поэтому так ничего и не съели, совсем пропал аппетит?   – Нет-нет, все в порядке… – женщина, улыбаясь, покачала головой. – За шесть часов до показа есть нельзя, даже пить не рекомендуется. Вы не подскажете, который час? По-моему, пора возвращаться к машине.   – Боитесь опоздать? – улыбнулся в ответ Сеченов, мягко высвобождая руку и глядя на часы. – Не волнуйтесь, без нас не начнут.   – Нужно еще подготовиться.   – Есть возвращаться к машине! – Волшебник шутливо взял под козырек, и Регина поспешно отвела глаза.   ***   Очень мягко, очень нежно, как молодой весенний ручей, вино текло в бокал тонкой, чувственной струей… Ах, если бы.   – Поп’робуйте посмот’реть на это всё еще раз, к’ритически. Или пе’рестать долбиться в глаза. Что-то из этого должно помочь. Михаэль бросил трубку – фигурально, потому что какая же у Груши трубка?   Она немедленно завибрировала снова. Если он доживет до конца этого дня и не тронется умом, это будет большой удачей. И благом… наверное.   – Нет, завт’ра мы п’риехать не сможем. Это не настолько с’рочный воп’рос, чтобы из-за него все б’росать и т’ратить по т’ри часа на до’рогу. Всего доб’рого.   Будто у Дмитрия Сергеевича других дел нет, только присутствовать лично при каких-то промежуточных испытаниях. Ну конечно.   – Если вы еще ‘раз позволите себе побеспокоить меня, заведомо зная, что не готовы отвечать на воп’росы или хотя бы связно гово’рить, я поп’рощаюсь с вами уже не до понедельника, а более глобально. Надеюсь, мы д’руг д’руга поняли.   Ладно, последнее было чересчур. Это полезные люди, просто порывистые, жаждущие немедленного решения вопросов. И стремящиеся доказать свою правоту при помощи эмоций, а не логических аргументов. Нашли кого давить эмоциями, вельпен…   Нужно выпить сразу же, как завершится эта очередная игра на нервах. Иначе как еще назвать эти ее выходы на сцену, подиум, да куда угодно, когда так хочется ринуться к ней, а вместо этого приходится вежливо улыбаться.   ***   Все это было очень похоже на театр – то есть на то, что модели демонстрировали «У Майи», только в расширенной версии. Уже не камерное событие для самых высокопоставленных, но роскошное мероприятие на уровне, пожалуй, королевского бала.   Только платья не настолько пышные, как рисует воображение, советское массовое производство никогда такого бы не одобрило. Но и жаловаться грех: меньше платья – больше тела.   Рабочая одежда. Не комбинезоны, конечно, но костюмы на любой вкус. Регина появилась не сразу, это понятно – если бы Штокхаузен организовывал демонстрацию, он бы тоже не стал начинать с главного.   Но когда появилась…   Зал приветствовал ее очень хорошо, громко и радушно, а она с ним играла. Сперва глядела холодно, потом проявила благосклонность и сдержанно улыбнулась; смотрела на всех разом и ни на кого в особенности. Казалось, будто привыкла распоряжаться и командовать, но он-то помнит, что руководящих должностей она не занимала никогда и нигде. Да и профессия не располагает…   И, тем не менее, отчетливо хочется не то отступить под силой ее пристального взгляда – даже не на него направленного, вряд ли свет и вспышки камер позволяют ей его разглядеть – не то сделать прямо противоположное. После условно официального пиджака с плавными вырезами на тех местах, где предполагались пуговицы, и легчайшим газовым воротником Барская появилась в «домашнем» комплекте. Какая советская гражданка всерьез будет ходить в этом дома? Этот алый шелковый халат предназначен для того, чтобы хозяйка вышла в нем из ванной – разгоряченная, с легким румянцем на щеках – и чтобы его с нее немедленно стянули. И тем не менее. Домашний. Допустим.   Внимание расплывалось; следить за пестрыми переливами нарядов под мерный голос искусствоведа и плавную музыку сложно, если смотришь на все это не критическим взглядом профессионала, а еще если почти всю ночь не спал. Михаэль ощущал, что выпадает из реальности. Время от времени он ловил на себе взгляды, кого-то даже узнавал и дежурно улыбался в знак приветствия, порой шеф обращался к нему с каким-то замечанием – с начальством нужно уметь разговаривать, и не приходя в сознание – но в основном немец отмечал течение времени по появлению на подиуме Регины Барской.   Приятно было думать, что она его все-таки заметила. Хотя присутствие Дмитрия Сергеевича рядом, конечно, немного портит чистоту эксперимента.   Некоторое время королева к народу не выходила. Другие девушки мелькали в одеяниях самых разных назначений и фасонов, однако Регины все не было и не было. Но ожидание стоило того, потому что в последнем «блоке», при демонстрации вечерних платьев, после цветных и ярких нарядов своих подруг она появилась…   Ну конечно. То, что придумали носить в Париже, должно же было добраться и в Союз рано или поздно.   Маленькое черное, угольного оттенка платье и длинные красные перчатки до локтя. Просто, без затей, без придумок и украшений. Красное и черное. Тема, кажется, не новая, но что это меняет?   Божественно красиво.   – Браво! – крикнул кто-то голосом Дмитрия Сергееви… То есть, он сам и крикнул, конечно. Ему легко – он не теряет дар речи.   ***   Подлец и сволочь – вот он кто. Конечно, формально она не может предъявлять претензии. Штокхаузен ей не супруг, не официальный возлюбленный, они друг с другом даже не говорили толком. С другой стороны, если ты имеешь наглость сниться, будучи одетым в один только галстук и нежно-невесомо накрывая всем собой, это накладывает на тебя определенные обязательства. Что же тут непонятного. Банальный этикет.   Регина зло курила уже пятую или шестую, не обращая внимания на то, в который раз ей наполняют опустевший бокал. Рядом бестолково валялся веник роскошных багряных роз, преподнесенных ей… Ласточкиным. Слава богу, Барская сумела выдержать лицо и вежливо поблагодарить за бесполезный дар ненужного человека, почти совсем не глядя на то, как очаровательное кудрявое чудовище вручает букет замечательных ландышей тощей суке Романовской. «Сука», естественно, приняла цветы с большим энтузиазмом и немедленно завела с немцем непринужденную легкую болтовню. Штокхаузен ей улыбался, не сводя с Милы глаз, целовал ручку, что-то пошутил – иначе почему эта дрянь так весело смеется – и проводил ее к столу. Рядом с ней, впрочем, садиться не стал. Разумеется. Его место рядом с хозяином.   Цветы от Сеченова и даже его комплименты ситуацию не спасли. Регина старалась быть вежливой, что-то отвечала на вопросы своего новоиспеченного покровителя, не жалела улыбок и ненавязчиво прижималась к нему настолько тесно, насколько могла – словом, действовала в соответствии с договором. Но мысль блуждала, болело уставшее тело, хотелось не флирта, а блаженного небытия.   К счастью (манекенщица сама удивилась, когда почувствовала, сколько облегчения ей это принесло), доброго Волшебника в самый разгар застолья кто-то начал беспардонно вызванивать; и Дмитрий Сергеевич вежливо извинился и сообщил, что ему придется срочно подняться к себе в кабинет и заняться делами – он всегда к ее услугам, но сейчас, увы, Родина-мать зовет.   – Мать – это святое, – подтвердила Регина, подставила тыльную сторону ладони для поцелуя и после ухода Сеченова с мрачной радостью окунулась в мир обид и сожалений. Теперь-то ей никто не помешает пить эту горькую чашу…   Ну, почти.   – Как ваше наст’роение?   Барская покосилась на говорившего, надеясь, что в ее взгляде читается не боль, а отвращение. Пользуясь отсутствием непосредственного начальства, Штокхаузен придвинулся поближе и теперь, видимо, наслаждался ее очевидным несчастьем.   – Лучше всех, как всегда, – женщина стряхнула сигарету в уже полную пепельницу. – А ваше?   – Великолепное. После такого-то з’релища… Вы и ваши коллеги – настоящие молодцы, – ровным вежливым тоном ответил немец. – Только тепе'рь, когда все закончилось, очень хочется спать.   – Спать? – Регина подняла брови, чувствуя, как клубок змей, свернувшихся в ее груди, начинает с гневным шипением разворачиваться. – Так выпейте кофе, что же вы. Или истратили все запасы на меня и моих дорогих коллег?   На них начинали оглядываться, но Барскую это волновало в последнюю очередь.   – Кофе на ночь? Сомнительная затея, – осторожно усмехнулся Штокхаузен.   – Не более сомнительная, чем попытка усидеть на двух – или шести – стульях сразу. Риск для здоровья не меньший.   – Вас беспокоит мое здо'ровье? Это п'риятно, – немец откинулся на спинку кресла и глядел на собеседницу теперь не прямо, а из-под полуопущенных ресниц – и в этом странно сочетались выражение покорности и абсолютного самодовольства.   Снова, как в их первый вечер, играл приглашенный ансамбль. Приятным грудным голосом певица объявила начало танцев.   – Женщинам свойственно беспокоиться из-за всякой ерунды, – пожала плечами Барская, отпивая еще вина. Голову начинало немного кружить. От алкоголя или от терпкого запаха дорогого заграничного одеколона? – Смотрите-ка, похоже, вашу даму похитил более удачливый соперник.   Мила Романовская с выражением смятения на лице подала руку Стефану и вышла с ним на середину зала. Следом за ними потянулись и другие парочки.   – Ничего ст’рашного, – улыбнулся заместитель Сеченова. – Ведь, как вы сп’раведливо заметили, у меня осталось еще пять.   Регина почувствовала, как ей, против ее собственной воли, становится смешно – и рассердилась еще больше.   – Так нравится чувствовать себя ловеласом? Или просто бегаете из стороны в сторону, потому что не понимаете, чего именно вы хотите?   Штокхаузен помедлил, а потом аккуратно, держась за подлокотники, поднялся с места и заметил – все так же вежливо, но уже без улыбки:   – А может быть, это вы не понимаете, чего хотите? Или понимаете, но сами боитесь себе в этом признаться?   ***   Валя пила сама и отчаянно содействовала в этом всем, до кого дотягивалась. Барская на этот раз даже не пыталась сопротивляться. Зачем, если завтра показов нет, а жизнь все равно такая дрянь?   – Я тут пому… подумала… А давай траванем ее, а, Регин?   – Мила не виновата в том, что она моложе и характер у нее не такой паршивый, как у нас с тобой.   – Вот тольк-ко не мна… Не надо ее защищать!   – Никто ее не защищает, – оборвала Регина, впиваясь пальцами в бокал. – Мне она тоже не слишком нравится. Но проблема ведь не в ней.   – Проблема… – фыркнула Юдина. – У тебя вообще ник-какой проблемы нет, колоре… короре... Твое величчство. Что он говорил, когда к тебе подсел? – Валя вцепилась в подругу не только морально, но и физически, крепко ухватив ее за локоть. – Ну?   – Ничего особенного он не говорил. По-моему, ему хотелось посмотреть на то, как мне плохо.   Юдина закатила глаза.   – Ясно. А конкрт… Да твою мать… А конкретнее?   – Я ему сказала… Что он по бабам бегает, потому что не знает, чего хочет. А он мне ответил, что это я не знаю. Или боюсь.   – Содржательно, – проговорила Валентина, пробиваясь сквозь пьяный угар. – Только плевать он хотел на нашу Милку. Иначе брал бы т-тепленькой, а не сидел бы…   Она неопределенно махнула рукой в его сторону, и Регина поглядела туда же. Действительно, немец сидел совсем один, медленно потягивая что-то из бокала, и в ответ на вопрос подошедшей к нему сотрудницы Предприятия – издалека было не расслышать, чего она от него хотела – только покачал головой.   – Знаешь, – сказала чуть не засыпающая прямо на столе Валя. – Будь я на твоем месте, я бы с ним закрутила, хотя бы чтобы Милке насолить. Пусть з-знает, что не всё ей забирать чжое…   – А я повторяю, дамы и господа: объявляется белый танец! Дамы приглашают кавалеров, – провозгласила певица.   – Ну хорошо, – тихо, но отчетливо проговорила Регина, резко поднимаясь на ноги. Голова кружилась еще сильнее, но ничего страшного. – Мое значит мое.   Выйдя из-за стола, решительной походкой она направилась к тому углу у окна, где сидел Штокхаузен. Проходя мимо Романовской, которая тоже было собиралась вставать, поглядывая на одинокого немца, Регина не сильно, но очень чувствительно толкнула ее стул – и девушка плюхнулась обратно на свое место. Обидится, ну и что. Разберемся позже.   Михаэль как раз осушил свой бокал и собирался плеснуть себе еще коньяка, когда над ним выросла черно-красная тень.   Тень – она же Регина Барская – с повелительным видом протягивала ему руку, обтянутую бархатной перчаткой.   Тень немного дрогнула, как пламя от свечи, когда Штокхаузен, отставив в сторону бокал, бережно коснулся ее руки своей.   ***   Тонкий, обнаженный голос скрипки подцепил разгоряченные нервы за край и потянул за собой. Подрагивая от нежности, звук инструмента взмывал к высоким нотам, чтобы потом отчаянно обрушиться в пропасть; после он возвращался ввысь. – Следовало поблагодарить вас за утренний подарок, а я этого не сделала. Так невежливо с моей стороны.   – Ничего ст’рашного. Мне было п’риятно вас угостить, и я не ждал ничего в ответ, в том числе и благода’рности.   Шаг. Еще шаг. Легко и плавно, и пока еще медленно.   Широко распахнутые глаза, голос звучит мягко, но убедительно, рука спокойно и надежно лежит на ее талии. Двигается немного скованно, скорее позволяет себя вести, чем ведет сам. Не делает ничего особенного, но сердце отчего-то бьется все чаще. Может, от вина?   Руки касаются мягкой бархатной ткани платья и перчатки. Очень целомудренно… Можно придвинуться и чуть ближе.   Регина чувствовала, как начинает не хватать воздуха – из-за невесть откуда возникшего волнения и из-за того, что музыка ощутимо наращивала темп. Ритм стал четче и жестче; ударные звучали чуть ли не маршем, а в верхнем регистре, как белая чайка над темной морской водой, носилась свободная и вольная мелодия скрипки.   – Но, я думаю, остальные уже вас отблагодарили? – Регина улыбалась с легкой иронией – и, если бы сердце не билось так сильно, не играл на щеках непрошеный румянец, ей бы удалось выглядеть не заинтересованной в ответе. Немец смотрел на Барскую внимательно и серьезно, спокойно и уверенно сжимал ее ладонь своей и молчал.   Новая скорость давала возможность для смены позиций.        Теперь начавшаяся нежно и осторожно композиция неконтролируемо разрослась, как экспериментальные образцы во время сбоя, наполнилась вариациями оттенков и смыслов и представляла собой чуть ли не дьявольское танго – если бы дьявол был грустен и влюблен.   – Что же вы… – Спросила Регина и словно со стороны услышала в своем голосе отчаяние. – Что же вы молчите?   Усталые ноги точно ласкали языки пламени, щелчки кастаньет отдавались звуками ударов чёртового хлыста, а тонкий звон, прорезающий ткань музыки, а затем накрывающий ее полупрозрачным куполом – разве это не приглашение на Страшный Суд?   – Не благода’рили, нет. И мне все ‘равно, – наконец ответил Михаэль, пытаясь вернуть власть над сбившимся дыханием и перехватывая инициативу в танце. – Потому что меня инте’ресуете только вы.   Черный. Красный. Красный – черный.   Огненный ритм звучавшей музыки будто сплавил их в единое целое – пару, поднявшуюся из преисподней, чтобы станцевать здесь, в центре зала, как в последний раз. Остальные почтительно расступились, не мешая этим двоим безумцам; те же сражались друг с другом за то, чтобы вести – и оба, похоже, выходили победителями.   Музыка оборвалась резко, как лопнувшая струна.   Зал бурно зааплодировал музыкантам, словно только и ждал момента, чтобы выплеснуть свой восторг. Михаэль уловил эту мгновенную перемену и замер вместе с остановившейся музыкой, но Регина по инерции продолжила двигаться – и, оказавшись без поддержки, оступилась.   – Ай! Ч-черт… – Что такое? – Ногу подвернула…   Женщина покачнулась и схватилась за Штокхаузена. Он придержал, не дал упасть, но было поздно – ногу прошила резкая боль. – Если это перелом, мне конец, – пробормотала Регина, едва удерживаясь от того, чтобы не застонать. – Никакой это не пе’релом, даже не вывих, возможно, легкое ‘растяжение… – Немец звучал обеспокоенным, и это, если честно, могло заставить забыть про любую боль. – Так, обоп’ритесь на меня…   Почти в обнимку они добрались до ближайшего стула, и Регина с облегчением на него опустилась. Не стоять на ногах было просто замечательно.   – Нужно осмот’реть ногу при но’рмальном свете и об’работать чем-нибудь из нашего а’рсенала. Всё п’ройдет за па’ру часов.   – Вообще всё? Мне уже страшно, – улыбнулась Регина и немедленно поморщилась. Каждое движение было остро неприятным. – И далеко этот ваш арсенал?   – На этаже, буквально в соседнем ко’ридо’ре. Комната отдыха, там есть аптечка, и в ней все необходимое. Сейчас п’ринесу.   Барская быстро, чуть ли не украдкой поглядела по сторонам. К ней почему-то не бежали обеспокоенные коллеги, даже товарищ Калерия не торопилась обозвать ее забывшейся стервозой и потащить в ближайший травмпункт. Причина стала ясна незамедлительно: всем было не до нее. Знакомых лиц в изрядно поредевшей – а еще пьяной и ощутимо разнузданной – толпе манекенщица не видела; похоже, все «нор-рмальные» люди уже отъе… уехали обратно в театр, решив, что надменная королева как-нибудь сумеет позаботиться о себе сама. Очень трогательно.   – Михаэль Генрихович, – Регина поймала немца за рукав, пока он не сбежал выполнять собственное распоряжение. – Я правильно понимаю, что нужна мазь или что-то в этом роде?   – Да, – несколько растерянно подтвердил Штокхаузен.   – Тогда мы идем туда вместе, – констатировала Регина, цепляясь за мужчину и с трудом, но поднимаясь на ноги.   – Но почему? Вам желательно лишний раз не двигаться…   – А еще мне желательно, – понизила голос Барская, – не снимать чулки при посторонних людях, особенно когда их так много. Да и вы сами сказали про нормальное освещение. А здесь остался только полусвет.   ***   «Майн готт, если бы можно было просто отнести ее на руках…»   Но даже робкий намек на это Барская категорически отвергла. Она тяжелая, даже тяжелее, чем собственный характер, еще одна травма нам не нужна. Разумеется, он же не атлет, как какой-нибудь Нечаев, и никогда им не был – какая необходимость?     Зато она держится за него, как утопающий за спасательный круг.   – Наконец-то, – выдохнула Регина, когда ее спутник наконец толкнул неприметную дверь в конце коридора, показавшегося ужасающе длинным. Немудрено, если один из двоих нездоров и оба совершенно не трезвы.   Комната отдыха была скорее комнаткой; в ней жались по углам узкая койка и стол с причудливо изогнутой лампой на нем, маленький телевизор на стойке – по нему почему-то шел «Ну, погоди!» – и пыльный розовато-красный шкаф неясного предназначения. В дальнем углу были беспорядочно свалены коробки, пол устилал выцветший палас. От главного здания наукограда смутно ожидаешь чего-то более роскошного, даже если помещение почти подсобное. Но Барская поймала себя на мысли, что этот уголок кажется ей райским – ведь где-то здесь есть заветное лекарство.   Михаэль помог манекенщице опуститься на край постели и нервно огляделся. Где же она… Ах, да вот же.   На стене, почти сливаясь с ней по цвету, висел небольшой шкафчик. Штокхаузен приложил палец к маленькому экрану, и аптечка, узнав руководство, с готовностью распахнула дверцу.   – Одну секунду, я сейчас, – немец вторгся в идеальный порядок аптечки и вытащил небольшой прохладный тюбик, потом взял лампу со стола, проверив наличие в ней аккумулятора (младшие научные сотрудники иногда тащат все, что плохо лежит!), а после торопливо повернулся к своей пациентке и осознал две вещи.   Во-первых, даже сидеть на непримечательной, почти армейской койке Регине Барской удавалось поистине царственно. Она повернулась боком, видимо, чтобы удобнее было ее осматривать, и откинулась назад, опершись о локти. Голову она склонила к левому плечу и разглядывала своего спасителя, из-за которого вся эта беда и происходит. Обычно пронзительный взгляд сейчас явно туманился; все же, выпили все они и правда немало.   Во-вторых, она успела снять чулки.   Он медленно подошел к ней и, едва заметно покачнувшись, опустился на колени.   – А я надеялся, – Штокхаузен слабо улыбнулся, – что увижу ваше разоблачение.   Но Барская только покачала головой, хмельно улыбаясь в ответ. – Не существует ни единого способа снять их красиво. Мне не хотелось, чтобы вы видели.   Неловкую паузу немец сгладил, занявшись делом: поставил лампу на пол рядом с собой, вытянул и изогнул ее гибкую ножку так, чтобы падающий свет позволял хорошо рассмотреть травмированную область, и осторожно коснулся ровной гладкой кожи. Она казалась не менее бархатной, чем Регинино платье, и на свету ее белизна переставала производить впечатление реальной. Только вот голеностоп…   Барская была готова отказаться от мази, таблеток, чего угодно, предназначенного советской мыслью для лечения. По ощущениям, прохладных пальцев господина Штокхаузена, касающегося ее так осторожно, чуть ли не трепетно, было вполне достаточно. Даже жаль, что все пройдет быстро – впрочем, как и все в этом мире…   – Ай! – Туманное хмельное марево, кружившее женщине голову, прорезала сильная неприятная вспышка. – Да, вот так должно болеть, – подтвердил жестокий доктор своим чудесным мягким голосом и выдавил на пострадавшее место немного мази из тюбика. – Но ско’ро пе’рестанет, лека’рство инновационное, но полностью прове’ренное. Я сам им пользовался и ‘распо’рядился, чтобы его де’ржали в каждой аптечке. Тшшш…   Нежно, но предельно уверенно Михаэль принялся втирать волшебное средство в кожу: круговыми движениями он проходился по больному суставу, оглаживал выступающую косточку и в своем ласкающем лечении забирался явно выше, чем требовалось. При очередном нажатии – более сильном, чем прочие – Регина не сдержалась и застонала. И, пожалуй, не только лишь от боли.   Штокхаузен наклонился чуть ближе и легко подул на место растяжения. Ощущение горящих связок контрастировало с холодом мурашек, пробежавших по всему телу от этой маленькой, но жизненно необходимой заботы.   – Вот и все, – медленно проговорил Михаэль, разглядывая результат своей работы. – Вы сняли вто’рой чулок, чтобы я мог осмот’реть и п’равую, на всякий случай?   – Читаете женские мысли, как открытую книгу, – призналась Регина и придвинулась немного ближе. В душном помещении (даже окон нет) становилось все тяжелее дышать, и голова, голова дурманилась все сильнее.   Штокхаузен наскоро вытер пальцы и потянулся к другой ноге. Чуть подрагивающими прикосновениями потрогал сустав и стопу, надавил на кожу и даже ущипнул на пробу – Барская испытывала самые разные ощущения, но боли среди них на этот раз не было.   – Наверное, завтра и послезавтра нужно будет обработать ногу еще?   Мужчина покачал головой.   – Нет, одного ‘раза вполне достаточно.   – Очень жаль, – выдохнула Регина, с неохотой выпрямляясь и поворачиваясь так, словно уже собралась вставать. Она ожидала, что ее нежданный-негаданный доктор с готовностью отодвинется, чтобы ей не мешать, но он, коленопреклоненный, замер перед ней. Помедлила и Барская – можно было его оттолкнуть, конечно же, можно. Но этого ей хотелось меньше всего на свете.   – Что ж, – нервно улыбнулся Штокхаузен, глядя на свою королеву снизу вверх. – Я у ваших ног.   Регина медленно потянула с левой руки бархатную перчатку; правую затем постигла та же участь. Мягкую кровавую ткань манекенщица положила на край этой странной походной постели – парой бесшумных змей перчатки сползли вниз, падая на пол и пытаясь слиться с тонким паласом.   Но женщина этого не заметила. Она была увлечена только тем, кто все еще стоял перед ней на коленях. Барская потянулась к нему и погладила по кудрям, заметно растрепавшимся за вечер. Мягкие… Какие же мягкие…   И она наклонилась к мужчине, порывисто его целуя.   Долю секунды Михаэль не предпринимал ничего – но это длилось лишь мгновение. Потом каменная статуя, в которую он было обратился, гибко подалась навстречу поцелую.   Штокхаузен оказался колючим, но, право, этого стоило ожидать. Будет расцарапан рот, может, даже щеки, как чудесно… Полыхающий внутри огонь, который она сдерживала столько дней, грозил наконец вырваться на волю. И видит бог, мешать она не станет.   Мужчина держал ее за талию, горячо и остро лаская, терзая ее губы. Потом руки переместились с талии чуть ниже; усилием воли разрывая поцелуй, он торопливо огладил ее бедра, все еще обтянутые черной тканью платья. На бархат успела осесть какая-то поблескивающая пыль, но неопрятным он выглядел не стал. Скорее казалось, что женщина укутана в южную темную ночь, непроглядность которой нарушается только ярким сиянием звезд.   С тихим, протяжным стоном Регина развела колени. Если раньше она чувствовала, как под действием целебной мази горит левая нога, то теперь самый ощутимый жар сосредоточивался несколько выше.   Михаэль ощущал себя как в полусне. Слишком нереальным казалось напряжение этого безумного дня, которое теперь готовилось разрешиться вот таким образом – настолько же предсказуемым, сколь и неожиданным.   На подобное приглашение было нельзя не ответить, да и зачем себя сдерживать? Штокхаузен позволил своим пальцам забраться под платье женщины. Она дышала тяжело, рвано и на немца не смотрела. Что это, неужели запоздалый приступ стыдливости?   Коротко огладив горячую плоть, Михаэль издевательски медленно потянул вниз ткань ее белья – судя по всему, кружевного. Регина нетерпеливо дернула левым коленом, но он все же довел сладкую пытку до конца и только потом коснулся сокровенного снова, предварительно приласкав нежное бедро.   – Ого, так вы уже… – Еще когда вы вели меня по коридору, – тихо, сквозь зубы проронила Барская. Яркий румянец пылал на ее щеках. – Ну же! – Сию секунду, – ответил немец с довольной усмешкой, но стоило ему вновь пустить в ход пальцы, его решительно и гневно оттолкнули. Коротко всхлипнув, Регина отчаянно подалась вперед и требовательно дернула пряжку мужского ремня. Потом расстегнула пуговицу, поборов искушение просто ее оторвать, после взялась за молнию, но тут поначалу опешивший от такого напора Штокхаузен наконец пришел ей на помощь.   Она снова откинулась назад, изнемогая от желания. Еле держась на дрожащих локтях, Регина с усилием цеплялась за реальность угасающим сознанием, и вся действительность – странная, мало возможная – свелась для нее к терпкому запаху дорогого одеколона, хмельному дыханию их двоих и к горячей тяжести тела, прижавшего ее к узкой кровати.   Разумеется, он был не так бесплотен, как во сне. Но он действительно не был ни груб, ни слишком тяжел; и отлично сочетал и нежность, и порывистость. Даже куда большую, чем она могла ожидать.   Регина отстраненно почувствовала, что улыбается. По крайней мере, происходящего желает не только она одна.   Сперва было больно. «Да, так и должно быть» – читалось в его сверкающих глазах (будто она сама не знает), но он загладил свою «вину», естественнее которой мало что может быть на свете, целуя ее лицо, шею, плечи и нашептывая что-то ласковое – почему-то она не понимала, что. Крепко, но как-то… почтительно держа ее за талию, он двигался с безупречной выверенностью движений, но механичности в них не было. Барская чувствовала, как ее качает на волнах теплое море и что она рискует уйти под воду и уже не вынырнуть обратно. Но страстная стихия пока что не собиралась ее топить. Она явно хотела ее обнимать, делать влажно и горячо и…   – Ммм… – простонала женщина, обвивая любовника за пояс ногами и прижимаясь еще ближе, еще теснее. Как же хорошо, какая награда после стольких одиноких ночей…   Внутри постепенно зарождалось знакомое (пусть и не настолько, как хотелось бы), приятное предвкушение скорого финала. Гибкая, теплая, раскрытая перед своим «завоевателем», она обхватывала его далеко не только ногами, но и сжимаясь вокруг него всем своим естеством. Он хрипло и снова неразборчиво выругался, стал двигаться рвано и резко, без прежней осторожности.   Уловив подступающий предел, Регина на секунду замерла на краю – а потом ринулась с обрыва: с глубоким стоном наконец накрывшего удовольствия подалась вперед и вонзилась зубами в шею Михаэля. И хотя укус почти сразу же сменился поцелуем, правда, не менее терзающим, дело было сделано – немец вздрогнул, запрокидывая голову, и разделил горячий стон.      ***   Стояли и курили на улице, не по-летнему прохладной после прошедшего дождя.   «Сколько людей видело, как я уходила с ним под ручку и больше не вернулась? Хорошо хоть вывел из здания через служебный вход».     «Почему она так смотрит? Разочарована?»   «Интересно, будет он теперь на всех углах рассказывать о том, как легко уложить меня в постель? Дуреха ты, Регинка, ой дуреха».   «Не могло же ей совсем не понравиться? Она этого хотела, это очевидно. Или понравилось, а теперь думает, что поторопилась? О, эти женщины».   «Не приведет это ни к чему хорошему. Будут ли последствия? Неважно. Это в любом случае…»   «…стоило того».     – Я вам там, – Регина сделала осторожный жест, указывая на шею немца. – Засос оставила.   – Да, спасибо, – бездумно отозвался Михаэль.   Барская подавила желание рассмеяться. Не стоит. Это все лишнее.   – Как ваша нога? – поинтересовался Штокхаузен, затянувшись уже прогоревшей наполовину сигаретой. – Все в по’рядке?   – Конечно. У меня ведь очень талантливый доктор.   Немец склонил голову в вежливом кивке.   – ‘Рад, что смог помочь.   Как холодно. Она ведь предполагала, что после показа и торжественного ужина сядет в автобус и уедет вместе с остальными девочками, а не что будет зябнуть на улице в обществе человека, который, похоже, считает, что оказал ей своим вниманием неоценимую услугу.   – Надеюсь, – прохладно заметила Регина, – что «помощь» больше не понадобится. Большое спасибо.   Штокхаузен беспомощно посмотрел на любовницу или, судя по ее интонации, скорее подругу на одну ночь. Нужно было что-то сказать, объяснить, но в голове по несчастливой случайности было гулко и пусто, и очень хотелось спрятаться в теплую постель.   – Вече’р был п’рек’расен, но по’ра домой. Вас подвезти?   – Не стоит, – Регина сделала последнюю, самую горькую затяжку и раздавила сигарету об уличную пепельницу на высокой стойке. – Дмитрий Сергеевич обо мне позаботился, могу вызвать машину в любое время. И даже сама сесть за руль.   – Очень хо'рошо, – растерянно отозвался Михаэль. – Но я тоже хотел бы о вас позаботиться…   Барская покрепче сжала в руках маленькую сумку-клатч.   – Вы уже помогли и позаботились, разве нет? – Она принялась спускаться по мраморной лестнице. Пройтись немного, успокоиться, может быть, принять дозу, чтобы не думать обо всем, что случилось с ней сегодня вечером, а потом постараться вовсе выбросить это из головы…   – 'Регина…   Штокхаузен смотрел ей вслед грустно и вопросительно и выглядел так, словно вот-вот готов броситься за ней. Но Регина только покачала головой.   – Пожалуйста. Не надо.