Путь жрицы

Нас бросили в яму, слишком глубокую для того, чтобы можно было выбраться самостоятельно. Впрочем, если встать на плечи друг к другу… Но руки были надежно связаны за спинами. Я видела, что девочки почти не сопротивлялись, когда их связали. Я и сама, испугавшись еще большей боли, не оказала сопротивления. И вот, мы здесь. Имеда плачет. Не так, как дома: сегодня она плачет тихо, оплакивая свою судьбу и свою загубленную жизнь. Лери кусает губы, думая о чем-то. - Лери, - шепчу я. – Прости меня, сестра. - Мы больше не сестры, - тихо отвечает она. – Ты успела отречься. Не стоило бежать за тобой. - Это моя жизнь и моя смерть, - подтверждаю я, подползая к Имеде и целуя ее в макушку. - Вы еще можете спастись. Я помню наизусть многие заклинания. Лишь используй их, Лери. Спаси себя и Имеду, - шепчу я, глядя ей в глаза. - Поздно, - отвечает она, опустив голову. – Имеда, ты помнишь, что мы делаем в крайнем случае? – Имеда кивнула. Я знала, о чем они. Знала, и многое отдала бы за эти способности. Горцы говорили на своем языке, но даже в их грубом наречие легко можно было разобрать радость: они радовались хорошей добыче. «Эрги!» - то и дело произносили они, путая звуки. Правильно звучит – Эгриси… - Может, они попросят выкуп? – прошептала Имеда. Лери лишь отрицательно покачала головой: невозможно. Мы снова кивнули друг другу, словно говоря: спасибо за то, что мы были друг у друга. А ведь я любила их. И вредную Имеду, и завистливую Лери, и всех остальных. Ведь еще год назад все было хорошо, а после что-то сломалось. Я и не заметила, в какой момент. Я прислонилась с каменной стене ямы. Очень разумно: в земле всегда можно сделать ступени. Должно быть, здесь часто держат пленников. На ум пришла наша старая Егди… вот, значит, каков ваш ответ? Я закрыла глаза, пытаясь воскресить в памяти наш мир: наши озера, поросшие камышом, шумное море и песчаный берег, наши деревянные города, где почти все двери были открыты для соседей. Я вспомнила протяжные, унылые песни наших воинов… не подумала бы, то после поступка Нури буду скучать и по ним… - Лери, зачем вы пошли за мной? - Решили узнать, что сказала тебе Тривия, - шепотом ответила жрица. Да, она была жрицей, ею она и умрет. А я… в последний миг. Признаться, мне и не было места среди них, поэтому весьма справедливо. К нам сбросили лестницу, и два горца, одетых в костюмы для верховой езды, спустились к нам. Они грубо поднимали нас с земли, подхватывая сначала за волосы, после – как получалось, и практически выталкивали наверх, где нас подхватили другие горцы. Здесь же были и женщины. Я впервые видела столько горянок одновременно. К своему удивлению я отметила, что большинство из них – светлоглазые. Волосы же были скрыты под платками, делавшими и без того удлиненные лица еще длиннее. Я вскрикнула, когда один из горцев заставил меня подняться на ноги, ударив по лицу. Это вызвало всеобщий смех: наше жалкое положение радовало даже женщин. Юноши, даже мальчики лет десяти, смотрели на нас, словно хищники на жертву. Горцы постарше снисходительно улыбались. Лица, множество чужих, враждебных лиц. Чужая речь, чужие запахи. Все это плыло передо мной, смешиваясь, пока картинка не исчезла совсем. Я снова потеряла сознание. Очнулась я от весьма сильных похлопываний по щекам. Я приоткрыла глаза, все еще надеясь, что события прошлого дня – всего лишь сон, но надо мной склонился один из горцев, схвативших нас. Он усмехнулся, снова замахиваясь, но старуха, чем-то напомнившая мне Егди, остановила его, что-то произнеся на своем языке. Она придирчиво ощупала мою грудь и живот, и только в этот момент я поняла, что обнажена. Я повернула голову: на Лери и Имеде также не было одежды. Должно быть, ее срезали с нас: Егди говорила, что горцы ненавидели нашу одежду, особенно платья жриц, считая их «недопустимыми». Женщина кивнула и помогла мне встать. Ее руки были теплее, а прикосновения – осторожнее. Она что-то прокричала, указав на мой живот, и только тут я догадалась: она поняла, что я жду ребенка. Мужчина, стоявший рядом, замахнулся на меня, но старуха жестом остановила его. Я вопросительно взглянула на нее, она же в ответ погладила меня по руке. - Джантыг, - сказала она, указав на себя. – Джантыг! - Кама, - прошептала я в ответ. Старуха утвердительно кивнула: значит, я поняла верно. Кажется, ее имя означало «светлая» или «солнечная». Я пожалела, что слишком много времени уделяла греческому, совсем отбросив язык горцев. Лери же понимала их, и по ее лицу я видела, что ничего хорошего нам ждать не приходится. Один из горцев, пройдя перед нами и придирчиво осмотрев, обернулся к своим и что-то выкрикнул. В тот же момент женщины, прихватив детей, а за ними – некоторые мужчины, покинули комнату. Должно быть, это был приказ уйти… Первой была Лери. Ее толкнули на пол, и двое молодых горцев, сбросив одежду, подошли к ней. Девушка закричала, пытаясь встать, что лишь распылило мужчин. Я смотрела на нее, хотя больше всего на свете мне хотелось отвести взгляд. Но быть может это поддержит ее? Она сопротивлялась, сопротивлялась изо всех сил, крича, кусаясь и вырываясь. Третий горец, не выдержав, схватил Имеду и толкнул ее на пол. Она закричала. Боги, ей всего девять! Я вскрикнула, подавшись к ней, но чьи-то сильные руки заставили меня снова сесть на землю. Имеда попробовала вскочить, но горец с силой ударил ее в живот. Девочка упала на земляной пол и затихла. Я знала этот прием. Очень болезненный, особенно для женщин. Теперь она не сможет сопротивляться. От этой боли ей будет все равно. Я видела, как Лери прекратила сопротивление. Она прикрыла глаза, и лежала, тяжело дыша. Я взглянула на Имеду и кивнула ей: на самом деле пора… Теперь можно было закрыть глаза. Несколько секунд – и они будут мертвы. Этому учили всех нас, но мне можно даже не пытаться. «Прощайте» - прошептала я, открыв глаза. Горцы в недоумении остановились: они не могли объяснить, почему погибла их «добыча». Все четверо мужчин: нападавшие на Лери, возжелавший Имеду, и тот, что держал меня, обернулись ко мне. В тот момент я поняла все… Я лежала на холодном полу, не в силах осознать, где нахожусь, и что то, что произошло несколько минут назад, мне уж точно не привиделось. Боль и страх затмевали все, терзали на куски мою душу и тело. Невозможная, жгучая боль, и страх… как колотится сердце… почему я не могу уйти, как это сделала Лери? Ведь я пыталась… - Кама, - старая Джантыг склонилась надо мной, пытаясь напоить меня чем-то. Она бормотала еще что-то, но я понимала лишь отдельные слова: мужчина, солнце, охота… Да, я знаю, я – их добыча. Джантыг усадила меня и развязала мои руки. В веревках больше не было нужды: едва ли я смогу встать самостоятельно. Один из охотников подошел ко мне, и. грубо оттеснив Джантыг, взвалил меня на плечо… Так потекли долгие дни. Большую их часть меня оставляли на дне ямы, не дав даже одежды: они боялись, что я могу удавиться. Я бы с радостью сделала это. Те же часы, когда меня поднимали на поверхность, тоже не несли ничего хорошего: горцы либо избивали меня, пытаясь принудить к непонятным мне действиям, либо вновь и вновь жестоко насиловали меня. Я потеряла счет дням, которые жила в яме, потеряла счет мужчинам, которые имели контакт со мной. Мое тело болело, не прекращая, кожа чесалась так, что я готова была царапать себя до крови, но я не сдавалась. Не сдавалась, хотя молила природу о смерти. Лишь мой растущий живот указывал на то, что время идет: его очертания стали намного заметнее, и я уже давно чувствовала шевеление младенца. Последнего лучика из той, прежней жизни. Когда мне кидали лепешку или кусок фрукта, я, позабыв обо всем, хватала подачку, подобно животному. Я не раз думала, что лучше умру от голода, но тело, а точнее – ребенок в нем, вело меня. Видела бы меня Тривия, так любившая говорить о чести… нет, я потеряла все, чему меня учили. Я стала животным, ведомым лишь инстинктами. В один из дней, проснувшись от боли в спине, я почувствовала тепло на моих ногах. Кровь… неужели уже? Я поднялась на ноги и закричала, даже не надеясь, что меня услышат. Но вскоре я услышала шаги, одна из женщин, судя по всему – служанка, заглянула ко мне, и позвала кого-то. Меня грубо подняли на поверхность, так же грубо бросили на пол в помещении, больше подходящем для животных. Новая волна боли затмила все. Я закричала… - Кама, - Джантыг… как давно я не видела ее. Значит, она – повитуха? Но ее не особо-то уважают. Впрочем, это у нас было принято уважать целительниц. Джантыг что-то говорила мне, но я не слышала ее. Волны боли все учащались, я кричала, не скрывая ничего. Хозяин дома внес в помещение ведро с водой, и, неожиданно для меня, остался здесь же. Он сел на стог соломы и с усмешкой смотрел на меня. Джантыг что-то приговаривала, помогая мне. Я почувствовала очередную волну боли, теперь уже ниже. Да, это он… ребенок… Джантыг схватила младенца за ноги и вытащила его на свет: он шел ногами. Плохо… подняв голову, я вдруг осознала, что он совсем не похож на новорожденного: младенец был слишком мал, мерзкого красного цвета, так, что сквозь руки просвечивались сосуды, и со слишком большой, даже для новорожденного, головой. Джантыг оборвала пуповину и хотела было протянуть ребенка мне, но мужчина, наблюдавший за всем, выхватил его из рук повитухи, и, ударив о стену, за ногу вынес на улицу. Я вновь закричала… Несколько дней смешались в череде боли, криков, воспоминаний и видений. Не знаю, сколько времени прошло между тем, когда у меня на глазах убили моего ребенка и тем, как я открыла глаза. К своему удивлению я лежала на мягкой кровати, укрытая чем-то тяжелым. Я хотела что-то сказать, но вместо этого получился лишь жалобный стон. В горле пересохло. - Кама, - незнакомая женщина наклонилась ко мне. – Кама, я – Дахэ, я служу Тхьэшхуэ в этом ауле. Я понятно говорю? – я кивнула. Должно быть, она учила наш язык. – Джантыг упросила, чтоб Гумзаг отдал тебя мне. Рожавшая не годится для плотских утех, и работать ты пока не сможешь. Не бойся, я не стану обижать тебя. Тхьэ учил, что надо уважать всех богов. - Воды, - прошептала я, и Дахэ послушно помогла мне напиться. – Долго я здесь? - Прошла одна луна, - как хорошо, что время они считают подобно нам! - Что со мной будет, Дахэ? - Я не знаю, - женщина провела рукой по моим волосам, оказавшимся непривычно короткими. Должно быть, она избавила меня от паразитов. – Мужчины говорят, ты не сможешь быть рабыней. Гумзаг не смог сломить тебя, Кама. Они боятся, что ты убежишь. - Я встать-то не смогу, - пошептала я, собирая последние капли живительной влаги со своих губ. Дахе тут же вновь наполнила сосуд водой. - Вот, пей, - она приподняла мою голову, так, чтобы мне было удобнее. – Я помогу тебе встать на ноги. Но помни – если только попробуешь бежать – тебя ждет смерть. Ваши боги не помогут здесь. Да и не может богиня быть выше Тхьэшхуэ… Я промолчала: кто знает, может или нет? Я никогда не могла общаться с ней по-настоящему. А теперь я отреклась от нее… какая уже разница? Я жалела лишь об одном: о том, что мне не позволили умереть спокойно.