Путь жрицы

Туман. Сквозь туман проступали очертания деревьев, лишенных листвы. Купцы говорили, что в землях за Фракией деревья стоят так по пол года. Как же страшно, если вдуматься. Нет, не холод, огонь уничтожил листву. Я видела обгоревшие стволы. Я слышала плач. Неужели это плачут деревья? Я никогда не говорила с деревьями… «Все пропало, когда они пришли» - услышала я голос из ниоткуда. – «Так будет, если враги не станут друзьями, а друзья не станут ближе». Туман стелился над землей. Я не видела ничего, кроме деревьев, но отчетливо слышала шум моря и вой волков. Я словно ощущала войну. Вкус битвы, запах битвы… Смерть. Я видела высокие курганы. Я видела тела на ветвях обгоревших деревьев. Могилы были по разные стороны дороги, словно кто-то намеренно разделил их. Мужчины и женщины… почему их разделили? Зачем? Все, что осталось? Все… Первым, что я почувствовала, был холод на руках. Мгновение спустя я поняла: Тривия смочила мои ладони перекисшим вином, смешанным с водой. Считалось, что это помогает привести в чувства, не вызывая шока. Быть может, так оно и было. - Ну а ты почему ее не забрала? – сквозь пелену сна я слышала голос Дато. – Ты ведь знала, что все изменится, если у тебя будет младенец. И предсказанию это не противоречит. - Последним, о чем я думала, было предсказание. Асида просто взяла ее на руки и прижала к груди. У нее младенец не плакал, - я почувствовала осторожное прикосновение к моим волосам. – Тут же ее и удочерили. И нарекли, как ты знаешь – Камой. Я тогда подумала, что, может, и надо мной боги сжалятся, - голос Тривии дрожал, – не важно. - Асида так легко удочерила ее… - У нас так. Достаточно подойти к алтарю и назвать ребенка своим, как будто это ты и родила его. Когда рождается младенец, мы говорим: «кровь крови моей, плоть плоти моей», а про таких – «от сердца к сердцу, сегодня и навсегда, так случилось, и так правильно». - Значит, так тому и быть? И все? - Ты помнишь легенду о рождении Богини? - Не детально. Я помню, что она осталась сиротой и была воспитана теткой… - Когда Зевс убил Астерию, он решил, что не следует оставлять жить младенца той, кто предпочла смерть близости с ним, и того, кто бросил ему вызов… Видимо, он догадывался, - добавила Тривия с легкой гордостью. – Не важно. Главное – он не мог убить ребенка, и решил просто оставить его на перекрестке. К счастью, конечно, не для Зевса, младенца нашли пастухи, имевшие множество детей. Женщина сказала, что еще одна девочка ничего не изменит, и приняла ее, как дочь… но вскоре девочку нашла титанида по имени Лето, сестра Астерии. Она-то и воспитала ребенка вместе со своими близнецами, рожденными в тот же день… - Аполлоном и Артемидой, - продолжил Дато. - Получается, они – как тройня. - Верно. Будь я в силах – могла бы рассказать эту историю, как рассказывали ее мне. Со множеством красивых подробностей. Прости, не сейчас… - Я бы не стал слушать легенды, когда моей невесте плохо. Но я вижу, как горят твои глаза, когда ты говоришь о Богине. Должно быть, ты и правда счастлива. Но отказаться от дворца… - А я и не отказывалась, мальчик, - по голосу Тривии я поняла, что последняя фраза далась ей с большим трудом. Я открыла глаза, больше потому, что хотела прекратить разговор, который огорчал Тривию… Я позволяла примерять на меня наряды для свадьбы, изредка отвечала, чего бы мне хотелось или не хотелось видеть, но большую часть времени мои мысли были где-то далеко: я все не могла понять, что же случилось тогда, когда я была младенцем? О чем с таким трудом говорит Тривия? Дато, словно используя последний шанс, стал особенно заботливым. Я старалась прогнать страшные воспоминания, то и дело повторяя себе, что он – тот, кто понимает меня лучше других. Это он останавливал примерку нарядов, когда мне надоедало и хотелось передохнуть, он знал, когда следует увести меня самому, а когда – позвать Идию. Его прикосновения все меньше пугали меня, но сказать, что я простила Дато, было бы не совсем верно. Каждое его доброе слово, каждое объятие отдавало болью в сердце. - Раненая душа. Маленькая девочка со взглядом мудреца, - проговорила Идия, когда я призналась ей, что любой взгляд мужчины в мою сторону пугает меня. – Это жестоко, но я благодарю богов за то, что Лери они подарили легкую смерть. - Я тоже, - призналась я. В конце концов, лишь я была виновата во всем, что произошло. – На свадьбе будешь моей помощницей? Я хочу видеть тебя и Циру… - Но я думала, это будет Тривия… - Видишь ли, она займет место моей матери, - я вспомнила, как долго решали этот вопрос: Апсирт хотел видеть сестру на месте царицы, я – рядом с собой, она же, похоже, не хотела и вовсе быть там. – И, конечно, она будет вести ритуал бракосочетания, - я прикусила губу. – Я не хочу… - Малыш должен родиться в браке, - Идия обняла меня. – Ты уже решила, как назовешь его? - И ты туда же? Я надеюсь, это будет девочка. Пасифая… - Красиво, но был предсказан мальчик… От разговора нас отвлек вошедший в зал стражник: - Простите, царица, что отвлекаю вас. Нами задержана горянка. Она хочет видеть вас… Я пожала плечами: порой горцы звали меня, чтобы я помогла нашим воинам понять их речь. Порой – хотели исповеди перед смертью. Особенно часто об этом просили те, кто бывал в доме моего похитителя. С тех пор, как я стала невестой Дато, я отказывалась говорить с ними. Но горянка… - Как ее имя? - Она назвалась Дахэ, - в груди что-то оборвалось: она в плену? Моя спасительница, та, кому я обязана жизнью? - Приведи ее ко мне, но так, чтобы никто не узнал, - приказала я, неожиданно для себя строго. В первые минуты, не зная, что сказать, мы просто стояли, обнявшись, и лишь изредка повторяли имена друг друга. Это было подобно сну, когда все вдруг становится наоборот… - Как же так, Дахэ? – я усадила ее и взяла ее ладони в свои. – Почему ты здесь? Ведь сейчас войны нет, и ты не могла… - Я сбежала. Я надеялась, что ты… Женщина все еще куталась в длинный плащ, словно ей было холодно. Я коснулась ее виска: нет, на жар не похоже. Должно быть, она напугана. - Я тебя не брошу, - я заметила, что на глазах женщины блестят слезы. – Не хочешь – не говори. Дахэ… Она сидела, глядя в пол, и неуверенно кусая губы. Совсем не похоже на верховную жрицу… впрочем, она ведь дитя гор. Егди – на их языке, и егдис – на нашем… да кто уже разберет? - Кама… Цирхе… - Здесь меня зовут Кирхе, - мягко поправила я. – Все хорошо, Дахэ. Она отрицательно покачала головой, после чего поднялась и скинула свой дорожный плащ: - Почти восемь лун, - произнесла она, коснувшись своего живота, уже успевшего округлиться. – Я должна была сберечь невинность, но… - женщина закрыла лицо руками. - У меня шесть лун, - прошептала я. – И несколько дней. Я точно знаю, когда она была зачата. Это хорошо. Станешь кормилицей наследницы? Сроки как раз подходят. Я доверяю тебе… Дахэ? – я увидела, что она плачет. – Дахэ, я многое пережила. Но поверь, ни один обет не стоит радости материнства. Дахэ… - Я… знаю… каково… было… тебе… - прошептала она. – Он – от них… я собирала травы, когда… ты ведь знаешь, у нас все равно винят женщину. Я скрывала, пока могла. А теперь… я даже сбежать не могу, назад не примут. Я думала подбросить младенца амазонкам, если будет девочка, - она перевела дыхание. - Эрги просто отомстили… они сказали, что мы поступили так… с тобой… Сердце бешено колотилось: так вот, значит, что происходит там, где мы не можем следить за ними? Ведь они знают, какое наказание ожидает того, кто тронул женщину. А это – служитель культа, жрица, если по-нашему… да какая разница, она – женщина! - Эгрис? Наши воины? – не сдержавшись, я сжала ее запястья. – Ты узнаешь их, Дахэ? - У одного шрам. Тут, - она указала на щеку. – Похож на полумесяц. Другой – светлый… у него, вроде, нет мизинца… Я кивнула, обнимая ее: я видела этих воинов. Того, у которого не было мизинца, звали Наджар. Его счастье, что он погиб, как герой! Второму повезет меньше. Сегодня же распоряжусь о его казни… - Поверь, это пройдет, - прошептала я. – Я… ну… ты знаешь… - Это очень больно. И телу, и… - она прижала руку к груди. - Только в первые разы, - неожиданно для себя, ответила я. – Потом привыкаешь не замечать, чтобы не сойти с ума. - У нас бы тебя никто в жены не взял… тем более – царь, - я удивленно взглянула на нее: мы что, будем спорить, кому хуже? Позже стоит рассказать ей о Дымуке, она, видно, считает, что юноша просто спас меня. – Ты мать наследника. А я… мне уже двадцать восемь… - Рожают и в тридцать, - я помогла ей встать. – Я позову свою помощницу, она поможет тебе переодеться. Потом познакомлю тебя с моим женихом и его отцом. Ты теперь – кормилица. Так я смогу оставить тебя здесь… И говори только на нашем языке, поняла? Я лукавила: на самом деле, ее бы оставили, стоило мне лишь попросить об этом. Но что скажут люди? И что подумает о себе Дахэ? Я не обижу ее, но теперь она – пленница. Я слишком хорошо знала горцев, чтобы позволить ей забыть об этом.