Limbo

      На следующий день никто больше не поднимает эту тему даже косвенно. Их жизнь продолжается так мирно и спокойно, насколько это возможно в данное время.       Единственное, что меняется — Минхо неожиданно даже для себя проявляет больше заботы и внимания. Он и раньше заботился о Хёнджине, но сейчас, когда их ресурсы заканчивались, время шло и жить становилось сложнее, Минхо начал отдавать больше. И дело было не только в пустеющей морозильной камере, но и в том трепете, что проснулся в его застывшей душе. С каждым новым днём Хёнджин пробирался к его сердцу всё ближе, постепенно заменяя всех потерянных родных.       Минхо действительно теперь смог бы назвать его младшим братом.       Время утекало сквозь пальцы, и всё сложнее становилось добывать пропитание. Мясо стало редкостью. Не все морозильные камеры в магазинах были исправными и хорошо сохраняли еду. Теперь в основном спасали запасы, сделанные бывшими хозяевами этого дома, и те, что они сами успели скопить в небольшом количестве. Но рано или поздно этому тоже должен был прийти конец. И Минхо решил экономить. Он использовал только тушёнку или консервы, а настоящее мясо готовил раз в неделю и то всего по кусочку. Хотя были и моменты, о которых Хёнджину не обязательно знать.       — Хён, а чего ты такое тоже не ешь? Мне это много.       Хёнджин смотрит в свою тарелку с рисом и кусочками поджаренного мяса, а потом переводит взгляд в тарелку Минхо, в которой вместо такой же еды нарезанные овощи и один сушеный хлебец. Он немного рассеянно хлопает ресницами, когда хён жмёт плечами и отказывается, мол, не слишком голоден и в последнее время что-то не хочется есть мясное. Хёнджин не возражает, но много думает над этим...       Порой Минхо готовил мясо для него, а в ответ на подобные вопросы отмахивался. "Уже ел", "поем позже", "сегодня не голоден, кажется, съел что-то испорченное вчера".       Хёнджину еда была нужнее. И Минхо делал всё возможное, чтобы у того осталось как можно больше от прежней мирной жизни. Горячая вода, исправное электричество, чистая одежда и полноценный рацион. Может, эта жертва была излишней, но он даже не воспринимал её так. Это чувствовалось словно ты растишь ребёнка и не задумываясь отдаёшь ему самые вкусные и полезные кусочки, только бы он питался хорошо и был здоров.       Минхо не думал и не рассуждал много. Всё казалось простым. Есть Хёнджин. Он младше, только недавно начал заниматься физическими нагрузками, а вокруг зомби-апокалипсис, как в чёртовом страшном кино. Ему нужнее.       Незаметно, день за днём, мимо мелькнула целая неделя. После той ночи Хёнджин словно переехал в кровать к Минхо. Тот не возражал. Он больше не спрашивал о причинах. Молча позволял ему лечь рядом с собой и засыпал под его размеренное, спокойное дыхание. Казалось, они становились ближе с каждой минутой. Минхо уже едва ли мог вспомнить, когда в последний раз проводил время в одиночестве. Теперь Хёнджин был рядом с ним большую часть суток, даже ночью, когда в темноту погружались дом и сознание. Близко.       Течение времени изменило их отношения, и этот процесс продолжался. С тех пор, как Минхо поделился трагедией, связанной с его семьёй, и от горя и тоски Хёнджин жался к нему, как щенок, чувствующий боль хозяина, кажется, что хён позволил ему вступить в доселе недоступный круг, означающий доверие. Кажется, что всё было правильно — то, в чём он нуждался, Хван смог ему обеспечить, пусть и ненадолго. Похоже, что Минхо оценил это, искренне принял и ещё немного оттаял. Такой уж у него был характер — как у своенравного кота, доверие которого заслужишь только со временем, только правильными поступками.       Минхо, в свою очередь, и сам ловил себя на мысли, что намеренно держит Хёнджина рядом. Если раньше были дела, которые он предпочитал выполнять один, то сейчас он позволял тому делать всё наравне. Грядки полоть? Вместе. Убрать в гараже? Вместе. Перебрать вещи на чердаке? Тоже вместе.       И Минхо сам не заметил, как между ними начала выстраиваться особая связь. Только она была такой хрупкой и трепетной, что любое неосторожное движение могло в одночасье испортить всё.       Хёнджин же был рад, что стал достоин такого расположения. Его успокаивала мысль, что в его компании Минхо почувствовал себя комфортно, чтобы делиться личными мыслями и воспоминаниями, ведь он пообещал себе, что больше не допустит, чтобы в чужих глазах отражалось такое глубокое одиночество, как той ночью.       Но то было что-то человечное, заботливое, что диктовало ему эти мысли. Помимо этого Хёнджин всё ещё был влюблён, и увеличившееся внимание хёна волновало его, льстило ему, заставляло его мечтать и зажигало надежду.       Минхо вёл себя не совсем так, как обычно, и в то же время как будто его нельзя было ни в чём заподозрить. Его манера говорить была всё такой же спокойной, иногда скрыто саркастичной или с его обыкновенными шутками, к которым Хёнджин привык. Но он чаще прикасался, любил трогать волосы и взъерошивать их. Иногда так смотрел, подолгу, почти смущая, что Хёнджин опускал глаза, хотя чувствовал, что на чужом лице играет мягкая, чуть задумчивая улыбка.       Они привыкли спать в постели Минхо вдвоём, теперь даже не расходясь вечером по разным комнатам, и Хёнджин всегда сворачивался у него под боком и щекой прижимался к плечу — в какой-то момент это стало привычкой, будто засыпать на груди хёна так естественно. Хотя сердце всегда учащённо колотилось, тогда как у Минхо билось спокойно и ровно, Хёнджин это слышал и чувствовал.       Минхо всегда легко обнимал его. Иногда, когда им обоим не спалось, он рассказывал истории о военной службе, о местах, в которых побывал. А Хёнджин делился воспоминаниями о детстве и школе, и поездках с родителями. Но порой ему было тяжело думать. Было сложно соображать, когда Минхо невзначай пропускал сквозь пальцы его волосы, будто чтобы чем-то занять руки. У Хёнджина по коже бежали мурашки и он утыкался носом хёну в подмышку, жмуря глаза.       Казалось, что отношения между ними стали замечательными — доверительными, спокойными, бесконфликтными — но так было только на первый взгляд. Потому что Хёнджину чудилось, что Минхо сводит его с ума. Может, позже он поймёт, как был предвзят, и его чувства затуманили его взгляд, но пока Хёнджин каждый день бледнел и краснел перед хёном, мысленно плавясь от догадки, которую допустил.       Несмотря на бушующие подростковые эмоции и гормоны, Хёнджин всё-таки не был дураком. По крайней мере, так ему самому казалось. Он действительно был наблюдательным и быстро понял, что Минхо врёт ему, когда отказывается от некоторой еды. По правде говоря, это разбило Хёнджину сердце, как только он осознал, что хён не просто делится с ним некоторыми продуктами, а отдаёт их полностью. Кормит его из своей тарелки и иногда немного не доедает сам.       Хёнджин был в замешательстве. Ощутил укол болезненной благодарности. И очень сильно смутился. Ему хотелось, чтобы Минхо сам нормально питался, и он не прекратил с ним спорить по этому поводу, но, самое главное — что это значило?.. Какими чувствами было продиктовано чужое решение, и что если...       Хёнджин даже начертил в своём дневнике таблицу с двумя колонками, в одной из которых написал все возможные аргументы, почему он не может нравиться Минхо, то есть нравиться, как типа... любовь, а в другой колонке (и она была самой сладкой) записал наблюдения о том, что, возможно, всё же хён не так уж равнодушен.       Это всё окрыляло юное сердце. Ну с чего ещё Минхо стал бы подкармливать его? Так часто трепал бы его по волосам? Звал с собой, куда бы ни пошёл?       Хёнджин фантазировал, и это было так же безобидно и приятно, как и уводило его всё дальше от реальности. Но, так или иначе, к концу недели он был практически уверен, что симпатия взаимна, и это отняло у него рассудок, при этом наделив невероятной смелостью.       За всеми этими чувствами было похоже, словно они живут в закрытом маленьком мире, принадлежащем им двоим. Приходилось покидать дом, но теперь, с тех пор как Хёнджин хорошо тренировался, для него это уже не было так страшно.       А в остальном казалось, что он живёт с Минхо уже целую жизнь. И это чувство было исцеляющим.       Сложно сказать, в какой момент всё идёт не так. Точнее, кажется, что всё идеально, на самом деле, просто отлично. А потом стёкла розовых очков дают трещину от столкновения с реальностью.       Тренировки продолжались в том же темпе. Каждое утро физические нагрузки заставляли их обоих проснуться. Лето стало прохладнее, и теперь они занимались на час-два дольше. Минхо внимательно следил за получаемой нагрузкой и тем, как тело Хёнджина её выдерживает. Хёнджин был молод и довольно быстро адаптировался к новым условиям. Он резво учился, легко усваивал новую информацию и удивлял своей ловкостью. Минхо испытывал гордость, глядя на то, как с каждым днём парень кропотливо улучшает свои навыки.       Одним из новых дней он будит Хёнджина, когда просыпается сам — так уже заведено, и никто не возражает. Хёнджин привык к режиму, да и тренировки ему нравятся, их результат приносит удовлетворение и помогает справляться со страхами и апатией. Они умываются по очереди и совершают на скорую руку мелкие утренние ритуалы, прежде чем выйти во двор. Там Хёнджин разминается сначала под наблюдением хёна, а потом сам, когда тот отходит, чтобы тоже сделать привычный себе набор упражнений. И вроде всё так, как обычно, как каждый день, но что-то не то.       Наверное, рано или поздно любая ситуация достигает своего момента невозврата, когда уже нельзя терпеть и что-то должно произойти, что сдвинет всё с мёртвой точки. Хёнджин об этом не думает, у него в голове ветер, а в глазах каждое движение и вздох Минхо, за которыми он жадно наблюдает. Он засматривается, рассеянно витает в облаках. Притяжение, которое неделями ранее было ещё в зародыше, теперь такое сильное, почти мучительное, но всё ещё есть голос рассудка, заставляющий бояться и робеть.       Наверное, эти минуты фатальные, но в том-то и проблема, что судьбоносные решения никогда невозможно оценить на подлёте.       Во время совместной тренировки Хёнджин теряет концентрацию и ошибается. Ему немного неловко и хочется собраться, он даже мысленно ругает себя и напряжённо прислушивается к тому, что говорит Минхо, но всё равно раз за разом совершает одну и ту же ошибку, вместо того, чтобы понимать слова, пялясь на чужие губы.       А потом... Потом это просто случается. И он сам пугается своего порыва.       Лицом к лицу с Минхо, порывисто, дёргано придвинувшись к нему и потянувшись вперёд, он оставляет на губах быстрый смазанный поцелуй и почти что отскакивает, широко открытыми глазами посмотрев на хёна. Сердце сильно толкается в грудную клетку и начинает стучать, как бешеное, а всё тело с головы до ног окатывает жаром. Но не от страха, а от того, что он коснулся Минхо... вот так.       Это похоже на помешательство. В голове одновременно так много мыслей, но также так пусто, кроме единственного желания. Хёнджину кажется, что его тело не принадлежит ему, оно действует само. На самом деле, проходит всего одна секунда, прежде чем он, как будто не выдержав, снова делает шаг вперёд, обвивает руками шею и прижимается к чужим губам своими, зажмурив глаза.       В груди растекается обжигающее тепло, кожа легко покрывается мурашками. В это невозможно поверить. Под пальцами чувствуется тепло чужого затылка, волосы щекочут ладони, а губы Минхо... У Хёнджина становятся ватными ноги, когда эти губы приоткрываются ему навстречу. Он слабо вздрагивает, почувствовав на своём теле руки, медленно привлекающие его ближе к напряженному телу.       Они оба напряжены. Хёнджин робко, не дыша, мягко обхватывает своими губами чужую нижнюю, и у него в животе роем вспархивают бабочки, когда Минхо также едва-едва прижимает свои губы к его. Ему кажется, что он может закричать от счастья, как только хён его отпустит, но он не хочет, чтобы тот его вообще когда-нибудь отпускал. Поцелуй длится совсем недолго, такой неуверенный, странный. Хёнджин мысленно умирает и рождается заново, ощущая сладкую внутреннюю дрожь.       Это не похоже ни на что другое.       Как и ощущение, когда сердце словно обрывается и уходит в пятки. Минхо отстраняется от него внезапно, смотрит растерянно. Хёнджин чувствует, как горит его собственное лицо, и он надеется, что оно не красное до самых кончиков ушей. Ему кажется, что сейчас... вот прямо сейчас кто-то из них не вытерпит и признается во всех этих чувствах. И он почти открывает рот, но Минхо отстраняется слишком резко, отдёрнув руки будто от раскалённой печи. Между ними повисает тишина. Неловкая, давящая.       Сам не осознавая того, Минхо облизывает свои губы, всё ещё глядит на Хёнджина в замешательстве и медленно касается рта пальцами, словно ловит остаточное тепло от поцелуя. А затем прокашливается и разрывает зрительный контакт, отвернувшись.       — На сегодня закончим тренировку... Я приготовлю обед. Можешь пока найти себе какое-нибудь занятие.       Сколько бы он не анализировал ситуацию позже, всё равно не смог понять всего, что случилось. Его тело отреагировало первым, заглушив на мгновение голос разума. Руки сами обняли за талию, словно чувствовали, что у Хёнджина подкосились ноги и его нужно удержать. А губы (позже Минхо осознает это с ужасом) отвечали на поцелуй. И если первый был целомудренным и неуверенным, то второй показался отчаянным, полным попытки открыть и вылить сразу все чувства, что копились в душе. Так ему показалось. Но он не понял, как смог ощутить все эти эмоции.       Насколько сильно и слепо он обманывал себя всё время до этого момента.       Он исчезает в доме, надеясь, что Хёнджин понимает, — ему нужно остаться в одиночестве. Чем-то срочно занять себя, побыть в тишине и позволить себе подумать. Так он поступал всегда, когда воспоминания накрывали его или появлялись новые проблемы, которые нужно было решать, но тогда компания Хёнджина не сильно ему мешала.       Сейчас же он бы предпочёл избежать её всеми силами, испугавшись собственной тени, следующей за ним по пятам.       Но Хёнджину чудится, словно у него внутренности переворачиваются вверх дном, когда Минхо с трудом отрывает от него нечитаемый, сложный взгляд, и уходит... Уходит готовить обед. Не говорит ни слова о том, что важно.       Он остаётся посреди двора в одиночестве, медленно опустив руки и сцепив пальцы перед собой. Что это значит? Кажется, будто мир перед глазами идёт мелкими трещинами. Он ведь думал, что Минхо... Что он тоже нравится Минхо. Это казалось практически очевидным, сложно было ошибиться, он же... Минхо же тоже его поцеловал!       Эмоций так много, что Хёнджин садится на корточки и обнимает себя руками, глядя куда-то в землю. Сердце всё ещё так часто бьётся, и на губах горит ощущение чужого поцелуя, о котором он так мечтал.       Он смутил хёна? Что случилось? Ему непонятно, но чувство неловкости становится сильнее и сильнее, пока не перерастает в острый укол сожаления.       Наверное, это было слишком неуместно... Минхо ведь такой — он мог посчитать это совсем лишним, даже если Хёнджин нравится ему. Но вдруг... Вдруг, на самом деле, он ему безразличен? Может быть, Хёнджин ошибся, неправильно понял?       Он мотает головой и втягивает её в плечи. Не хочется в это верить. Он всё ещё чувствует фантомное прикосновение тёплых ладоней на своей талии, которые мягко потянули его чуть ближе.       Это могло быть ошибкой?       Кто же знал, что обычное утро обернётся этой катастрофой. Хёнджина вдруг охватывает страх, что это конец. Минхо больше на него не посмотрит и станет его избегать. Что если он станет грубым? Если он посмеется над ним? Хочется провалиться сквозь землю, логика не работает, а эмоции накрывают с головой.       Хуже всего, что его страхи находят подтверждение: Минхо почти не говорит с ним, когда он набирается смелости вернуться в дом.       Хотя, на самом деле, тот изо всех сил старается сосредоточиться на готовке, только чтобы избежать размышлений о том, что случилось. Так Минхо делал всегда. Это помогало ему остыть, отбросить эмоции и позже подумать трезвой головой, прийти к правильному выводу. Но только не в этот раз.       Метод, спасавший его брак, карьеру и в целом жизнь от эмоциональной разрухи, сейчас не работает совсем. Минхо чувствует себя растерянным, сбитым с толку и испытывает горечь вперемешку с сожалением о том, что случилось.       Нет никакой злости на Хёнджина. Он просто не может винить его. Есть только злость на себя за то, что он допустил это. Как он мог не заметить раньше чужие чувства? Минхо винит себя в том, что, очевидно, дал ложную надежду, что не оборвал её ещё на корню. Но мог ли он что-то сделать, чтобы этого не случилось? Мог ли он запретить Хёнджину что-то испытывать к нему?       Сейчас уже поздно думать об этом. Остаётся надеяться, что, не получив взаимности, Хёнджин сам постепенно отойдёт от подобных мыслей.       Минхо не может злиться и винить его в чём-либо по одной простой причине. Хёнджин так молод и довольно чувствительный, эмоциональный. Минхо должен был сам предугадать подобный исход. Ещё в тот момент, когда узнал о чужих предпочтениях. Это могло быть вероятно.       Но, хотя Минхо ни в чём не винит Хёнджина, он также не может сейчас быть рядом с ним. Ему нужно время, чтобы всё обдумать. Конечно, у него нет никаких чувств, помимо братских или вроде того. Это вне всяких сомнений. Ему нужно просто решить, как действовать дальше. Хотя вряд ли тут нужны какие-то размышления. Им некуда деваться, и Минхо ни за что не станет его выгонять или вести себя холодно и отстранённо. Всё останется прежним. Он уже никогда не сможет отвернуться от парня.       Наверное, впервые в своей жизни Минхо решается пустить всё на самотёк. Он не может найти единственно правильного решения по какой-то непонятной ему причине. Даже мысль о том, чтобы просто поговорить с Хёнджином об этом и объяснить, почему никакой влюбленности между ними быть не может, почему-то вгоняет его в липкий пот от тревожности. Ему не хочется этого разговора. И это трусливо, неправильно и очень нечестно по отношению к Хёнджину, но Минхо решает дать себе немного времени. Дать срок этому разговору, чтобы однажды он прошёл гладко, естественно возник и благополучно закончился.       Придётся признать, что они всё равно заговорят о случившемся.       Минхо невольно уходит в себя настолько глубоко, что игнорирует присутствие Хёнджина, когда тот появляется в доме следом, и даже не подозревает, что пугает подобным поведением. Он отвечает на какую-то его реплику, спрашивает, что именно тот будет есть, и даже привычно отдает лучшую порцию ему. Почти ничего не меняется, за исключением задумчивости на лице Минхо и напряжённого молчания между ними за обедом.       Поздно вечером Хёнджин чувствует себя преступником, когда прячется за дверью своей комнаты после целого дня неловкости и молчания. Спальня кажется почти незнакомой — так давно он не ночевал здесь. Но, конечно, он не пошёл к Минхо, это показалось кошмарной наглостью, от мысли о которой начинало нервно тошнить.       Глаза печёт от обиды и переживания — обиды на себя в первую очередь. Что он наделал? Минхо единственный, кто у него есть во всём мире, и теперь он может лишиться его. Что если тот попросит его уйти? Он не обязан Хёнджину ничем, он ведь приютил его на время и уже многому научил. Но, несмотря на это, Хвану всё равно кажется, что он умрёт, как только в одиночестве ступит за порог этого дома.       Что он наделал...       Он падает спиной на кровать и раскидывает руки в стороны, глядя в серый в полутьме потолок. Где-то внутри теплится наивная надежда, что Минхо постучится к нему и спросит, почему он собрался спать тут, позовёт с собой... Но, конечно, этого не происходит.       А Минхо кажется, что он не испытает особых чувств от отсутствия Хёнджина под боком в своей постели. Но темнота за окном становится всё гуще, и большая кровать ощущается очень пустой и даже холодной без тепла ещё одного тела в ней. Минхо и сам не заметил, как привык к тёплому дыханию рядом, тихому шуршанию простыней и одеяла и лёгким, немного смущённым (теперь он осознаёт) прикосновениям к его телу. В комнате пусто, и он долго смотрит в окно, специально не закрыв шторы, чтобы отвлечь себя хотя бы ночным небом.       Он понимает, почему сегодня каждый спит в своей комнате. Ему кажется, что Хёнджину тоже нужно личное пространство, тишина и одиночество. Им обоим необходимо отойти от потрясения сегодняшнего утра.       Хёнджин плохо спит этой ночью. На этот раз ему не страшно из-за кошмаров или звуков на улице, просто в голове слишком много мыслей, он слишком сильно тревожится, ворочается и без сна встречает рассвет.       Скорее всего, это первый раз, когда он встаёт раньше Минхо. Когда тот спускается вниз, Хёнджин уже около получаса бездумно мешает в кружке остатки давно остывшего кофе. Его покрасневшие глаза смотрят в пустоту, но в них мелькает огоньком испуг, когда он замечает хёна. Вскакивает со своего места и неловко замирает, заламывая пальцы.       Всё это время он думал, как извиниться, потому что казалось жизненно необходимым вернуть всё так, как было раньше. Чтобы Минхо не злился на него. Боже, он даже не мог понять, злится ли тот! Его эмоции действительно трудно было прочитать.       Минхо почти не сдерживает удивление, появившись на кухне. Солнце встало не так давно, столь раннее пробуждение не было типичным для Хёнджина. Взгляд быстро скользит по уставшему чужому силуэту, красным глазам, опущенным плечам, меланхоличным движениям, и вывод приходит сам собой — сегодня ночью не только Минхо плохо спалось. Казалось, все переживания по поводу этой ситуации отразились на юном лице, и даже нервный взгляд при его появлении выдавал это.       Минхо не торопится с тем, чтобы заварить себе кофе и оставить его остывать, пока он отправится принимать душ. Атмосфера между ними повисает тяжёлая, и в ней веет недосказанностью, неловкостью и нервозностью. Минхо думает, что ему стоит что-то сказать. Как-то успокоить парня и дать понять, что ничего между ними не изменится. По крайней мере, в худшую сторону. Но Хёнджин оказывается быстрее, и его голос всё ещё хрипловатый после сна и от усталости. Он начинает неуверенно. Заметно мнется и нервничает.       — Хён, эм... Прости, пожалуйста. Мне очень неловко, что так вышло, и я поставил тебя в такое положение. Мы можем просто... Ты не хочешь поговорить?       От волнения трудно сделать вдох. Хёнджин щёлкает пальцами так, что становится больно, а потом сжимает свою ладонь другой рукой и опускает глаза.       — Я не хочу, чтобы ты злился.       В груди что-то болезненно сжимается, и ему очень тяжело задать этот вопрос, но он мучает его, он не даёт ему спать. Ведь это решило бы всю неопределённость. Наверное.       Хёнджин украдкой смотрит на хёна, который также отводит глаза и выглядит таким же растерянным как и вчера. Минхо терпеливо ждал всё это время, не перебивая и обдумывая собственные слова, чтобы сгладить ситуацию. Но всё быстро меняется, когда Хван спрашивает. Задаёт вопрос, который вдруг совсем сбивает с мысли и заставляет потеряться.       — Тебе было неприятно?       Почему-то он вдруг не может посмотреть Хёнджину в глаза. Как и не может уверенно сказать ему, что, да, поцелуй вызвал в нём отвращение или другие негативные эмоции. Он вдруг чувствует встревоженность от собственных мыслей, и как только они начинают поглощать его разум, заставляют задуматься о своих ощущениях во время этого поцелуя, Минхо сразу же спешит их заткнуть, тяжело вздохнув.       — Дело не в этом. Совсем не в этом.       И это звучит плохо. Но он не может объяснить, только чувствует, как трясина этой ситуации затягивает его глубже и глубже. От волнения леденеет где-то в желудке.       Хёнджин так сильно напряжён в ожидании ответа, что тело начинает болеть. Минхо колеблется, и у него снова часто бьётся сердце, а потом облегчение почти ударяет его в грудь. Так это чувствуется — как удар, из-за которого он может упасть. Минхо качает головой и... на самом деле, он уходит от ответа, но это не ответ "да". Он не соглашается с тем, что Хёнджин ему противен! Хвану кажется, что он упадёт в обморок.       Но с точки зрения Минхо лучше разделить этот разговор на несколько частей и не продолжать сейчас. Хотя бы не с утра, когда голова все ещё болит от плохого сна и мысли спутались, свалившись с полок, на которые их так старательно расставили вчера. Между ними снова повисает тишина, и он сам её обрывает, переводит тему, но и даёт понять, что никакой обиды или злости в нём нет.       — Поможешь мне помыть машину? Я хочу сделать это ещё с того момента, как привёз её сюда.       Его тон немного уставший, но всё ещё привычно тёплый и ровный. Совсем как раньше. На лице Хёнджина появляется облегчение, и, кажется, неловкая тема для них двоих сейчас уже не имеет такого большого значения. Они отодвигают её назад, возможно, до лучших времён. Минхо бросает короткую, но дружелюбную улыбку и отправляется в душ.       Оттого, что хён говорил с ним нормальным тоном, как обычно, почти ласково... от этого у Хёнджина разбивается сердце, и он готов запрыгать от облегчения. Господи, Минхо просто говорит с ним! Не избегает, как вчера.       Конечно, Хёнджин и не ждал, что они помирятся и признаются друг другу в любви (хотя мечтал об этом...), но это больше, чем он ожидал.       Удивительно, как нервозность словно рукой снимает, сожаления и страхи уходят, оставив после себя только маленькую тоскливую тень на сердце. Но к ней Хёнджин привык, неделями наблюдая за Минхо, который казался недосягаемым. Теперь же снова кажется, что всё не может быть лучше, потому что они общаются.       Из-за этого меняется даже распорядок дня, они жертвуют утренней тренировкой и проводят полдня в гараже. Хёнджин немного смущён, но это быстро проходит, когда он чувствует, что Минхо действительно относится к нему как раньше. Иногда тот, правда, отводит взгляд, но они больше не поднимают тему их поцелуя.       И, наверное, всё в порядке...

***

      Через пару дней неловкость между ними вовсе исчезает, и если бы Хёнджин, иногда оставаясь в одиночестве, не вспоминал о том, что случилось, казалось бы, что того дня просто никогда не существовало. Всё хорошо, и атмосфера в их взаимоотношениях всё такая же комфортная и дружелюбная. Внешне. Кажется, что для Минхо тоже, потому что он не показывает каких-то других эмоций. Хёнджин старается тоже держать всё в себе, но для него их отношения, как бы он ни старался, уже не станут прежними.       Минхо не знает, чувствует ли он облегчение, что не приходится в эти дни вновь об этом говорить и, не дай бог, объяснять, почему они не могут быть вместе, или всё-таки чувствует тяжесть от этого молчания. Всё же его немного волнует состояние Хёнджина. Ему не хочется, чтобы тот чувствовал себя плохо. Не хочется, чтобы скрывал свои переживания и чтобы его внешнее спокойствие было ложью. Он боится, что Хёнджин может ощущать боль и разочарование, но скрывает это от Минхо по самой понятной причине.       По ночам Минхо мечтает, чтобы эта ситуация забылась для них безболезненно, как какое-то недоразумение. Но он всё же не рискует говорить об этом с Хёнджином. Предпочитает молчать, как и сам Хван. Впервые в жизни как-то не по-взрослому, опрометчиво.       В остальном кажется, что всё вернулось в своё русло. В том числе и их тренировки. Единственное, чем порой недоволен Минхо, так это тем, что иногда Хёнджин будто бывал не в себе. Он то терял бдительность, то затем яро рвался в бой, словно испытывал отчаяние. Минхо не хотелось связывать такое поведение с той ситуацией. Он всё ещё думал об этом, но не желал теперь сопоставлять всё, что делал Хван, с тем поцелуем. Старался не искать в этом связи.       Наверное, именно поэтому вместо того, чтобы просто поговорить, он добавлял нагрузки и увеличивал время занятий. А ещё перестал применять лишь половину силы, решив показать Хёнджину, каким сложным может оказаться противник.       И Хван словно не был к этому готов. Минхо казалось, что он дрался, ориентируясь больше на свои эмоции и сосредотачиваясь на них же, нежели использовал холодный расчёт и следил за своим противником. Минхо не любил, когда он отвлекался или поступал так опрометчиво. В такие моменты он начинал использовать все свои способности, чтобы сбить Хёнджина с толку и хотя бы на мгновение вернуть ему концентрацию.       Как в этот раз.       Хёнджин правда не может сосредоточиться. Он просто не может... Он убедил себя, что спокоен и удовлетворён тем, что Минхо не зол на него, не обижен. Убедил себя, что ему достаточно оставаться с ним друзьями, но это была ложь, которая посыпалась, словно карточный домик, стоило только Минхо снова прикоснуться к нему.       Они тренируют рукопашный бой уже не в первый раз, но впервые у Хёнджина в крови закипает адреналин, замешанный на какой-то нервозности и возбуждении, щекочущем нервы. Он отбивается с особой силой, как будто избегает чужих прикосновений. Но кидается в импровизированную драку, ища их, противореча себе. То, как Минхо хватает его за руки, дёргает к себе и пихает в живот, заставляет дыхание сбиться, но не от физической нагрузки. Хёнджин выворачивается, подныривает под удар. Ему кажется, что ладонь, крепко сжавшая его плечо, чтобы удержать, прожигает насквозь ткань футболки.       Во дворе жарко, солнце поднялось уже высоко, и пот скатывается по вискам. У Минхо лицо блестит от испарины, как будто слегка светится. Хёнджин выдыхает и сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле. В животе томительно тянет, когда хён, сделав короткий перерыв, задирает свою футболку и вытирает ей лоб. Взгляд сам как магнитом притягивается к напряжённым, очерченным мышцам пресса. Хёнджин думает, что он в полном дерьме. Внутри холодеет от сильного, непрошенного возбуждения, когда в голову лезут мысли о том, как этот живот ощущается под пальцами. Какая кожа Минхо на вкус сейчас, когда он так напряжён и устал...       Вот почему Минхо так легко победить его в этот день — он слишком рассеян. Он слишком засматривается и задумывается, пытаясь предотвратить свою реакцию, и пропускает удар. Запоздало реагирует, когда на него нападают. Неправильно прикрывается руками, и для Минхо не составляет труда повалить его на землю.       Столкновение выбивает отрывистый выдох и короткий болезненный стон, а потом уже совсем ничего нельзя понять.       Хёнджину кажется, что у него просто отключается мозг, когда чужое тело прижимается к нему так тесно. Минхо придавливает собой к земле, его бёдра удерживают бёдра Хёнджина, и это слишком интимный для него контакт — его бросает в краску, и становится жарче в два раза. Из горла почти вырывается беспомощный скулёж.       Минхо перехватывает его руки, всё очень быстро и очень обычно вообще-то, но от ощущения чужой силы, крепкой хватки на своих запястьях Хёнджина простреливает разрядом тока.       Он бросает снизу вверх помутневший, испуганный взгляд, растрепавшиеся волосы липнут к потному лицу, губы жадно хватают воздух, которого не хватает. Если это продолжится хоть секунду, он сойдёт с ума.       Поэтому быстрее, чем обычно, с дрожащей паникой в голосе Хёнджин буквально умоляет и вырывает свои руки из уверенных пальцев.       — Пусти. Отпусти, хён!       На лице Минхо мелькает беспокойство, он поспешно поднимается и даёт чуть отползти и встать. Хёнджин практически вскакивает на ноги и отворачивается, а потом упирается руками в колени и глубоко вздыхает. Ощущения такие, словно у него плавится кожа. Он слышит, как Минхо спрашивает, плохо ли ему, как будто сквозь толщу воды.       — Всё нормально. Немного кружится голова, — лихорадочно сочиняет на ходу, чувствуя, что нужно просто справиться с собой, а для этого лучше убраться отсюда. — Наверное, я ударился. Можно я пойду?       Он не может взглянуть на Минхо. Походка неуверенная, но быстрая, когда тот соглашается, — Хёнджин поднимается на крыльцо и за дверью прижимается к ней спиной. Тело начинает мелко дрожать. В доме прохладнее, и воздух здесь чуть остужает горящие щёки.       Он не болен. Он не ударился. Просто он возбуждён так сильно, что его немного подташнивает.       Хёнджин пересекает гостиную и закрывается в ванной, сдирая с себя одежду. Включает воду и тихо скулит, ступив под душ. У него крепко стоит, и он не уверен, собирается ли он с этим что-то делать.       Стыд ядом расползается по телу, неловкость от того, что Минхо мог заметить это, отравляет мысли. Но их затмевает другое — фантомные ощущения сильной хватки на своих руках и прижавшиеся к нему бёдра. У Минхо красивые, привлекательные бёдра. Пропорции его тела мужественные, тренированные, он так потрясающе сложен. Хёнджин хотел бы развидеть, но не может — в его воображении руки Минхо всё время перед глазами.       Всё решено заранее без его вмешательства, тело хочет взять своё, и он не может сопротивляться. Опускает руку и обхватывает себя пальцами, закусив губу.       Господи, он ведь спал с ним в одной постели многие ночи, чувствуя лишь тень того, что ощущает сейчас. Но с тех пор, как он поцеловал Минхо, всё перевернулось.       Словно Хёнджин сам себе вырыл могилу.       Он прижимается лбом к холодному кафелю и прикрывает глаза, втолкнувшись в тесно сжатый кулак. По телу проходит острая дрожь — это немного болезненно, но самое то, чтобы быстрее кончить. Ему стыдно, что он делает это так, после того, как извинялся за поцелуй и играл свою роль, будто ничего не было. Минхо не должен об этом узнать.       Пальцы гладят напряжённый член, быстро двигаются и сжимают головку, Хёнджин задыхается и давит в груди стоны, чтобы ни один не вырвался наружу. Под прикрытыми веками мелькает влажное от испарины чужое тело, руки, сжимающие катану, готовящие еду, грязные от земли после работы в саду. Губы Минхо, которые он поцеловал.       Хёнджин тихо хнычет и рвано толкается в свою ладонь, пока на пояснице вспыхивает призрачное ощущение чужих объятий. Он позволяет себе представить немного больше, если бы тот поцелуй продолжался. Как Минхо мог бы прижать его к себе и скользнуть языком в его рот. Как прикусил бы губу и слегка потянул. Как Хёнджин мог бы уткнуться носом в его шею, лизнуть её, поцеловать, оставить след...       Он сдавленно всхлипывает, вздрагивает и опирается на стену рукой, пока струи воды разбиваются о его спину и уносят в слив следы всего, чем он занимался и что почувствовал. Ноги дрожат, как и губы, и глаза щиплет от скопившейся в уголках влаги.       Минхо не должен узнать...       Ему так стыдно. Но взбудораженное тело сладко подрагивает от пережитого оргазма, сглаживая чувство вины, словно наркотик.       Он уверен, что в него тут же ударит молния, как только он попадётся Минхо на глаза. Это невыразимо. Возбуждение медленно уменьшается и уступает место той самой болезненной тоске одинокой влюблённости.       Кажется, Хёнджину нести её на своих плечах очень и очень долго.