Путь жрицы

Солнечный луч, без приглашения вторгшийся в мою комнату, коснулся моего лица. Не желая открывать глаза, я закрылась от него ладонью: нет, не сейчас. Пожалуйста, еще немного. Я так устала… - Кама, - слышу я шепот старой Егди. – Кама, малышка, ты слышишь меня? Егди? Почему она здесь? Нехотя я открываю глаза. Понадобилось несколько секунд, чтобы я смогла различить очертания предметов: нет, я не дома: потолок слишком высок, нет привычной копоти на стенах, да и дома никогда не будет столь явного запаха трав. Как же хочется пить… - Мама, - шепчу я, беспомощно пытаясь нащупать что-то рукой. - Тихо, маленькая. Мама отошла совсем ненадолго, - седая Егди касается моей головы мокрой тканью, пахнущей уксусом, от чего становится нестерпимо холодно. Ее карие глаза выражают сочувствие и заботу. Значит, я в лечебнице… Стоило сразу догадаться об этом: старая Егди служила здесь с тех пор, как ее пятилетней девочкой привезли в храм. Старики рассказывали, что в то время шла особая, жестокая и кровопролитная война с горцами. Впервые они стали использовать пещеры как убежища, впервые нашим воинам пришлось обучать собак искать людей по следу. В одной из пещер оказались не только горцы, но и их семьи. Сколько ни слушаю этот рассказ, всегда думаю о том, почему не отпустили женщин и детей? Горянки совершенно не опасны, все, что они умеют, в основном касается дома и детей. Вы никогда не встретите горянку одну, идущую без мужчины, мужа, брата, или же отца. Исключением может быть, разве что, старуха вроде Егди. Женщины их подобны испуганным шакалам, прячущимся в свои норы при любом шорохе. Из трех женщин и пяти детей, пригнанных тогда воинами, в живых осталась лишь Егди: остальные женщины предпочли лишить жизни себя и своих малюток. Об этом событии напоминает крупный шрам на шее Егди: ее мать, убив младенца, замахнулась на дочь, но та закричала, выдав всех. Лекари делали все, что было возможно, но выжила только она. После пережитого Егди частично лишилась памяти: даже ее имя было скорее не именем, а словом, которым горцы обозначали себя. Горянка… с тех пор ее звали так, словно подчеркивая ее нездешнее происхождение. Порой, обижаясь на нас, она ворчала: «Конечно, вы думаете, что лучше меня. Попробовали бы вы вести себя так на моей родине…» - словно не понимая, что родины у нее больше нет. Горцы никогда не примут женщину-предателя. «Испорченную» женщину, оказавшуюся в руках врага. Они считают, что стоит девушке хоть ненадолго остаться наедине с мужчиной – и вот, она уже испорчена. Об этом рассказала мне сама Егди, будучи в хорошем расположении духа. Она так никогда и не стала нашей: мужчины сторонились ее, обрекая на роль старой девы, женщины лишь жалели, но не спешили доверять ей свои тайны. Так и жила она, помогая жрицам в лечении, с чем справлялась весьма сносно. Никто и не подумал обучить ее большему, чем приготовлению простых отваров и наложению повязок. Считалось, что этим даром обладают лишь наши женщины, уроженки великой земли Эгриси. - Дай воды, - прошептала я, и Егди послушно наполнила водой крохотную чашку, устроенную так, чтобы больной не пролил на себя и капли. Я сделала несколько жадных глотков и вновь упала на лежанку. – Давно я здесь, Егди? - Четвертый день. Асида принесла тебя сюда, лишившуюся чувств. У тебя был жар, малышка. Асида. Женщина, которую я так долго считала матерью. До тех пор, пока Егди, рассердившись, не поведала мне, что я «не больше, чем она»: найденная. Тогда Асида, обняв меня, призналась, что много лет назад, еще крохой, я была найдена на алтаре Богини. Ту, что была моей матерью, так и не нашли: в городе тогда не было женщин, готовых разрешиться от бремени. Не было таковых и в ближайших городах, откуда могла прийти странница. Все было настолько странно, что жрицы даже вспомнили северную легенду о подкидышах – детях злых духов, которых они подкладывали в колыбели к людям. Однако же Агамеда, старшая жрица того времени, уверила всех, что такой «подкидыш» мог быть подброшен куда угодно, но не к алтарю. К тому же волки, которые всегда в большом количестве собираются у алтарей, в ту ночь не убили меня, а своим воем привлекли внимание горожан. Первой меня нашла молодая Асида. Она же, не долго думая, назвала меня своей дочкой. Вскоре у нее появился Каим, после – Имеда, а за ней, уже после того, как моего названного отца убили горцы – маленькая Цира. Даже в те времена, когда Егди еще не выдала мне тайну моего рождения, я часто задумывалась о том, почему мне не так уж просто даются некоторые науки. Я легко запоминала состав любого зелья, почти на глаз рассчитывала, сколько того или иного настоя понадобится для приготовления сложного лекарства, однако же, если дело касалось предсказаний – Имеда и Цира всегда были впереди. Я способна была зашить любую рану так, что шрама почти не оставалось, я легко находила самые редкие травы, легко рассчитывала положение светил… но была неспособна приготовить самое простое любовное зелье. Это казалось наваждением. Или наказанием. Я не раз спрашивала маму, отчего так: быть может, мне вовсе не следует быть жрицей? Мама лишь смеялась, отвечая, что редко кому учеба дается столь легко, а дар придет с первой кровью. Еще не одна женщина Эгриси не была лишена этого дара. Я взрослела, и вот, пришло время крови. Но дар не спешил проявлять себя. Во время ритуалов, когда лица других женщин, казалось, просветлялись, когда старухи на миг молодели а вдовы вновь улыбались, мне оставалось лишь надеяться: я никогда не чувствовала прикосновения Богини. Никогда не отвечала она мне. Никогда… От дурных мыслей меня отвлек скрип двери: это вернулась мама. С собой она привела Аззи и Райо, двух волчат, найденных нами в лесу. Дурной признак, если вдуматься. - Нет, я не собираюсь умирать, - прошептала я, увидев волчат. - Боги сжалились надо мной, - прошептала мама, садясь возле меня, тем самым практически оттеснив Егди, и целуя меня в обе щеки. За эти дни мама как будто постарела: ее зеленые глаза уже не горели, как прежде. Рыжие, в точности как у меня, волосы, обычно беспорядочно уложенные, были собраны в тугой хвост. Похоже, у нее просто не было времени ухаживать за волосами. Я не видела привычных ямочек на ее щеках, привычной улыбки и лукавства во взгляде. Это и пугало. - Все хорошо, мама, - прошептала я. - Я привела их попрощаться с тобой. Все чаще они смотрят в лес, - проговорила мама, позволяя волчатам залезть ко мне на кровать. Я гладила их головы, расчесывала пальцами их ставшую такой густой шерсть, рыжеватую - Райо и темно-серую - Аззи, и не верила, что пришло время. Но таковы правила: если волк хочет уйти – мы не станем его держать. Они лизали мое лицо. Смешные, еще совсем маленькие звери, пусть и размером с взрослого пса. И у обеих – левое ухо вполовину короче правого. Знак принадлежности нам, знак запрета убивать их на охоте. Даже горцы подчинялись этому негласному правилу. - Я буду скучать, - прошептала я, вспоминая, как по капле давала Аззи овечье молоко, прямо с ладони. И как отучала Райо гоняться за своим хвостом. Значит, пришло время… - Ты скоро поправишься, - уверила меня мама. - А пока поспи еще немного. Вот, выпей это - и заснешь. - Ну я ведь только что проснулась, - прошептала я, послушно принимая чашу у нее из рук.