Путь жрицы

Шло время. Я так и не вернулась в дом, который когда-то считала своим, посчитав, что нам с Цирой, о которой, по мнению Тривии, я пока не могла заботиться, будет лучше остаться при храме. Сестра, которая раньше была дружелюбной и озорной, словно боялась меня: она мало говорила, предпочитала не оставаться наедине, да и вообще стала совершенно другой. Тривия говорила, что единственная причина перемен была в том, что за год Цира лишилась всех близких ей людей, и теперь она просто не могла поверить мне. Ежедневно жрица работала со мной, запретив делать это кому-то другому: еще до рассвета мы просыпались для первого ритуала, которого я пока еще не знала: она сажала меня на пороге, заставляя смотреть на восток, и, держа над моей головой чашу с водой, шептала заговор. Тривия была уверена, что это поможет мне. Другим важным моментом было то, что меня никуда не отпускали одну: всюду со мной должна была быть другая жрица, следившая за тем, чтобы ничего не испугало меня. Это звучало странно, учитывая мои теперешние силы, ровно до того момента, пока увидевший меня Бадри, друживший когда-то с Нури, не попытался обнять меня при встрече: в первый миг страх сковал мое тело, в следующий – Бадри, профессиональный воин, уже корчился от боли, а Идия пыталась понять, что именно я ему сделала. После случая с Бадри простые жители города, далекие от религии и воин, побаивались меня: женщины старались придержать детей возле себя, мужчины не смотрели мне в глаза, маленькие дети перешептывались за спиной. Порой слышать их было обидно, почти до слез. Нет, я не плакала. Женщина, пережившая столько бед, не может плакать из-за того, что ее считают то сумасшедшей, то шпионкой егдис, то еще кем-то вроде того. Не плакала я даже тогда, когда родные больного попросили Тривию не допускать меня к нему, и это при том, что за несколько дней я показала, что справляюсь даже лучше Тривии! Другим, и вовсе малоприятным моментом ее работы были попытки не только вернуть меня к жизни, но и доказать мне и моему телу, что у меня еще будут дети: отчего-то именно это стало важным для Тривии. Она готовила различные отвары, проводила ритуалы, но, вновь и вновь, понимала, что это бесполезно. - Я добьюсь своего, - говорила она мне после осмотра. – Вот увидишь, добьюсь. Обычно я не отвечала: я все еще помнила свою малышку, убитую на моих глазах, но дело было даже не в этом: для рождения ребенка нужен был еще и мужчина. Мое возвращение лишь подстегнуло войну: воины, в отличие от горожан, относились ко мне со смесью уважения и, как не странно, жалости. Не знаю, как сочетаются эти чувства, но многие из них пытались заговорить со мной и обещали победить. Ради меня, и радии памяти погибших. Мне было все так же сложно говорить с мужчинами: конечно там, среди врагов, у егдис, у меня были Дымук, Зау, Емпсих и Бажэнэ, которых я считала своими защитниками, но здесь, где, казалось, все были на моей стороне, чувства, скрытые глубоко в душе, вырвались наружу. Еще одним ударом стало известие о смерти Егди: моей старой няньке, которую когда-то я и любила, и ненавидела, а теперь – понимала всей душой. Я часто приходила к ее могиле и стояла рядом, глядя на высокий холм: ее похоронили, как женщину из Эгриси. Как настоящую эгрис. Каждый раз я вспоминала, что пережила среди горцев, и каждый раз спрашивала у себя: в чем причина? Теперь я прекрасно понимала то, о чем неоднократно говорила Егди: женщины, ставшие нашими пленницами, предпочли умереть, предчувствуя жестокое рабство. Рабство, которого не было у нас. Теперь я стала еще и главным переводчиком при общении с пленными: так говорить на языке горцев, как я, не мог никто. Тривия даже сказала, что у меня появился еле заметный акцент, что, впрочем, только расстраивало. Бадри, пострадавшего от моего страха, отчего-то перестали пугать мои силы. Он всегда сопровождал меня к пленным, следя, чтобы никто из них не причинил мне вреда: раз я на самом деле заметила среди них знакомое лицо. Мужчина, столь смелый в доме Гумзага, в этот раз отвел глаза, стараясь не смотреть на меня. Я невольно сжала руку Бадри, в ответ он обнял меня одной рукой, уводя в сторону: - Он пугает тебя? – я кивнула. Этого было достаточно, чтобы воину вынесли смертный приговор. Лали пыталась уговорить меня заняться внешностью: подкрасить волосы, сменить закрытые платья на более естественные для моего статуса, но я всегда отказывалась от этого, предпочитая оставаться собой. Новой собой, жрицей, по имени Кирхе: Кама предпочитала легкомысленные наряды. Это был мой мир. Моя новая жизнь, разделенная на до и после. Но в один из дней она вновь изменилась: Тривия познакомила меня с мужчиной по имени Дато, сказав, что он будет полезен мне. Дато, как и все, пугавший меня, оказался необычайно галантным и ласковым со мной: - Я все понимаю, Кирхе, - сказал он, когда я не позволила поцеловать мою руку. – Я наслышан о тебе. Ты сильная, - он улыбнулся мне на прощание, так и не объяснив причин своего появления: я знала лишь, что он участвовал в походах против егдис и был среди жрецов Ареса. - Как он тебе? – простодушно спросила Тривия, когда мы остались наедине. Я лишь пожала плечами. – Кирхе, я должна сказать тебе кое что: давным-давно, когда вас еще не было, одной из жриц было откровение. Она предсказала появление младенца из чужой страны, который затмит всех жриц и станет верховной… - Хочешь сказать, это я? А о том, что со мной сделали мои сродники, там было что-то? - Кирхе, - Тривия обняла меня. – Дело не в этом. Ты расцвела, открыв нам себя. И сомнений больше нет: ты и есть – та самая жрица. Наша царица, мать наследника. Ты понимаешь? – я шокировано смотрела на жрицу: мать наследника? – Ты не знала, но Дато – наследник престола. Ему нужна особая невеста. - Это невозможно, - прошептала я, лишь представив, что должно произойти… На следующий день меня вновь позвали к пленным. Когда я подошла, Бадри, казалось, был рад мне: - Тебя зовет один из раненых. Быть может, хочет облегчить душу. Не ходи, если не хочешь. - Не стоит, - остановила я его. – В конце концов, это – моя задача. Раненым оказался Дымук. - Кама, - он старательно улыбнулся мне, хотя я видела, что его лицо перекошено от боли. Он был накрыт одеялом, на манер больного, которого мучает жар. Я села рядом, взяв его за руку и глядя ему в глаза: все тот же взгляд. Взгляд, поддерживавший меня пол года, самые ужасные пол года в моей жизни. - Ты помнишь, как умер Нэф? То же ждет и меня, - прошептал он. - Тише, - я приложила палец к его губам. – Не трать силы. Мы иногда справлялись с таким. - Не стоит. Я чувствую, что мне пора. Ты помни: я любил тебя. Если бы ты согласилась – я бы взял тебя в жены, не смотря ни на что. - А я бы согласилась, - прошептала я, и не смогла сдержать слез: впервые в окружении людей. – Дымук… прости меня… Наклонившись к его лицу, я поцеловала его в губы. Не думала, что это возможно. Но… Лишь в этот миг я смогла ответить на вопрос, смогу ли я полюбить кого-то: я уже любила. Любила его взгляд, его голос, столь тихий в спокойное время, но уверенный, когда нужно быть собранным. Я любила, когда он обнимал меня, хотя и не позволяла… - Я мечтал лишь о тебе. Силы оставляли его. Вместо ответа, я сняла с его руки кольцо и надела себе на палец: - Видишь, теперь я твоя невеста. Не бойся ничего. Там совсем не страшно… Я еще долго оставалась с ним, даже когда он потерял сознание. Когда его сердце навсегда остановилось, я закрыла его глаза, но все еще не могла отпустить его руку. Руку человека, спасшего мою жизнь и мою душу: ведь только благодаря ему я не сошла с ума. - Кирхе, уже пора, - услышала я, и тут же почувствовала, как кто-то обнял меня за плечи. – Мы похороним его, как принято у нас. Они так хоронят святых, это будет честью для воина. Давай, девочка. Отпусти его, малыш. Я обернулась: вместо Бадри, которого я ожидала увидеть, со мной был Дато. Я спрятала лицо в ладони и разрыдалась, не скрывая от него чувств: - Уходи. Я не люблю тебя! Уходи! - Только с тобой вместе, - Дато подхватил меня на руки. У меня не было сил даже сопротивляться.