Limbo

      Люди меняются постепенно, незаметно, призрачно. Почти невозможно самому со стороны приметить это невооружённым глазом, но если оглянуться назад, становится ясно, насколько поразительно другим был человек раньше.       Хёнджин знает, что изменился, и знает, что продолжает меняться, только в зеркале этого не видно. Он растёт у себя на глазах, и для него внешние изменения ничего не значат, но внутренние... Ощущение взрослости и ответственности подбирается неуловимо. Он каждый день оставляет позади последние оставшиеся крупицы детства, простого и беззаботного времени, когда он был подростком, и превращается в мужчину. И от этого чувства иногда холодеет глубоко в животе.       Потому что подсознательно он знает — во время катастрофы взросление ускорилось в десятки раз, и мир отнял у него несколько лет жизни одним глотком.       В любом случае, время не повернуть вспять. Он чувствует, что стал спокойнее, увереннее в себе. В том числе и с лёгкой руки Минхо. Теперь один только Минхо собственной персоной остаётся тем, кто может пошатнуть его мир, разрушить его до основания и заставить воскреснуть на дымящихся обломках. Ещё одна данность, которую Хёнджин почти принимает, почти понимает, что от этого чувства не деться — оно уже пустило в его сердце корни и задержится там надолго. Навсегда. Пока он не умрёт, хотя это может случиться и завтра. В любой момент.       Привязанность переросла во влюблённость, а влюблённость в сладкую тоску, окутавшую внутренности плотной пеленой. Он носит это на сердце постоянно. Даже сейчас, когда, пережив адреналиновый всплеск, устало садится рядом с хёном на диван и протягивает ему холодную бутылку пива. Лёгкое волнение плещется где-то в груди и щекотно подступает к горлу оттого, что он думает — Минхо строго откажется и вполне может поругать. Но этого не происходит.       Хён устал.       Его доверие к Хёнджину почти интимное, когда он улыбается уголками губ и забирает бутылку, не зная, какими трещинами покрывается молодое сердце от даже незначительной близости.       Они какое-то время сидят в тишине. Минхо бросает взгляд на Хёнджина. Кажется, тот тоже размышляет о чём-то, как и он сам. Никто из них не спешит говорить о произошедшем на заправке, но этот разговор нависает над ними тучей. Кому-то нужно сказать хоть что-то. Что-то, что сможет облегчить их мысли.       — Спасибо... Ты хорошо показал себя и спас нас. Я тебя недооценил.       Минхо откидывает голову на спинку дивана и прикрывает глаза. После этих слов он ощущает облегчение. Это повисло на нём грузом ещё с того момента, как Хёнджин пытался отдышаться у колонки. Как и чувство вины, смешанное со стыдом. Хочется сказать больше, но Минхо не из тех, кто легко выражает свои сокровенные мысли. Ещё сложнее признать свою ошибку и взглянуть в глаза слабости.       Хёнджин удивлённо моргает. Сложно поверить в то, о чём говорит хён. Разве он мог спасти их? Он — тот, который только и делал, что убегал и прятался.       Приобретенная, воспитанная самим Минхо уверенность, тихо шепчет ему, что это правда. Он научился драться. Он перестал бежать. И от этого запоздалого осознания по рукам ползут мурашки.       — Я... — Хёнджин немного растерянно размыкает губы, но нужные слова находятся достаточно быстро, и в них мелькает призвук той самой взрослости, спокойной, знающей уверенности. — Наконец-то могу сделать то же, что ты сделал для меня, хён. Это благодаря тебе. Я ведь твой ученик.       Ученик превосходного учителя — мелькает уже невысказанная вслух мысль. Он не знает, согласен ли с ним Минхо, склонный порой винить себя. В нём говорит слишком острое чувство ответственности, почти отеческое отношение, Хёнджин не слепой, чтобы этого не замечать. Но он надеется, что Минхо согласится с ним хотя бы мысленно — это благодаря ему Хёнджин ещё дышит и жив, чтобы облегчить его ношу и даже обеспечить безопасность ему самому, когда это по силам.       Минхо ничего не отвечает, только смотрит молчаливо в ответ и ощущает, что с Хёнджином хочется поделиться тем, что на самом деле у него было в голове в тот напугавший их обоих момент. А ещё стоит немного приоткрыть занавес своей жизни.       — Моего сына звали Джун. Ему должно было исполниться четыре. Я обзавелся семьёй слишком рано по меркам многих, но это всё было желанным. Ребёнок тоже.       На губах мелькает слабая улыбка, а взгляд снова падает на Хёнджина. Минхо хочет видеть, что ему это интересно. Он хранит эти воспоминания внутри себя так же бережно, как и боится их. Но кажется, что Хёнджину можно доверить хрупкую память о былой жизни.       — Из-за работы мне не удавалось бывать с Джуном часто, но каждый раз я старался уделить ему всё свое время. Никогда не знал, смогу ли вернуться домой с очередного задания. Сегодня на заправке я вспомнил, как это было раньше. Когда я заправлял машину, Джун постоянно прижимался к стеклу на заднем сиденье и елозил по нему лицом, а я смешил его гримасами снаружи. Дженни ругалась, но, на самом деле, я всегда держал машину в чистоте и мыл окна, потому что он был... Боже, да он тащил в рот всё что угодно, а не только облизывал все доступные поверхности.       Минхо улыбается шире, хохотнув. Воспоминания не делают ему больно. Наверное, потому что с Хёнджином не страшно ими делиться. Словно он сохранит их так же бережно и осторожно, как и сам Минхо. Почему он вообще говорит о таком — другой вопрос. Возможно, всё же алкоголь расслабляет и так уставшее тело.       У Хёнджина на губах стынет сочувственная, грустная улыбка в ответ. Он бросает на Минхо участливый взгляд и прислушивается, ощущая, как крошится что-то внутри в серую пыль сожаления.       Смогут ли они ещё хоть когда-нибудь — живые, уставшие люди — улыбаться друг другу широко от искреннего счастья, а не от скованной попытки преодолеть боль?       Образы ребёнка в машине, корчащего папе рожицы через стекло, вызывают болезненное умиление. Хёнджин жалеет Минхо, так сильно жалеет, что кажется у него разорвётся сердце от щемящей грусти, но он не скажет этого вслух, потому что Минхо гордый и холодный внешне, и его доверие слишком бесценно, чтобы Хёнджин мог лишиться его. Он хорошо понимает ценность этого момента, когда хён рассказывает ему о семье.       — На заправке я думал об этом, — улыбка сползает с лица Минхо. — Чуть не поплатился за это твоей жизнью. Тогда бы эта борьба уже ничего не стоила.       Он говорит, как чувствует. Не льстит и не пытается выставить чужую жизнь дороже собственной. Это истина. Будучи солдатом, Минхо давно поставил жизни других людей выше своей и сейчас защищал Хёнджина так, словно всё ещё держал свой военный долг. Возможно, это просто оставалось частью его жизни, привычкой. А может этот парнишка и правда стал ему близок, как исчезнувшая семья.       Его гибель разрушила бы Минхо. Он смог признаться в этом перед самим собой.       У Хёнджина сухо печёт глаза. Хочется возразить против чужих оправданий, сказать, что у Минхо есть полное право на воспоминания и эти чувства, и это право выше его, Хёнджина, жизни. Ведь Хёнджин... Он ему никто. Но Минхо не примет это, Минхо солдат, он живёт чувством долга. Хван только качает головой и тихо вздыхает.       — Всё в порядке. Не надо винить себя. Я думаю... Я не хочу, чтобы это тебя разрушало. Просто забудь, хён. Мы всё ещё живы.       Слабая недосказанность и чувство лёгкой неловкости постепенно сходит на нет, пока они снова недолго молчат, а потом заговаривают о чём-то другом. Хёнджин делает опрометчиво большой глоток из своей бутылки и морщится от вкуса алкоголя, ударившего в нос, но глотает, и по гортани вниз, к желудку, растекается расслабляющее тепло.       Разговор стремительно уходит в другое русло, и Минхо больше не вспоминает ни свою жену, ни ребёнка. Вместо этого они делятся бессвязными, случайными историями из жизни, и он рассказывает о военной службе, о своем друге Джисоне и забавных происшествиях, что с ними приключались. Тут было, что рассказать. Про танцы с флагом на крыше какого-то дома. Про то, как засыпали на постах, не выдерживая нескольких суток без сна. Или о том, как Минхо отправлялся с Джисоном на задания и был его наводчиком.       — Он пришёл в мою бригаду, уже имея опыт снайпера. Поэтому каждый раз, как я выходил с ним на дело, он никогда не показывал, что ему страшно убивать. Наоборот, шутил и смеялся, и руки никогда не дрожали. В основном, молодые снайперы очень боятся первого выстрела, пока не привыкнут к этому. К тому, что от их руки зависит смерть человека. Однажды я спросил об этом Джисона, но он сказал, что ничего не помнит о своём первом выстреле, хотя его бывший напарник тогда сообщил ему, что он спустил курок, не задумавшись. Джисон был смелым и решительным парнем... Надеюсь, и сейчас есть.       Это вызывает горьковатую ностальгию. У Хёнджина тоже были друзья — теперь только богу, если он существует, известно, где они и живы ли.       Но Хёнджин смотрит на улыбку Минхо и невольно улыбается сам, не осознавая вполне, что любуется острыми чертами подбородка, скул и мягким изгибом губ. Он ощущает себя легко впервые за долгое время, непринуждённо и смело, так, что хочется протянуть руку и коснуться чужой щеки, хотя в другой день он бы робел от одной этой мысли.       Хёнджин делает очередной глоток из больше чем наполовину опустевшей бутылки и обводит пальцем горлышко, делясь парой своих мыслей и воспоминаний тоже.       — А я хотел изучать дизайн в университете. Очень ждал этого лета, собрал такое классное портфолио, думаю, что получилось бы поступить. Жаль, что оно осталось дома. Там так много моих рисунков. Я типа умею рисовать, хён.       Он звучит немного смущённо и в то же время слегка хвастается, хотя на мгновение прячет глаза. Хотелось бы, чтобы Минхо оценил его и похвалил. Мелькает мысль, что он так давно не держал в руках ни карандаш, ни краски. А ведь он мог бы даже написать портрет.       — Отец боялся, что я не найду работу, и был против. Он считал, что мне надо изучать экономику или медицину. Какое-то время я даже часто ходил на работу к маме, в больницу, почти каждый день, и смотрел, как работают врачи. Но не знаю... Кажется, я принимаю всё близко к сердцу. Мне всегда хотелось заниматься разным творчеством. Создавать что-то красивое, что вызывает у людей восхищение и глубокие чувства.       Хёнджин не задумывается, что с языка срываются личные размышления, которых Минхо ещё не касался. Эта сторона его характера Минхо неизвестна: ни мечты, ни воспоминания, ни склонности характера. Он как будто слегка отрывается от земли, рассудок притупляется, зато эмоции выходят на поверхность и руководят.       Наверное, впервые они вот так сидят и вспоминают свою утраченную мирную жизнь. Возвращаются к ней через призму рассказов. Всего на мгновение, но оно ощущается словно вечность, навсегда оставленная за плечами.       — Знаешь, хён, я всегда вроде как... боялся остаться один. Без людей вокруг невозможно создать искусство. В пустоте ничего нет.       Эти слова виснут в воздухе и рассеиваются призрачной дымкой. Хёнджин вдруг чувствует окутывающее умиротворение и тёплое чувство уюта, тело приятно слабеет, веки слегка опускаются. Он медленно отставляет бутылку на столик у дивана, они с Минхо снова молчат какое-то время.       А потом выходит как-то естественно и безмолвно — Хёнджин подвигается немного ближе, прислоняется к нему боком и кладёт голову на плечо. Необъяснимая потребность в физическом тепле человеческого тела, в близости. Желание прикоснуться. Оно действует притяжением, и он не может сопротивляться и даже не испытывает настороженности, что его оттолкнут или поймут неправильно. Но сердце всё равно пропускает удар, когда в ответ бедро накрывает тёплая ладонь.       Минхо просто машинально прикасается чуть выше колена, чтобы безмолвно подбодрить. Ответный ласковый жест и ничего больше. Хёнджин давно не кажется ему кем-то чужим. Наоборот, он действительно превратился в семью, а какая-либо неловкость между ними, возникшая ещё тогда, на тренировке, уже забылась. В голове Минхо оправдание чужому поступку, связанному с тем поцелуем, было простым. Хёнджин молод и поддался собственным гормонам, перепутал простую человеческую симпатию с чем-то другим. Он ведь ещё незрелый.       Но алкоголь в крови обоих нагревается и опьяняет сильнее. Хёнджин не двигается пару долгих минут, не чувствуя ничего, кроме греющих его колено пальцев. Он испытывает одновременно и уютное чувство покоя, и волнение, потекшее по венам, покалывающее электрическими искрами. Возбуждение от близости, которое вдруг осознает в полной мере.       Они с Минхо не прикасаются друг к другу часто. Тем более, после того, как Хёнджин поцеловал его... Это воспоминание вдруг всё делает только хуже.       Или лучше.       Он заторможено думает, что если поднимет лицо сейчас, то наверняка почти столкнётся с чужими мягкими губами. Сердце снова пропускает удар.       Хёнджин просто пьян — это его единственное оправдание. Потому что он и сам не смог бы точно сказать, откуда у него берётся смелость и безрассудство продолжить это — положить ладонь на чужое крепкое бедро и провести немного вверх, нерешительно остановившись. Минхо даже не напрягается. У Хёнджина вздрагивают пальцы. Ему приходит в голову то, от чего вспыхивают кончики ушей, дыхание застревает в горле, а перед глазами встают стыдные, жаркие картинки, которые он украдкой подглядел в темноте коридора всего лишь одну ночь назад.       Близость Минхо медленно сводит его с ума. Он правда пьян, но это не оправдание, потому что он знает, что может разрушить всё. Но он просто бессилен перед тем, как Минхо пахнет, как его тёплое твёрдое плечо прикасается к нему, какое сильное его бедро под ладонью, и как его дыхание призрачно касается волос. Хёнджин готов рассыпаться в пыль, если только ему разрешат безнаказанно получить хотя бы ещё немного.       Он соскальзывает пальцами на внутреннюю сторону чужого бедра, почти не дыша. Чувствует мягкость кожи и слегка надавливает, поглаживая почти бездумно. Очень близко, уже интимно. Ему страшно и жарко, но Минхо не останавливает его, не задаёт вопросов.       Он только однажды едва ощутимо вздрагивает, но не противится, когда длинные, узловатые пальцы так поглаживают кожу через ткань спортивных штанов. Тело от этого расслабляется даже больше, чем от алкоголя, и мягкая ласка не включает в мыслях красный свет.       Минхо прикрывает глаза. Небольшой градус точно ударил в голову. Не опьянил до беспамятства, но всё же усыпил бдительность. Наверное, именно поэтому он никак не реагирует, когда чужая ладонь оказывается в опасной близости к паху.       Но реагирует его тело.       Приятными мурашками внутри разливается тепло от давно позабытых чувств. Рефлексы притупляются, и Минхо только медленно выдыхает, не глядя отставив пустую бутылку в сторону.       Он не нуждается в Хёнджине — мелькает мысль, приправленная щепоткой тревоги. Но его тело начинает хотеть чего-то, что никогда не имело до этого.       А Хёнджин не знает, что делает. Его просто ведёт чистое желание, притяжение, тоскливая жажда — он не знает и потому не запоминает, как медленно приподнимает голову с плеча, поворачивает к Минхо лицо и утыкается носом в его тёплую, пахнущую мылом шею. Глаза закрываются сами, грудь сдавливает от желания не то глубоко вдохнуть, не то судорожно выдохнуть.       Ему кажется, что его тело вот-вот вспыхнет и опадёт пеплом.       В воздухе виснет желание — очевидное, взаимное, потому что Минхо не шевелится и даже не убирает ладони с его колена. Они всё ещё оба пытаются сопротивляться этому наваждению, но Хёнджин в меньшей степени.       Что-то между ними происходит, и всё же трезвый разум Минхо слабо просит это пресечь. Где-то внутри он подаёт сигналы, что это ошибка и всё закончится плохо, но любопытство и желание, распаляемое ещё и алкоголем в крови заглушают голос сознания. Правда всё же Минхо на секунду будто выныривает на поверхность, хрипло шепнув, когда губы Хёнджина жгут кожу в изгибе шеи.       — Что ты делаешь?       Собственная ладонь ложится на чужое плечо, делает слабую попытку отстранить от себя, но она настолько ничтожна, что Хёнджин остаётся на месте, не шевельнувшись. И каждый из них знает, что если бы Минхо действительно захотел оттолкнуть, он смог бы отшвырнуть его к стене.       Он не хочет.       И всё же Хёнджин пугается вопроса до смерти, но уже не может остановиться. Сердце колотится в груди, как сумасшедшее. Он дрожащими пальцами проводит по чужому бедру и опускает глаза, уставившись на глубоко вздымающуюся грудь хёна и на резинку его серых спортивных штанов.       — Я... не знаю, хён, — выходит так тихо, что Минхо может прочитать это лишь по губам.       У него нет никакого объяснения, только лишь чувства, сбившиеся в спутанный клубок. Страсти и грехи. Безрассудная боль молодой влюблённости.       Хёнджин вздрагивает, когда его щеки вдруг касается сухая тёплая ладонь, и поднимает глаза. Прикосновение награждает его неожиданной нежностью, с губ срывается тихий дрожащий вздох, и он прислоняется щекой в ответ, опуская трепещущие ресницы. Ластится бездомным щенком. Всё тело покрывается мелкой дрожью насквозь. Минхо выглядит таким же потерянным, как и он сам, но и его тело ведёт его само.       Жест поощрения выжигает у Хёнджина на сердце клеймо.       Губы сами приоткрываются, всё-таки выпустив совсем тихий, совсем невесомый вздох, и Минхо так близко, что Хёнджин не уверен — возможно, это его дыхание касается его лица.       Это просто случается. Теперь уже не неожиданно, не врасплох. Совсем мягкое прикосновение, почти невесомый поцелуй остаётся ожогом на нежной коже. Осторожный, напуганный, но его невозможно остановить. И Хёнджин повторяет его, разрушаясь где-то внутри до основания от чувства того, как чужие губы, шевельнувшись, прикасаются к его губам по собственной инициативе. Как тогда, в первый раз, но кажется, будто немного увереннее.       Минхо не понимает, кто первый отпустил тормоза, но в этот момент даже не думает об этом. Всё происходит естественно, словно само собой, и даже не пугает его. По крайней мере, пока. Чужие губы всё такие же горячие и мягкие, какими он запомнил их. И Минхо кажется, что в этот раз он совсем теряет контроль. Он позволяет этому зайти гораздо дальше. Позволяет себе не обрывать ни себя, ни Хёнджина в самом начале. Отвечает на смелеющий поцелуй, касается чужого тела и тянется навстречу ласкам, которые робко предлагает ему Хёнджин.       Это похоже на опьянение, но совсем не от алкоголя. Они выпили всего ничего. Его желание управляет всем из глубины усталого разума.       Ещё некоторое время назад Минхо с ужасом осознал чужие чувства к себе, и ему было искренне жаль, что он никогда не сможет дать что-то большее, чем тот неловкий и, кажется, случайный поцелуй. Не сможет ответить на юные и чистые чувства, как бы ни старался. А потом он пытался сгладить углы и выровнять напряжение, возникшее между ними.       Теперь пальцы путаются в чужих отросших волосах, и Хёнджин дрожит в его руках, прерывисто дыша и упираясь ладонью в напряжённое бедро.       Минхо не представляет вместо него кого-то другого, он кристально ясно понимает, что перед ним Хёнджин. Тот самый мальчишка с длинными, стройными ногами, соблазнительными губами, аккуратными чертами лица и цепляющим взглядом.       Что с ними будет завтра?       Тревожно мелькнувшая мысль только подталкивает Хёнджина вперёд. Он осторожно льнёт к чужой груди, они соприкасаются бёдрами, и губы прижимаются друг к другу теснее. У Минхо они немного сухие, но всё равно мягкие, он дышит носом и тоже закрывает глаза. Хёнджин чувствует, как его пальцы прожигают его колено, оставляют отпечаток на плече.       Хёнджин так безрассудно смелеет, позабыв себя от дозволенности, от всего лишь лёгких, невинных поцелуев. Ладонь нерешительно касается чужой промежности поверх одежды, ещё не чувствуя явного возбуждения, но дыхание всё равно перехватывает, а рот наполняется слюной. Минхо всё ещё не останавливает его — и они уже зашли слишком далеко.       Он сходит с ума. Загорается, снова прикоснувшись, легко поглаживая, напрочь дурея от ощущения того, как Минхо выдыхает прямо в его губы и твердеет под его руками.       Это похоже на один из его постыдных снов, и хочется заскулить от того, как хорошо это чувствуется. Хёнджин не испытывал подобного притяжения никогда в жизни — горячего, жаждущего, как будто Минхо единственный, кто ему нужен, чтобы его сердце продолжало биться. Мысль о том, чтобы доставить ему приятные ощущения, испепеляет дотла, возбуждает так сильно, что немеют колени и сводит бёдра.       Он бы просто сошёл с ума, если бы ещё этим утром кто-то сказал ему, что к концу дня он окажется в чужих объятиях в таком положении, и что Минхо будет обнимать его, осторожно за плечи притянув ближе. Сердце выпрыгивает из груди от смазанных поцелуев, голодных, но всё равно нерешительных прикосновений, участившегося дыхания и шороха одежды, когда они, кажется, льнут друг к другу теснее. Хёнджин на секунду прячет полыхающее лицо во влажных после душа волосах Минхо.       На самом деле, у него совсем мало опыта. Но страх исчезает, остаётся только обжигающий момент, прикасающиеся к нему руки Минхо, его участившееся дыхание. Ими движет что-то необъяснимое, уже неконтролируемое, но понятное обоим, и кажется, что никто из них не хочет это остановить. А Хёнджин такой пьяный, такой безрассудный, но давно не от алкоголя.       Минхо целует его влажно, глубоко и... отчаянно. Словно Хёнджин — глоток его свободы. Тот, кто даст выплеск его потаённым мыслям и желаниям. Его прикосновения такие интимные, осторожные и по-прежнему неуверенные, и это заставляет Минхо невольно ёрзать на месте, нежданно даже для себя податься бёдрами навстречу и выдохнуть тихий, сдержанный стон в чужие приоткрытые губы.       Это так приятно. Казалось, это то, что он мог бы повторить и сам, но почему-то получать это от кого-то ощущается значительно лучше.       Его собственная ладонь сжимает чужое крепкое бедро немного выше колена. И чем откровеннее и увереннее чужие ласки, тем сильнее он стискивает пальцы, и тем выше они поднимаются. У Минхо напрочь сбивается дыхание, и он не знает, его ли это тяжелые вздохи вперемешку со стыдными звуками. Не хочется на этом сосредотачиваться. Положение совсем неудобное, и он всё ёрзает, двигается ближе, но это причина совершенно мизерная, чтобы прекратить. Он готов терпеть любые неудобства, только бы Хёнджин не останавливался.       И тот правда осыпается, словно пепел, вспыхивает и рассеивается от чужого потяжелевшего дыхания, стоит Минхо замереть и рвано двинуть бёдрами — явно непроизвольно, от ощущений. Ему навстречу. Одобрительно. Об этом говорит чужой вздох, опаливший раскрытые губы.       Постепенно Хёнджин понимает лучше, что надо делать, и на что больше реагирует Минхо, и двигается в этом направлении. Гладит ладонью напрягшийся под одеждой член и просто плавится на кончиках пальцев своего хёна, сжавшего в ответ его бедро, будто пытаясь удержать себя в сознании.       Опьянённый, расслабленный тот отстраняется на пару жалких сантиметров и смотрит на Хёнджина так, словно видит в нём весь свой мир. Его глаза блестят, и его захватывает мысль, что Хёнджин невероятно красивый. С таким же блестящим взглядом, полным отчаяния, опухшими от поцелуев, влажными губами и тяжело вздымающейся грудью. Минхо тянется за новым поцелуем.       Хёнджин задыхается в его рот, заёрзав на месте, и мягко сжимает пальцы, поймав приглушенный стон губами. Он и сам стонет от переполняющих чувств и затыкает себя, целуя и целуя в ответ. Одновременно хочется кричать от неверия и восторга и рассыпаться на крошечные частицы в его руках. Они движутся в унисон, сидя рядом и прикасаясь друг к другу — Хёнджин гораздо смелее, чем его хён. Он готов молиться всем богам, которые милуют его в этот момент.       Он позволит Минхо всё, что угодно, и ради него пойдёт, куда только он скажет. И это даже не голос охватившей их обоих страсти. Просто близость привязывает ещё ближе, намертво.       Хёнджин глухо всхлипывает, носом втягивает воздух и теперь отрывается от поцелуя сам с влажным звуком. Его пальцы пробираются слегка под резинку штанов Минхо и оглаживают налитую головку, натянувшую ткань белья. Он смотрит в глаза уязвимо, так влюбленно, как будто вручает в подарок свою жизнь. Возбуждённо смотрит, пока гладит член в постоянном темпе тесно прижавшейся ладонью просто... просто потому что до ужаса хочется, а Минхо поддаётся.       Минхо тоже хочет.       Его рука тоже прижимается всё ближе к чужой промежности, но даже в такой ситуации он не может позволить себе этого, не может прикоснуться так же, как Хёнджин касается его. Что-то внутри трещит от напряжения, но никак не сломается окончательно, хотя его горячему отрицанию пришёл срок.       Минхо открывает глаза, когда кажется, что вот-вот, и он достигнет точки. Смотрит в расширенные зрачки напротив и тонет в них бесконечно глубоко. Он без понятия, что Хёнджин может прочитать в его взгляде, но в нём есть что-то уязвимое и чистое. Что-то большее, чем просто похоть и желание. И он не догадывается о том, что даже его некогда горячо любимая жена ни разу не ощущала такого взгляда на себе.       Лицо Хёнджина так близко, что дыхание Минхо обжигает его гладкую щеку и губы едва касаются чужих. Поцелуй практически невесомый, лёгкий, но от него нервные окончания прошивает насквозь.       Хёнджин почти подросток и ему почти не стыдно от того, что Минхо не прикасается к нему, как мог бы, только сжимает с силой его бедро, впившись кончиками пальцев в нежную внутреннюю сторону. Они оба задыхаются от близости — неловкой, странной, неудобной, но такой обжигающей.       Кажется, ни у одного из них нет шанса выдерживать это долго.       Член под его ладонью пульсирует, такой горячий, каменно-твёрдый, и под пальцами намокает ткань одновременно с тяжелым, прерывистым выдохом Минхо. Тот густо изливается в собственные штаны, как мальчишка, и кончики ушей быстро краснеют не то от напряжения, не то от смущения. Его руки впиваются в тело Хёнджина почти больно, порывисто, и тот тоже сдавленно стонет и прижимает друг к другу колени, содрогнувшись. Живот сводит так сладко и сильно, что свободной рукой он упирается в диван рядом с бедром Минхо и утыкается лбом в его плечо, задыхаясь. В собственных штанах расползается такое же липкое тепло, и это оглушает его, нетронутого, оступившегося и полетевшего далеко-далеко вниз.       Всё это: собственный оргазм, но больше чужой. Мысль о том, что он сделал это для Минхо. Был к нему настолько близко, настолько откровенно, интимно. Как будто его подпустили на расстояние дыхания, и теперь это навсегда. Будто Минхо разрешил... не просто так.       Они прижимаются друг к другу. Хёнджин осторожно убирает руку, легко мажет пальцами по чувствительной головке, заставляя чужое тело вздрогнуть, и горячо дышит ему в висок. Минхо пытается привести загнанное дыхание в норму, осознать происходящее и тогда...       Хёнджин облизывает пересохшие губы, растрепанный и тяжело дышащий, тычется лицом в чужой взмокший висок, шепчет, наконец:       — Хён... — и отодвигается немного, чтобы посмотреть с вопросительной преданностью в опьянённых глазах.       ...тогда происходит взрыв в, казалось бы, взрослой и зрелой голове. Приходит осознание, просачивается, подкрадывается и накидывается на шею удавкой. Так больно бьёт вдруг и нападает рука об руку со страхом, и на секунду Минхо словно буквально чувствует удушье.       Он сам это допустил. Так легко. Он сам позволил, он сам...       Захотел.       Перед глазами темнеет от подступившей паники, но Минхо подавляет её с усилием, отрывается от чужого тела, источающего жар, всё ещё притягивающего его, отодвигается, будто хочет бежать. Вся его фигура выражает растерянность и испуг. Руки нервно одёргивают одежду, пальцы порывисто касаются губ.       — Хён?.. — Хёнджин обеспокоенно глядит, не моргая, пока в животе вместо остатков приятной истомы собирается режущая боль предчувствия.       — Нет... Пожалуйста, не говори ничего об этом. Давай не будем... Больше никогда.       Иллюзия разбивается на миллион сверкающих надеждой осколков, ударившись о серый камень реальности. Кажется, что они вонзаются в тело и вспарывают кожу, выпуская алые струйки крови. Эти слова впиваются Хёнджину под рёбра тычками, выбивающими из лёгких воздух. Минутой ранее он задыхался от счастья и желанной близости с человеком, который ему так сильно нравится, сейчас задыхается от захлестнувшего унижения и растерянности. Кажется, было бы легче, если бы Минхо взял катану и ударил его по сердцу крест-накрест.       От макушки до кончиков пальцев на ногах Хёнджина затапливает липким стыдом и отвращением к самому себе. Обида закипает чёрными пузырьками в крови и встаёт комом поперёк горла. Он отмирает, вздрагивает и стряхивает с себя оцепенение. Поспешно утирает рот тыльной стороной ладони, мечтая стереть с губ клеймо поцелуев, и встаёт на ноги, опустив глаза. От ощущения вязкой влаги в собственных штанах хочется разрыдаться, дыхание прерывается, но он не может этого сделать при Минхо, иначе останется только умереть прямо здесь — унизительнее некуда.       Его взгляд, полный боли и разочарования въедается Минхо в память и отпечатывается под веками. Образ, который не будет давать спать теперь очень долго. Минхо ненавидит себя в этот момент, но не понимает, как поступить иначе. Единственным правильным вариантом было не дать этому случиться, но они наломали дров. Минхо наломал. И теперь тщетно пытается поправить хоть что-то, смехотворно, ведь слово не воробей, и он те, что вылетели, уже никогда не поймает.       — Постой, Хёнджин. Ты ведь понимаешь, о чём я. Я не думаю плохо о тебе, я просто... Хёнджин!       Оправдания Минхо летят в спину кинжалами, когда Хван отворачивается, избегая смотреть на него, и бросается по лестнице в свою комнату. Прочь от позора.       Зачем Минхо дал этому случиться, если не хотел? Чтобы посмеяться над ним?       Хёнджин запирает за собой дверь и валится на колени у кровати, ползёт к ней и утыкается лицом в край матраса, глухо всхлипнув. Его напряжённые плечи вздрагивают, он закрывает голову руками и давит в себе слёзы, пока грудь не начинает гореть от раздирающих на части невысказанных эмоций. Вот бы он умер прямо сейчас. Тогда не придётся снова смотреть Минхо в глаза, разговаривать с ним. А этот момент рано или поздно опять настанет...       Обида хватает за горло цепкими пальцами и зло душит. Хёнджин чувствует себя по-детски преданным и по-взрослому разочарованным. Дважды одиноким в опустевшем, отвергающем его мире.       Он не знает, сколько проходит времени, пока он сидит, крепко зажмурив глаза и надеясь, что дом взорвётся, или вселенная перестанет существовать, или он сам просто исчезнет, будто его никогда и не было. От слёз начинает болеть голова, нос забит и печёт глаза.       Поздней ночью он пробирается на цыпочках в душ, убедившись, что Минхо спит в своей комнате, и запирается там. Долго сидит в ванне с минимальным количеством горячей воды, пока та совсем не остывает, и на коже, которую он тёр мочалкой до покраснения, не оседает противный озноб. Хочется содрать с себя фантомы чужих прикосновений, которые казались ласковыми, поощряли, хвалили.       Это нечестно.       Хёнджин ненавидит, что Минхо с ним так... За что? Неужели он просто его использовал, получил своё и отказал, чтобы не путался под ногами?       На почве обиды и растерянности где-то внутри начинает закипать горькое раздражение. Так хочется закричать. Прямо сейчас ворваться к нему в комнату и накричать на него, высказать ему всё в лицо. Если знал, что так будет, зачем заботился и помогал? Неужели притащил к себе в дом живую игрушку и терпеливо ждал, пока та привыкнет и признает хозяина?       Здравый смысл подкидывает воспоминания о чужих поражённых глазах и возгласе Минхо с оттенком сожаления и вины, но хёнджинова незрелая злость сметает этот образ, убеждая его, что Минхо просто злодей. Что если он не такой хороший человек, как Хёнджин о нём думал?       Растоптанные чувства дымятся горячим пеплом.