Limbo

      Двор беспощадно поджаривает сверху летнее солнце, на удачу время от времени скрываясь за облаками.       Минхо не привык тренировать кого-то с нуля. Обычно в лагере он помогал бойцам без опыта стать более уверенными в приёмах, которые они уже знали, но ещё не применяли в реальном бою. Он просто контролировал их или поправлял.       Хёнджин не умеет ничего, и к нему нужно найти другой подход.       В голове у Хёнджина тем временем возникает миллион хаотичных мыслей, и от возникшего волнения немного сводит живот. Они сразу по-настоящему будут драться или сначала надо делать какие-то упражнения? Минхо будет бить его по лицу? Если честно, Хёнджину бы не очень этого хотелось... О, научит ли его Минхо так же классно сражаться катанами?       Он испытывает пополам воодушевление и страх. Наверняка придётся позориться, раз он совсем ничего не умеет...       — У тебя есть хоть какой-то опыт или знания? Может, ты занимался в школе боевыми искусствами?       У Минхо не было возможности оценить уровень Хёнджина, но что-то ему подсказывает, что тот умеет только быстро бегать. Хван сам это подтверждает, отрицательно помотав головой в ответ на вопрос. Не теряя надежды, Минхо спрашивает, может, тот хотя бы дрался со сверстниками, не поделив внимание понравившейся девчонки? Но это только больше смущает Хёнджина, и тот вновь даёт отрицательный ответ.       — Ладно. Проверим, на что способно твоё тело.       Минхо неожиданно для мальчишки, ощутимо, но не так уж и сильно бьёт его ладонью в живот. Успевает почувствовать довольно крепкие мышцы пресса, но этого всё ещё недостаточно для хорошей физической подготовки. Хёнджин охает и пригибается, защищая себя руками. Это заставляет Минхо усмехнуться.       — Что ж, представь, что я зомби. Не нападай первым, если в этом нет необходимости. Обычно это приводит к большим проблемам. Старайся избегать драк, если это возможно, но никогда не теряй бдительности и держи угрозу в поле зрения. Мертвецы непредсказуемы, в этом их главная сила.       Хёнджин с вниманием слушает. Кажется, что Минхо полностью погружается в свою среду — говорит уверенно, очень логично, обозначая много дельных советов, которые Хёнджин стремится впитать словно губка. Но его беда в том, что он заслушивается, задумывается и пропускает момент, когда Минхо неожиданным выбросом с силой сбивает его с ног, толкнув на землю.       На этот раз это больно.       Хёнджин зажмуривается и коротко выдыхает, стиснув зубы. Мелкие камни сквозь тонкую ткань футболки впиваются ему в спину, и он шипит себе под нос, а потом моргает, почти рассерженно глядя вверх. Можно было предупредить о таком. Даже голова немного гудит от того, как он приложился, и спасибо, что не затылком.       Минхо задорно улыбается, глядя сверху вниз, и, кажется, принимает их первую тренировку за необычную игру.       — Считай, что ты укушен. Я ведь говорил о непредсказуемости. Не расслабляйся.       Минхо протягивает ему руку, и Хёнджин смотрит, щурясь от солнца, против которого стоит хён. Он ощущает укол раздражения от чужих шуток, но при этом в крови вспыхивают искорки адреналина и азарта. Между ними двумя нет никакой реальной угрозы, поэтому это действительно больше похоже на игру, в которую Минхо должен научить Хёнджина играть и выигрывать. Но, судя по всему, он не собирается ему поддаваться, поэтому, наверное, предстоит научиться придумывать свои тактики...       Хёнджин боится, что не получится. Но ему нужно пробовать, чтобы узнать, верно?       — Давай, зомби не протянут тебе ладонь. Теперь ты попробуй повалить меня на землю. Кусаться по-настоящему не буду, обещаю.       Немного помедлив, Хёнджин принимает протянутую руку, хватается покрепче, а потом, приподнявшись, с силой дёргает Минхо к себе и ногой толкает его ногу. Судя по всему, Минхо совсем не ожидает от него подобного. В груди волной плещется восторг, когда тот теряет равновесие, на его лице мелькает удивление, и он падает. Хёнджин подскакивает и за плечи прижимает его к земле, возбужденно и довольно сверкая глазами.       Не то чтобы Минхо был излишне самоуверенным в себе, но он и правда не ждёт ничего большего от Хёнджина, чем жалкие попытки повалить его на землю самыми примитивными способами. В тренировочном лагере он часто видел, как новички, ни разу не бывавшие в бою, пытались делать захваты или поднять противника над землёй. Чего-то такого он ожидал и от Хёнджина, недооценив умственные способности парня. Он не считал его глупым, но, как оказалось, не был знаком с его смекалкой и способностью быстро сориентироваться.       Именно поэтому, так как Хёнджин сбивает его с ног в прямом смысле в момент, когда он добродушно помогает ему встать, Минхо не способен удержать равновесие или хотя бы попытаться. Повреждённая ранее нога отзывается болью, а сам он падает на спину, ощутив на себе все прелести такого "комфортного" приземления.       Впрочем, радость от маленькой победы постепенно сползает с лица Хёнджина, когда Минхо болезненно шипит и хлопает его по боку — он слишком прижал своим весом его ногу к земле, и у него от осознания холодеет кровь, когда он вспоминает, что хён ранен.       — О боже, прости, пожалуйста! — он поспешно поднимается и суетливо поддерживает Минхо, чтобы тот поднялся. Это даётся с трудом, и Хёнджин тонет в чувстве вины от того, как тот осторожно опирается на ногу и прихрамывает. — Прости, хён, я не подумал!       Но Минхо вовсе не злится и точно не собирается упрекать его в неосторожности. Вместо этого он искренне думает, что из Хёнджина выйдет толк, если использовать его разум по назначению.       — Все хорошо. Прекрати извиняться. Ты справился отлично. Если знаешь, что не сможешь победить силой, то ищи слабые стороны противника и бери хитростью.       Минхо чувствует, что на сегодня он точно покончил с физической нагрузкой — нога отдаёт пульсирующей болью. Он опирается о невысокий забор, отделяющий грядки от остального двора, и выдыхает. Ему нужно немного снизить давление на повреждённую ногу, и он держит её расслабленной, пока возвращается к теории. Он рассказывает тонкости, связанные с координацией своего тела во время боя, всё, что знает о зомби, а также даёт пару советов насчёт тренировок.       Хёнджину кажется, что Минхо хороший наставник, довольно мудрый и рассудительный. Он понятно объясняет и сам являет собой хороший пример, образец. Хёнджин заряжается мотивацией тренироваться с ним, но и в одиночку тоже, чтобы стать сильнее физически.       Они заходят в дом немного позже, когда в обед солнце начинает нещадно палить, и воздух становится неподвижным и душным.       Кажется, Минхо даже вздрагивает от неожиданности и излишней эмоциональности Хёнджина, как только тот восклицает, указывая пальцем:       — У тебя кровь! — Хёнджин почти подбегает ближе, глядя на небольшое пятно, выпачкавшее спортивные штаны на чужом бедре. Видимо, слетел пластырь и царапина стала снова кровоточить от удара.       — Это я виноват... Тебе больно?       Хёнджин тушуется, виновато заламывая пальцы, когда Минхо отмахивается, а потом загипнотизировано застывает, как кролик перед фарами машины, когда тот, особо ничего не сказав, снимает с себя штаны и садится на диван. При свете дня его ноги и обнажённые бёдра выглядят не так, как вчера вечером в полумраке. То есть, не так, как должны выглядеть в глазах Хёнджина. Он ведь... не должен вообще что-то думать о них?       Минхо рассматривает пятно просочившейся крови поверх повязки и поджимает губы, когда снимает пластырь. Все выглядит не так уж плохо, кроме небольшого воспаления и треснувшей корочки. Немного поразмыслив о том, как неудобно делать перевязку самостоятельно, Минхо поднимает взгляд на Хёнджина и просит о помощи. Тот выглядит немного бледным в слабом освещении дома и смотрит на его бёдра застывшим взглядом, а потом вздрагивает и почти мгновенно летит к кухонному шкафу за аптечкой.       У Хёнджина часто бьётся сердце и потеют ладони.       Он, как и вчера, садится рядом на колени, и бережно стирает кровь с кожи вымоченной в антисептике ваткой. Бегло облизывает губы, накладывает новый пластырь, стараясь не смотреть на хёна, а потом они оба решают, что надёжнее обмотать ногу Минхо бинтом на пару дней.       Хёнджин непроизвольно сглатывает, оборачивая руки вокруг его бедра, и бегло смотрит вверх, пока закрепляет пару узелков с внутренней стороны. Они с Минхо встречаются взглядами.       Хёнджину кажется, что у него горят кончики ушей. Он надеется, что это неочевидно.

***

      Ночь безлунная, и в его комнате так темно, что он совсем ничего не видит, но слишком хорошо слышит булькающие, рычащие звуки из дальнего угла. По коже бегут ледяные мурашки, он старается даже не дышать, страх парализует, но достаточно всего одного звука, сдавленно вырвавшегося из горла от ужаса, чтобы хрипящая тварь кинулась на него из темноты.       В нос бьёт тошнотворный запах гниения, Хёнджин вскрикивает и упирается руками, чтобы не дать дотянуться до горла, не позволить себя укусить. Зараженный рычит и воет, забирается на него сверху, придавливает собой, а потом... сипло смеётся, как будто его горло забито землёй. Хёнджин распахнутыми от ужаса глазами встречается с изуродованным лицом, и у него из груди вырывается скорбный всхлип.       — Кёнсу?..       Мёртвый рот искажается в окровавленной улыбке. У Хёнджина до острой боли сжимается сердце и из глаз льются слёзы, затекают в уши — он не замечает. Мертвец скалится и холодными, цепкими пальцами держит его за плечи, но у него знакомое, когда-то любимое лицо. Хёнджин задыхается от тоски и жуткого несоответствия, когда слышит искаженный, но такой же знакомый голос.       — Хёнджин, я скучаю по тебе. Почему мы не можем быть вместе?       Грудная клетка содрогается от рыдания, он отталкивает от себя руки зомби, потому что ему страшно, страшно, страшно, и это не Кёнсу. Кёнсу навсегда погиб. Мертвецы не разговаривают. Он не мог оказаться здесь.       — Хёнджи-и-ин...       Хрипящий голос ввинчивается ему в уши, заставляя голову затрещать от боли. Хёнджин вскрикивает, вырывается и отворачивается, не желая видеть, закрывая лицо руками.       — Я хочу забрать тебя. Так ты всегда будешь со мной.       От боли, пронзившей плечо, когда зубы впиваются в его плоть и рвут кожу и мышцы, из груди Хёнджина вырывается ужасающий пронзительный крик, от которого он просыпается. Его подбрасывает на постели, и он снова кричит, не разбирая в темноте, что было сном, а что реальностью. И продолжает отбиваться вслепую, сбивает ногами одеяло, захлебывается плачем и задыхается, издавая непонятные умоляющие звуки.       Может быть, решение тренироваться напомнило ему о том, что опасность всё ещё рядом, или так он осознал, что если бы умел драться раньше, возможно, смог бы спасти Кёнсу и даже свою семью, но это привело к ещё одному кошмару — жуткому, реалистичному, будто это произошло здесь и сейчас, искаженному, извращённому.       Заставившему разбитое сердце истечь кровью.       Проходит несколько секунд, прежде чем мозг включается и отдаёт сигнал о том, что в комнате пусто, и его тело не рвут на части чьи-то острые зубы — ничего не болит. А через мгновение Хёнджин встречает мокрым, напуганным до смерти взглядом встревоженного Минхо в дверях.       Этой ночью Минхо уснул довольно быстро. Он даже спал крепко, и, казалось, никакой шум не мог разбудить его. Но когда ночную тишину разрезает крик Хёнджина, он подрывается на кровати и стремится в его комнату, вновь в спешке запутавшись в одеяле. В этот раз он не хватает в руки нож, а просто торопится, уже предполагая, что могло стать причиной оборванного сна.       Хёнджин ожидаемо сидит в комнате один, встрёпанный, испуганный и заплаканный. Будто зверёк в клетке. Одеяло смято и сброшено на пол, а дыхание шумное и сбитое.       Минхо ничего не говорит. Он понимает всё без слов и сокращает расстояние так быстро, словно между ними не существует этой пары шагов.       Каким-то естественным образом Хёнджин оказывается в его объятиях в ту же секунду, спрятав лицо на груди и горько расплакавшись. Он цепляется за Минхо, как утопающий, чувствуя такое гигантское облегчение от того, что всё это ему привиделось во сне, и тело слабеет, только дрожит от адреналина и страха.       — Я просто напомню, ты ведь знаешь, — Минхо мягко гладит по голове, прошептав в темноте. — Тебе ничего не угрожает. Я рядом и буду защищать тебя.       От него снова исходит тепло и знакомый запах, привязывающий к реальности. Минхо сильный и уверенный, его голос заземляет Хёнджина, а обнимающие руки кажутся надёжным укрытием. Хёнджин хочет, чтобы они вдвоем исчезли из этой комнаты, ему страшно, как будто темнота снова расступится и поглотит его.       Он не отпускает Минхо, жмется к нему и всхлипывает, умоляя надломленным голосом:       — Забери меня к себе, пожалуйста, хён. Я не хочу спать здесь. Мне страшно... Я не хочу умирать.       Сегодняшний кошмар, очевидно, сильнее, чем прошлый. Хёнджин цепляется за него, прижимается как маленький ребёнок, и так сильно, словно боится, что Минхо растворится в воздухе.       Минхо колеблется всего секунду. Хочет начать убеждать, что в доме нет угрозы, бояться нечего. Хочет сказать, что нет необходимости спать в его комнате, но Хёнджин поднимает на него мокрые глаза, мелко дрожит и сжимает длинными пальцами футболку до треска то ли его суставов, то ли ткани. ...и он даёт слабину, не может сказать строгое и уверенное "нет". Каким бы холодным он не казался, у Минхо было мягкое, а порой слабое сердце.       — Ты не умрёшь, Хёнджин. Я не позволю. Ну, прекрати плакать. Пойдём.       Часть сознания, отвечающая за здравый смысл, говорит, что неловко так просить Минхо забрать его в свою комнату, мозг Хёнджина бьёт запоздалую тревогу от того, что он сделал это, но он так напуган ночным кошмаром, что остаться в одиночестве кажется самым жутким на свете решением. Хёнджин путается в своих эмоциях, но испытывает облегчение, когда Минхо помогает ему подняться и соглашается, взяв за обе руки и ведя за собой из тёмной комнаты через коридор в свою спальню. Мысли заняты всё ещё мелькающими страшными картинками сна — Хёнджин невольно оглядывается в коридоре, будто ему чудятся хрипящие неприятные звуки и леденящий душу смех.       Он так устал от этих кошмаров... Каждый раз они будто становятся всё хуже и хуже, и образы Кёнсу в них или его родителей, или даже некоторых одноклассников — все с искаженными вирусом лицами, окровавленным оскалом и воем твердят ему, что он должен умереть. Должен был не бросать их и присоединиться к диким стаям бродящих по улицам трупов.       Тусклый свет ночной лампы, которую зажигает Минхо, позволяет Хёнджину немного расслабиться. Он держит его руку в своей, сжимая, словно от этого зависит его здоровье и жизнь, и неохотно её отпускает, чтобы тот склонился над своей постелью, поправляя одеяло.       Хёнджин уже не ребёнок, но ещё не взрослый. Он не боится темноты и привидений, и выдуманных чудовищ, но теперь монстры вполне реальны и каждую минуту бродят за окнами, он видел их. Они убили всех его родных. Поэтому он чувствует себя так же, как в детстве, когда казалось, что если вытащить из-под одеяла ногу, то кто-то страшный схватит тебя и утащит во тьму. Просто теперь это не сказки, и детские страхи превратились в ужасающую реальность.       Он поспешно забирается в постель со свободной стороны и прижимается к боку Минхо, обняв его поперёк тела и свернувшись в клубок, занимая наименьшее возможное пространство. Сердце всё ещё часто стучит, но теперь не только от испуга, а от странного волнения, не желающего уходить.       Минхо рассеянно смотрит в потолок. Светильник пару раз противно мигает и отключается, а потом вновь загорается через время. Они лежат в полной тишине, и даже зомби за окном не такие шумные в эту ночь. Разве что, время от времени, пробредёт под воротами один одинокий труп и с булькающим звуком исчезнет вдали улицы.       Чужое тепло успокаивает, согревает. Хёнджин прикрывает глаза, прижимается щекой к плечу и беззвучно вдыхает носом, ощущая смесь запахов, присущую Минхо, которая в его постели более яркая, чем где-либо ещё. Слёзы высыхают на щеках, но всё ещё стоят где-то в горле, правда теперь уже от накрывшего чувства близости с кем-то, кто проявляет участие и успокаивает бурю страхов внутри.       Хёнджин никогда не мог подумать, что будет однажды так счастлив видеть рядом живого человека, иметь возможность поговорить с ним и прикоснуться к нему.       — Спасибо, хён, — он бормочет, медленно засыпая на его плече и постепенно расслабляясь. Чувство благодарности вытесняет мысли о кошмаре, призрачное дыхание Минхо размеренно щекочет макушку, Хёнджин смутно чувствует упругое биение его сердца, и всё это заставляет его забыть о смерти, пока сон снова медленно подбирается и наполняет тяжестью веки.       — ...что ты есть, — выходит уже почти неслышно вместе с тихим выдохом, прежде чем сознание отключается, оставляя его свернувшимся в безопасных объятиях хёна, сжимающим в пальцах край его футболки.       Минхо осторожно тянет руку к лампе и тушит свет, мешающий погрузиться в крепкий сон. Ему бы хотелось знать, что такого пугающего снится Хёнджину. Он и сам порой просыпается с судорожным выдохом, в холодном липком поту. Возможно, если они хотя бы немного поделятся друг с другом своей историей, то может стать легче. Нести в себе этот кошмар — не самая лучшая идея.       Утро наступает по привычному сценарию, за исключением того, что Минхо приходится осторожно выбраться из чужих цепких объятий. Похоже, Хёнджин обнимал его всю ночь, явно чувствуя себя спокойнее от ощущения чужого тепла. Минхо не хочется тревожить его сон. Он предполагает, что Хёнджин проспит ещё пару часов, будучи утомлённым этой ночью. Хотелось бы ему это позволить.       Тот лениво шевелится, когда Минхо покидает постель, и ползёт на его сторону постели, уткнувшись лицом в ещё теплую подушку. Это зрелище вызывает невольную улыбку. Дверь Минхо закрывает очень тихо и осторожно.       По пробуждении тело отзывается тянущим дискомфортом в затекших мышцах, будто Хёнджин почти не шевелился всю ночь. Он разлепляет глаза и разжимает пальцы, осознав, что обнимает соседнюю подушку, уткнувшись в неё лицом. Сознание проясняется, когда в обоняние вплетается знакомый запах и наполняет лёгкие — это неожиданно так приятно. И так волнительно. Хёнджин всё ещё не думает о том, где он, только понимает, что один в постели, но разве это не естественно?       Он переворачивается на спину, потягивается и легко вздрагивает, когда с груди сползает одеяло и по рукам бегут мурашки от скользнувшего по коже воздуха. А потом поворачивает голову и снова тычется носом в подушку, медленно выстраивая в полусонном сознании причинную связь, почему та так хорошо пахнет. Томное ощущение в животе заставляет его проснуться окончательно, когда перед закрытыми глазами встаёт образ Минхо, и Хёнджина окатывает ещё одной волной мурашек от полного осознания, что это чужая постель.       И прошедшей ночью Минхо привёл его сюда по его просьбе.       Утешил после кошмара.       Позволил уснуть, обнимаясь с ним так, как ему было нужно.       Воспоминания о содержании сна остаются в груди неприятным осадком. Хёнджин садится в кровати в смешанных чувствах и прерывисто вздыхает. В теле чувствуется слабая странная дрожь, и он от смущения прижимает к щекам ладони. Снова стыдно за то, что он разбудил хёна посреди ночи и, ещё хуже, заставил беспокоиться и напросился спать с ним. Просто неловко за то, что Минхо уже в который раз видит, как Хёнджин плачет.       Но на сердце тепло от мысли о том, что Минхо ни разу не упрекнул его за это, а всегда внимательно говорил с ним, успокаивал поддерживающими словами. Кажется, Минхо не раздражен этим. Хёнджин чувствует, что тот всё понимает, но ему жаль, что он уже не впервые нарушает его сон. Задаётся ли Минхо вопросом, что же так сильно пугает его? Если да, то Хёнджин вдруг думает, что хён проявляет невероятное терпение и тактичность. Он очень благодарен за это.       С другой стороны, чувство лёгкой взбудораженности не покидает тело. Хёнджин краснеет кончиками ушей и выбирается из постели, понимая, что Минхо здесь нет, потому что он всегда просыпается раньше него, и радуясь этому. В голову навязчиво лезут образы о том, как они спали под одним одеялом, прижавшись друг к другу, и Хёнджин старается отмахнуться от них. Будучи напуганным ночью, он нуждался в компании Минхо, чтобы успокоить охватившие его страх и уязвимое одиночество, и не думал о том, каково это — обнимать его так тесно, соприкасаться с ним бёдрами, лежать на его твёрдой тёплой груди и чувствовать на себе его расслабленные руки.       Хёнджин нервно сглатывает, чувствуя, как слабо стягивает низ живота, и трясёт головой. Кажется, это так неуместно, чтобы Минхо... чтобы они... чтобы он что-то чувствовал к нему. Потому что тот кажется недосягаемым, даже несмотря на то, что порой проявляет невероятную доброту и заботу.       Минхо чаще выглядит как стена из ледяных кирпичей. Если поразмыслить, Хёнджин даже мог бы признаться, что немного боится его, но глупое сердце в последние несколько дней сбивается с ритма от чего-то другого.       Да, Хёнджин уже не ребёнок, но ещё не взрослый — он просто молодой, а Минхо старше него, увереннее, сильнее. Минхо заставляет чувствовать свою надёжность, заставляет строго подчиняться своему распорядку, но никогда не унижает и не давит, а может только снисходительно побранить и с пользой указать на ошибку. Он настоящий хён, старший брат, замечательный наставник и учитель, но...       Хёнджин понимает, что всё плохо, ведь он считает Минхо очень красивым, и мысль о том, что он спал в его постели, слишком сильно волнует его.       Он переодевается у себя в комнате, а потом спускается вниз, по пути потирая щеку, на которой красным узором отпечатался след от подушки. Находит кухню пустой, но слышит отдаленный шум воды за дверью ванной, и ставит на плиту чайник.       В желудке крутится не то утренний голод, не то волнение, что Минхо умеет читать мысли и мгновенно прознает о том, что Хёнджин почувствовал и подумал, проснувшись в его постели и прижимаясь к его подушке с не самыми абстрактными фантазиями в голове.       Но едва Минхо выходит, вытирая полотенцем взъерошенные влажные волосы, и желает доброго утра, Хёнджину кажется, что его смятение оставляет его. Минхо из тех людей, что вроде как всегда держат окружающих в напряжении, но в то же время его присутствие мгновенно успокаивает и обещает, что конец света сегодня точно не наступит.       — Доброе утро, — Хван тихо отвечает, выключает чайник и украдкой бросает взгляд.       В ванной, куда Минхо отсылает его, сказав, что пока приготовит кофе, он умывается холодной водой, чистит зубы, причёсывает волосы и задумчиво убирает их пальцами за уши, глядя в небольшое зеркало над раковиной. Чёрные пряди немного выцвели на солнце, стали как будто сероватыми и отросли. Хёнджин с сожалением отмечает, что раньше его волосы выглядели более гладкими и блестящими. Может, их вид вернулся бы, если бы он перестал мыть их мылом.       Он находит резинку и собирает на затылке маленький хвостик. Передние пряди рассыпаются и обрамляют лицо, но сзади волосы остаются собранными и обещают меньше мешать.       Когда он возвращается, Минхо держит в руках кружку кофе, а вторую подвигает к нему по столу и предлагает посидеть на крыльце. Они садятся на одной ступени, между ними расстояние в пару ладоней. Хёнджин обхватывает тёплую чашку руками и смотрит на ворону, умостившуюся на заборе. Потом опускает глаза и ловит силуэт своего отражения в тёмной кофейной глади со светлой пенкой.       — Прости, что я снова тебя разбудил. То, что мне снится... Днём я почти не думаю об этом, но ночью оно всё равно напоминает о себе.       Хёнджин отчасти лжёт, потому что не проходит ни дня, когда он не думал бы о родителях, друзьях, о Кёнсу. Но это были воспоминания о живых людях. Он хотел бы обмануть себя и навсегда запомнить их только живыми.       Минхо всё утро раздумывал над тем, стоит ли спрашивать о чужих снах. Поделиться своей историей друг с другом не казалось плохой идеей, хотя сам он прекрасно знал, что пока не сможет быть предельно честным. Он не готов к тому, чтобы рассказать, как много он потерял. Но он всё-таки решает начать этот разговор, не надеясь и не собираясь настаивать на ответной откровенности.       Хёнджин глядит немного удивлённо и внимательно. От немногословного хёна нечасто звучат истории, особенно в ответ на извинения, но Минхо не смотрит на него.       — Я военный. Командир специального отряда. Дурные сны — мой вечный спутник со времён выезда на первое задание.       Хёнджин догадывался об этом. На самом деле, Минхо упоминал это как-то раз вскользь, да и просто несложно было понять, понаблюдав за его привычками и поведением, что он связан с какой-то подобной профессией. Но впервые Хёнджин вдруг понимает, что именно это значит в реалиях нынешней жизни.       Вот почему Минхо никогда не выглядел раздраженным, когда возился с ним из-за его кошмаров и страха — они в одной лодке. С самого начала в одной лодке, но даже так — особенно. Пожалуй, если где-то ещё есть выжившие, ни одному из них больше неизвестно, что такое спокойный сон.       Минхо не смотрит на Хёнджина и замолкает на минуту, стараясь собраться с мыслями. Ему хочется рассказать то, что он собирается, так, чтобы Хёнджин ответил тем же. Хочется не только уменьшить тревогу и чужую боль, но и свою собственную тоже.       — За месяц, а может и меньше до того, как новый штамм вируса начал стремительно распространяться, нам о нём сообщили первым. Когда нашли первого заражённого, всеми силами старались избежать огласки. Его держали в камере и исследовали вирус вдоль и поперёк, изучая все его особенности. Нам же дали задание спасать выживших, когда в городе начнётся хаос, а никто даже не сомневался, что будут огромные жертвы. Я никому ни о чём не мог рассказать.       Минхо опускает взгляд в свою кружку с кофе и сжимает губы. Вспоминая об этом, он думает, что это было отвратительное решение правительства. Ни у кого не было шанса спастись или хотя бы подготовиться к концу.       Молчать об этом было невыносимо. Он предупредил своих родных быть готовыми, но умолчал, к чему именно, а теперь помнит только, как его мама всё спрашивала: "Будет война, да? Северная Корея нападёт? Ну что же ты молчишь, Минхо?!"       Хёнджин даже дышит тише, когда Минхо делится рассказом о том дне, когда всё произошло с ним и его семьёй. Похоже, что это было как и у многих, но с другой стороны совсем иначе. Нести за душой такую непосильную ношу в виде молчания...       Хёнджин ощущает злость на тех, кто придумывает секретные протоколы и оставляет людей в неведении, но ему так жаль Минхо, который вынужден был исполнять приказ. Похоже, что быть военным — полный отстой.       — По прогнозам вирус должен был распространиться осенью, но они ошиблись. Когда это всё случилось, я был дома у родителей. Отец приехал с работы, мама с ужасом смотрела новости, а я не успевал ответить на все звонки, телефон просто разрывался.       От живых эмоций Хёнджина рядом Минхо грустно хмыкает, чувствуя, как воспоминания накрывают его словно тяжёлая ледяная волна. Он с трудом сдерживается, чтобы не сказать больше, чем хотел бы.       — Мне нужно было на военную базу, и я принял решение добраться туда с родными. А оттуда передать их на эвакуацию в первые руки.       Минхо делает паузу и словно долго не решается произнести эти слова, а потом его тон звучит так блекло, и нарочитое отсутствие эмоций в нём так противоестественно, что у Хёнджина остро ноет сердце.       — База не выдержала прежде, чем мы до неё добрались. У нашего города не было ни одного шанса противостоять заражённым.       Эта история так тяжела, что Хёнджин чувствует больше, чем естественное сострадание, живо представляя себе страх чужих родителей и суетливые сборы. Кажется, у них был шанс. Но даже дыхание замирает, когда Минхо признается, что их не смогли принять, а потом весь город превратился в хаос. У Хёнджина леденеет кровь.       Он боится задать вопрос или озвучить вслух какую-то мысль, потому что вывод напрашивается сам — Минхо здесь один, его родители не рядом с ним. Если бы они были в порядке, он бы не просыпался каждое утро в этом доме с таким видом, будто он здесь навсегда.       Хёнджин не может сдержаться, протягивает руку и касается его плеча, задержав ладонь на пару мгновений. Они смотрят друг на друга, и он хотел бы, чтобы его взгляд сказал Минхо за него, как ему жаль. Потому что эти слова всё равно никому не помогут.       Он знает, что они не облегчают боль.       Хёнджин придерживает свою кружку и опускает голову, немного помолчав. Делает небольшой глоток, чувствуя на языке горечь.       Воспоминания болезненные для каждого из них. Минхо рассказал лишь малую часть из того, через что ему пришлось пройти. Но когда заговаривает Хёнджин, кажется, что он желает вырвать боль с корнями из груди и высказать больше, чем хён.       — Я... Моя мама работала в больнице. Она заразилась первой, но пришла домой, надеясь, что у неё есть время предупредить нас. Тогда, в первые несколько часов, никто даже не понимал, насколько быстро происходят все изменения. Я только вернулся из школы, папа был дома. Она велела нам поскорее уезжать, потом заперлась в комнате и сказала не входить ни в коем случае. Но... папа её не послушал. Он не верил, что она может причинить кому-то из нас вред.       Хёнджин снова отпивает, не почувствовав вкуса, а потом чуть заметно морщится и ставит кружку на ступеньку рядом, ощутив смутную тошноту.       Минхо его не перебивает. Только бросает сочувствующий, хмурый взгляд. Невольно перед глазами встают картинки из его прошлого. Он знает не понаслышке, как больно видеть своих родителей безумными.       — Она укусила его. Уже не была похожа на себя. Я надеялся, что это ничего... что отец будет в порядке, но... — Хёнджин быстро облизывает сухие губы, снова не глядя на Минхо. На забор во дворе садится ещё одна ворона, приподнимает крыло и клювом чистит перья. — Мне так жаль, хён. Я сбежал. Мне было так страшно, что я не мог дышать от ужаса, а на улице все убивали друг друга, зубами рвали на части. Утром в тот день моим единственным страхом была контрольная по химии, а потом вот...       Хёнджин подтягивает к себе ближе колени и складывает на них руки, медленно и глубоко вздохнув. Внутри как будто ломается какой-то барьер, вынуждавший его молчать, но теперь он доверяет Минхо, как тот доверился ему, и он смутно ощущает, что это сближает их, потому что общее горе всегда сближает, но самое главное, что он может облегчить душу, поделившись тем, о чём всё время молчал.       — Потом я нашёл Кёнсу. Это мой... друг. Ну, Кёнсу... мы встречались, — Хёнджин бросает на Минхо взгляд, вдруг ощутив себя напряжённо. Сжимает пальцами ткань штанов на коленях и снова отводит взгляд, отчасти с облегчением отметив, что лицо Минхо не выразило какого-то отвращения или шока. — Его родители были в отъезде, в другом городе. Может быть, им повезло. Мы достали немного разных вещей и нашли, где спрятаться. Вместе было легче, хоть и всё равно очень страшно. Больше всего нам хотелось найти безопасное место. Может быть, покинуть город, который казался адом.       Хёнджин сжимает губы и прерывисто выдыхает носом, чувствуя, как вскрываются болезненные шрамы воспоминаний.       — Кёнсу укусили примерно через неделю после начала всего. Мы уже знали, что это значит, и как быстро всё произойдёт. Он сказал мне уходить, пока ему не стало плохо. Сказал, чтобы я убирался прочь. Мы вместе плакали, но он даже ударил меня, дал мне по щеке, чтобы это было обидно и больно. Чтобы я послушался его. Мне так жаль, что я послушался... Что я снова струсил. Я не хотел его бросать. Мне так ужасно жаль.       Хёнджин прячет лицо в ладонях и трёт ими покрасневшие глаза. В носу неприятно щиплет. Его голос звучит глухо.       Минхо, на самом деле, не знает, как правильно поддерживать в такой ситуации. Он не хорош в подобных вещах. Он может только молча выслушать или банально обнять, если есть такая потребность, но сейчас ему ни один из этих вариантов не кажется подходящим для Хёнджина. Хёнджин нуждается в понимании и заботе. Минхо сожалеет... Ему всегда казалось, что страшнее всего не собственная смерть, а смерть тех, кто тебе дорог, и ему действительно жаль, что Хёнджину пришлось пережить такое.       Он не может сделать ничего, кроме как молчаливо разделить эту боль.       — По ночам они снятся мне и винят в том, что я сбежал. Может быть, они правы. Может быть, мне просто следовало разделить судьбу своей семьи или не оставлять Кёнсу. Он хотел меня спасти. Но сегодня ночью он хотел, чтобы я остался с ним.       Хёнджин притихает, пытаясь мысленно ответить себе на эти вопросы. Хотя теперь уже это бессмысленно, ничего не вернёшь назад. Такова ноша выжившего — нести на себе бремя воспоминаний, груз кошмаров и мысли о совершённом выборе. Он благодарен, что Минхо не тот человек, который тратит много слов на утешающие слова, потому что Хёнджину кажется, что он снова заплачет, если хён станет говорить что-то болезненно-нежное, как порой утешают детей.       Минхо молчит какое-то время, а после его слова звучат неожиданно мягко, но без лишнего давящего сочувствия, наоборот — очень взвешенно.       — Инстинкт выживания — сильная штука. Винить себя в нём глупая затея, Хёнджин. Если ты жив, это значит, что ты сильнее и в тебе больше эгоизма. Не стоит жалеть, что не пошёл за ними. Они бы этого не хотели, поверь мне. Особенно Кёнсу. Он ясно дал тебе понять, что ты должен выжить. Так живи ради их жертв.       Хёнджин долго смотрит себе под ноги, кажется, будто даже не моргая. Минхо почти чувствует, как в его голове происходят мыслительные процессы, и надеется, что его слова упадут на благодатную почву.       Наверное, чтобы отвлечь себя от непрошенной тоски, в конце концов Хёнджин встряхивает головой, подпирает щеку рукой и поворачивается к Минхо с немного натянутой улыбкой:       — Сколько тебе лет, хён?       Попытка — не пытка. До этого Минхо молчал, но Хёнджин не оставляет надежды хотя бы угадать. В армию положено сходить до тридцати, однако военную карьеру возможно построить и гораздо раньше. Минхо же он не дал бы тридцать; двадцать с хвостиком, но только непонятно, каким.       — Двадцать пять?       Минхо подводит глаза к небу и снова молчит как партизан. Что-то спрашивает невпопад, надеясь отвести Хёнджина от темы, но тот как гончая, которая взяла след — очень надоедливый.       — Почему ты просто не скажешь? Двадцать шесть? Я же тебе сказал.       Минхо поднимается на ноги. Опускает взгляд на Хёнджина и протягивает руку, с улыбкой потрепав по волосам.       — Тебе осталось не так-то много цифр назвать. Угадаешь однажды.