Limbo

      Лето заканчивается, и вместе с ним постепенно уходит удушающая жара, уступая место прохладному ветерку по утрам и вечерам. Хорошо, думает Хёнджин. Может быть, зомби наконец перестанут так вонять.       Он оттягивает рукой ворот футболки, влажный от пота, выдыхает и подбирает с земли нож, который Минхо выдал ему месяц назад для тренировок с оружием. На оружие нож, правда, слабо тянул, но хоть что-то. Желание возобновить тренировки и нагрузку вернулось к нему почти сразу же после ночи, когда он обнаружил у Минхо рану на спине и вызвался помочь. Прошло пару дней, и они всё ещё не говорили, но тучи над ними немного рассеялись, и Хёнджин уже не чувствовал, что злится, и не хотел навечно скрыться в своей комнате. Сердце только ныло тупой болью, потому что пережить унижение оказалось сложно, и чужие мотивы по-прежнему были смутными, однако кроме раненой гордости всё остальное в нём было цело и здорово. И он планировал и дальше выживать как следует.       Текущие дни показались спокойными. Между ними всё ещё не было активных взаимодействий, всё было в целом как и во время их ссоры, которая ещё продолжалась. Однако Хёнджин больше не смотрел на Минхо равнодушно. Наоборот, тому казалось, что он видит в чужих глазах привычные мягкость и тепло. А, возможно, ему просто хотелось это видеть. В любом случае, вдруг стало легче находиться в одной комнате, и напряжение спало.       По правде говоря, это укрепило решительность Минхо поговорить. Он не сделал этого на следующий же день, как планировал, но точно стал уверен, что вскоре сможет.       Теперь Минхо в который раз рвёт на грядках с помидорами траву, уже скорее ковыряя голую землю, лишь бы оставаться во дворе немного дольше, и наблюдает исподтишка, как Хёнджин выполняет упражнения. Сегодня их взгляды часто сталкиваются, но Минхо спешит сделать вид, что он вовсе не пялится и ему даже не интересно, что там происходит в середине двора.       Это было бы непринуждённое соседство, если бы Хвана не нервировали так эти переглядки. Это выбивает из колеи. Он надеется, что Минхо сможет поговорить с ним хоть когда-нибудь, но пока тот только смотрит, думая, что незаметен. А у Хёнджина из-за него всё валится из рук: не получается удержать их в нужном положении для удара, не выходит увернуться от воображаемого противника, пальцы сами разжимаются и нож выпадает из скользкой от пота ладони. Он чувствует пригибающую его к земле усталость, хотя его тело ещё полно энергии.       В конце концов, в пятый раз наклонившись за блестящим на земле лезвием, Хёнджин выпрямляется, тыльной стороной ладони отирает лоб и вздыхает:       — Хён... Можешь, пожалуйста, помочь?       От собственной фразы волнение на миг скручивает живот, но потом отпускает, когда Минхо поспешно встаёт и стягивает с пальцев рабочие перчатки. Может быть, даже слишком поспешно. Он даже едва заметно запинается о собственную ногу, словно если помедлит хотя бы секунду, то Хёнджин передумает. Почему-то губы сами тянутся в улыбку, но Хван прикусывает нижнюю и остаётся беспристрастным. Спазм из желудка перемещается куда-то к сердцу, и оно на секунду замирает.       Минхо не испытывает к нему отвращения — вот первое заключение, которое приходит на ум. Второе — Минхо, кажется, хочет, чтобы всё было как прежде так же сильно, как и он сам. Третье и, пожалуй, самое важное — Минхо сожалеет.       Хёнджин не хочет кормить себя пустыми надеждами, но он видит это всё в быстрых взглядах, которыми они обмениваются, и в безмолвных прикосновениях, когда хён спрашивает, можно ли дотронуться до его рук, чтобы наглядно показать их положение. Минхо на самом деле уважает его. Просто что-то пошло не так и... Чёрт, Хёнджин ужасно хочет избавиться от глубокой удушающей тоски, застрявшей в горле.       Они оба слишком неловко заканчивают тренировку, остро чувствуя вмешательство в личное пространство и то, как ощущается дыхание друг друга поблизости, прикосновения ладоней, взгляды в лицо со слишком близкого расстояния. Всё это становится болезненно интимным, опасным, как будто они опять ступают на тонкое лезвие, и Хёнджин боится упасть вниз или пораниться.       — Спасибо, думаю, я понял, — неловкий почти шёпот, когда он делает шаг назад, разорвав напряженное замешательство, и коротко улыбается.       Всё выглядит, наверное, так, будто он отталкивает Минхо, но, на самом деле, он просто не знает, чего от него ожидать. О чём он думает? Чего он хочет или не хочет?       Поздним вечером они опять встречаются в спальне Минхо, так как Хёнджин сделал помощь ему в обработке раны рутиной. Об этом он не жалеет, потому что прошло два дня, и теперь, после его вмешательства, она выглядит лучше и заживает более быстрыми темпами.       Но каждый вечер это становится сложнее и сложнее. Хёнджин чувствует себя помешанным — когда Минхо снимает перед ним верх одежды, когда поворачивается спиной и садится, когда приходит время прикоснуться к нему, приблизиться настолько, чтобы почувствовать жар обнажённой кожи руками. Это так, чёрт возьми, странно — хотеть его после нанесённой обиды и ставших неопределёнными отношений.       И на сей раз почему-то напряжение в воздухе почти искрит, хотя Хёнджину казалось, что атмосфера между ними немного потеплела. Но у него всё валится из рук, он проливает антисептик мимо ватного тампона и наверняка причиняет Минхо боль, когда дрожащие пальцы слишком давят на рану.       Минхо нервничает. Пару раз его попытки заговорить обрываются, и выходит только тихий вздох. Он хотел бы, чтобы Хёнджин как-то помог ему, но естественно тот молчит, словно даёт шанс самому сделать это или струсить и винить себя потом до самого конца.       Минхо молчит, а Хёнджин каждым сантиметром кожи ощущает исходящее от него желание что-то сказать. Тучи снова сгущаются. Хочется поторопить его, встряхнуть за плечо. Сердце начинает биться быстрее.       — Хёнджин, я хотел бы объясниться, — в тишине комнаты звучит подобно грому с неба. — За тот случай... Я не имел в виду то, что могло показаться на первый взгляд. Всё должно было быть не так.       Хёнджин замирает и прекращает обрабатывать рану, и Минхо ещё несколько секунд не рискует повернуться к нему, но тишина затягивается, пугая и напрягая ещё больше.       Хёнджин ждал этого, кажется, очень долго, но оказался не готов услышать по-настоящему. Минхо не имел в виду то, что сказал, но... Что тогда?       — Как я должен понять, чего ты хочешь?       Они встречаются взглядами, когда Минхо поворачивается к нему всем корпусом и садится напротив, отодвинув раскрытую аптечку в сторону. На самом деле, Минхо не готовил свою речь и понятия не имеет, что ему говорить. Он хочет быть искренним, но единственный вариант, который всплывает в голове и кажется правильным, немного пугает его. При всей уверенности, что он этого хочет.       Что-то во взгляде напротив пробирает Хёнджина насквозь так, что тело вмиг окутывают жаркие мурашки, а потом... Спустя какое-то время он будет задавать себе вопрос, что почувствовал в это мгновение, но когда всё случается, он не может думать.       Кажется, что мир опрокинулся и не существует никаких "за" и "против", не существует обид, запретов, ссор. Всё кажется незначительным, жалким, смехотворным — имеют смысл только тёплые губы, прикоснувшиеся к его губам, и только они. Он не успевает понять, чувствует ли он удивление или протест, потому что, на самом деле, это всё, чего он хочет, и, может быть, это неправильно, но он не может отказать, когда Минхо даёт это ему.       Хёнджин только выдыхает носом и закрывает глаза. Минхо целует его, прикасается к его щекам, шее, плечам, и он приоткрывает губы и впускает в рот его язык, выронив из рук пластырь. Что-то вспыхивает в воздухе между ними или это что-то внутри, как будто загораются внутренности, но это воспламеняется, горит и сжигает его, когда он подаётся навстречу всем телом и встречает такие же желающие его объятия.       Всего на секунду прерывается поцелуй, чтобы он смог приподняться, перебраться к Минхо на колени, обвив его шею руками, и поцеловать уже самостоятельно. По спине пробегает дрожь под скользнувшими по ней ладонями, поясница непроизвольно выгибается. Хёнджин вдавливает пальцы в чужие плечи, задыхаясь, когда их языки сталкиваются и так томительно скользят друг по другу. Он почти забывается, теряет остатки разума — почти, когда ладонь перемещается под футболкой на его живот и задирает тонкую ткань, огладив до груди горящую кожу. Хриплый вздох покидает горло, заглушенный их поцелуями.       Губы Минхо дрожат от переполняющих чувств. Ему хочется продолжать делать то, что он делает, выразить этим недосказанное, и ему кажется, что Хёнджин поймёт его, он надеется... И ему так страшно.       Но в голове у Хёнджина тем временем что-то вскрикивает сквозь щекотное, сладкое возбуждение, что-то, что похоже на здравый смысл. И внезапно его будто окатывает ледяной водой.       На губах остаётся влага слюны, а в глазах туманный блеск, когда Хёнджин отстраняется сначала от чужого лица, а потом и вовсе слезает с колен Минхо и встаёт с его кровати, выпрямившись. Кружится голова и ноги такие слабые. Он начинает дрожать. На смену вспыхнувшей страсти и желанию приходит растерянный испуг, он отравляет только что пережитое удовольствие и всплеск эмоций. Сердце так быстро бьётся. На языке после сладости поцелуев оседает горечь.       — Я не понимаю, — беспомощный шёпот похож на крик в повисшей тишине. — Я не...       Хёнджин обнимает себя руками за плечи и смотрит потеряно, но пристально, вглядываясь в чужое лицо, пытаясь отыскать там ответы.       Всё закручивается в водоворот паники и тревоги, который засасывает в себя трясиной. Минхо опоздал. Он прямо сейчас сделал Хёнджину неприятно, или его прошлый поступок всё перечеркнул. Внутренний конфликт разрастается, распускается пышным цветом, и он снова путается, как муха в паутине. Глядит на него с сожалением, уже не зная, где хорошо, а где плохо, и что вообще правильно.       У Минхо всё ещё не было достаточно времени, чтобы разобраться в себе. Но ему не хочется и никогда не хотелось делать Хёнджину больно. Всё, что он совершил вплоть до этой минуты, всегда было порывом чувств, но осознание этих всплесков было довольно скудным. Он провалился. Потому что прямо сейчас Хёнджин опять смотрит на него раненым взглядом, весь сжимается, и в его голосе столько недопонимания и боли.       — Ты же сказал, что нам надо закончить, не делать что-то подобное... Хён, почему?       Навязчивый страх въедается в сердце, снова сбивает с толку. В горле собирается удушливый комок, и Хёнджин моргает, сжав губы.       — Разве ты... Ты правда хочешь? Ты хотел меня поцеловать? Ну пожалуйста, скажи что-нибудь, поговори со мной. Я боюсь, что ты смеёшься надо мной. Что ты просто хотел... Ты хотел использовать меня?       Страх и растерянность похожи на липкую, плотную паутину, залепляющую глаза и рот. Кажется, что в горле застрял комок, лёгкие забились, и Хёнджин не может сделать вдох от накатывающей паники, пока Минхо молчит и не говорит ничего. Хочется закричать, чтобы он прямо сейчас опроверг его слова, потому что, если это правда, если это насмешка, он бы этого не вынес. Это похоже на вес всего мира, обрушившийся на его плечи, и он бы мог справиться с этим, если бы мог уйти и если бы вокруг было много людей, друзей, была бы семья. Он бы смог залечить эти раны рано или поздно, но повсюду только опустевший город цвета серой пыли и алой крови, пустота и смерть.       Мир сузился от размеров планеты, материка, страны, города до размеров этого небольшого дома и Минхо, и за порогом, по сути, нет ничего. Поэтому Хёнджину чудится, что его потрошит тупая боль, разрывая на кусочки, пока Минхо молчит.       А тот дёргается вперёд, порываясь обнять, утешить, переубедить в этих ужасных, резанувших прямо по сердцу словах. Но, кажется, прикосновение напугает ещё сильнее, поэтому он поджимает губы, тяжело вздыхает и прячет лицо в ладонях. Ему и самому больно от происходящего. Сложно, невыносимо сложно.       Между ними висит тишина, невыносимая, её невозможно терпеть, поэтому Минхо убирает ладони с лица и говорит наконец-то снова то необдуманное, что давно на уме, но он так и не смог достаточно взвесить свои слова.       — Я хотел тебя поцеловать. Я хотел тебя. И даже тогда я... Я не думал ни о ком другом, Хёнджин. Я знал, что это был ты. Я думал о тебе. И ни сейчас, ни тогда я не собирался использовать тебя. Я хотел того, что случилось. Неужели мои действия не смогли тебе это доказать?       Его уши краснеют, но сейчас ему необходимо быть откровенным даже с самим собой. Для них обоих это момент истины.       Но для Хёнджина — слишком острое потрясение. Из крайности в крайность. Едва чужие слова нарушают гнетущую тишину, пелена паутины на сердце рвётся и виснет клочьями, и сквозь неё пробивается резкий луч света. Сперва он даже не может поверить в то, что слышит. Разве то, о чём он отчаянно мечтал неделями, всё-таки может сбыться? Где-то в глубине души взаимные чувства уже перетекли в разряд чего-то сказочного, и Хёнджин не верит своим ушам.       Его тело не может пошевелиться, как будто если он двинется хотя бы на миллиметр, это разрушит сладкую, долгожданную иллюзию, залечивающую царапины в его сердце. Он поражённо приоткрывает рот и рассеянно прикасается к губам пальцами, не моргая, пока Минхо признаётся ему... признаётся во всём... во взаимности, в увлечении и притяжении. Боже. Хёнджин подавляет рвущийся из груди звук — концентрацию неудержимо сильных, смешавшихся эмоций.       Возможно, так ощущается чистое счастье.       Жаль, что оно не длится бесконечно. Он слепнет от него, и это блаженный, навечно сладкий момент, хотя Минхо продолжает говорить, и пелена всё спадает и спадает, пока между ними не встаёт проклятое "но". "Но", которое появляется всегда во всех самых счастливых моментах.       "Вы обязательно будете здоровы, но...".       "Я могу разрешить тебе поехать туда, но...".       "Конечно, мы будем вместе, но...".       "Я тоже люблю тебя, но..."       — Хёнджин... Пожалуйста, пойми меня. У меня были жена и ребёнок. Я никогда в своей жизни не испытывал подобных чувств к парню, хотя весь мой рабочий коллектив, отряд состоял из мужчин. Я... Просто даже не знаю, каково это. Только сейчас я столкнулся с этими эмоциями, и мне не с кем поговорить обо всём, не у кого спросить, никто не поможет мне разобраться в себе. Но в это время я должен думать о том, как спасти наши жизни. Заботиться о тебе, о себе и о нашей сохранности. Что будет для меня важнее? Копаться в себе, борясь со множеством опасений, или позаботиться о выживании? Если я потеряю тебя, то разве всё это будет иметь хоть какой-то смысл? Будут ли что-то значить мои чувства к тебе и даже моя жизнь, если я не смогу уберечь тебя? Я остаюсь с этим один на один, потому что это не то, о чём я мог поговорить с тобой. Как и ты так ни разу и не сказал мне о своей влюблённости, просто поддаваясь ей всё это время. Я всё понял сам.       Минхо говорит и говорит, пока не натыкается на стену в своих же словах, выросшую будто из-под земли. Его одолевают сомнения, понимает ли Хёнджин его правильно, потому что кажется, что он честен, но не до самого конца. Сложно посмотреть ему прямо в лицо. Будто вся зрелая уверенность Минхо в себе, его хладнокровие и невозмутимость рухнули вниз с большой высоты. Ему сложно и страшно говорить о таких сокровенных чувствах. Но пора сделать и крайний шаг.       — Ты нравишься мне... Я думаю... Но я не знаю, что с этим делать. Я не могу броситься с головой в этот омут. Я должен сосредоточиться на наших жизнях. Я правда не знаю, Хёнджин. Всё, в чём я уверен — я должен помочь нам выжить.       От наступившей после этих слов тишины закладывает уши.       Ложка дёгтя в бочке мёда, так неожиданно пролившегося на Хёнджина, прилипает к коже и жжёт. Он ощущает горечь сожаления на языке, но оно не окрашено раздражением или злостью. Хван затихает, только слушая, пока Минхо говорит и говорит — видно, что многие чувства накопились в нём, ведь Хёнджин никогда или очень нечасто видел его смущённым, растерянным, с трудом подбирающим слова. Ему не доводилось видеть, как Минхо — обычно закрытый, несколько отстранённый и прохладный — открывается и выворачивает наизнанку сокровенное и тревожащее. И как сложно ему всегда было признавать вину.       — Прости... — его сломленный шёпот ранит. — Я знаю, что сделал тебе больно, и мне правда жаль.       Собственные эмоции снова сбиваются в комок. Хёнджин и рад, и воодушевлён, и испытывает облегчение, и в то же время он прислушивается и начинает понимать чужую дилемму и трудности, поэтому яркие чувства слегка затихают, уступив место вниманию и сочувствию. Хёнджину небезразличны личные, сложные чувства хёна.       Но с каждым новым словом чужая логика кажется ему немного странной, и он, наконец, отмирает и качает головой, порывисто подаётся вперёд и садится рядом с Минхо на кровать. Его руки соединяются с влажной тёплой ладонью хёна, он сжимает его пальцы и заглядывает в глаза.       — Я правда рад это слышать. Очень сильно... Хён, ты можешь поговорить со мной, о чём хочешь. Я бы тебе помог. Я понимаю, что у меня не особо много жизненного опыта, но ты можешь поделиться со мной всем, ты же не думаешь, что я оттолкнул бы тебя? Это же... как раз касается меня.       Конечно, его поражает тот факт, что Минхо, оказывается, смущён тем, что они одного пола, но просто он никогда не задумывался, что именно Минхо об этом знает и какое имеет мнение. В глазах Хёнджина он просто был взрослым и опытным, и ему казалось, это должно означать, что в жизни Минхо было всё, что только можно представить. Но, разумеется, теперь он понимает, как это было глупо. Всё, что угодно, может случиться с человеком впервые в любом возрасте, и хён просто живой и со своими слабыми местами, страхами и открытиями в жизни. И это совсем немного забавно... Совсем немного грустно и волнительно, и ещё...       Ох, то есть, это он, Хёнджин всему виной? Если он первый парень в жизни Минхо, которого тот захотел.       Эта мысль приятная, но тоже не задерживается надолго. Хван хмурится почти сразу, обдумывая услышанное и быстро поняв, что мыслит слишком наивно. Ему становится неловко, ведь чужие слова совершенно верные — он тоже не мог поделиться с Минхо своими мыслями о влюблённости и всех колебаниях на этот счёт. Это всегда что-то слишком хрупкое, что ты можешь доверить другу или члену семьи, но не самому объекту своей симпатии.       Проблема только в том, что они, может быть, последние живые люди в этом рухнувшем городе.       — Прости, хён, я понимаю, — он опускает взгляд на ладонь Минхо в своих руках и слегка сжимает её. — Я... Всё в порядке, но... Я не понимаю, почему ты называешь это омутом. Я знаю, на тебе лежит слишком много ответственности, а теперь случился полный хаос, и это пугает и создаёт проблемы. И мне жаль, что ты пострадал. Если это из-за меня... Я правда понимаю, хён. Но ты не прав, ведь это и есть наши жизни. Странно отвергать их и игнорировать свои чувства.       Минхо чувствует, как у него начинает болеть голова. Ему нужно подумать. Снова. Долго и много. В чем-то Хёнджин прав. Наверное, даже в большем, чем Минхо может сейчас признать. И ему радостно, что они наконец-то разговаривают, но тяжело... Всё ещё так тяжело.       Хёнджин ступает по тонкому льду и понимает это, когда Минхо прерывисто вздыхает. От него исходят волны растерянности и усталого раздражения. Кажется, что он не готов обсуждать это. Призрак тоски заставляет сердце покрыться тонкой коркой льда. Но это нормально. Если так будет лучше, то он потерпит. Наверное, он понял Минхо предельно правильно.       — Я не хочу давить на тебя и боюсь навязываться. Пускай пройдёт время, если так нужно, но если ты захочешь поговорить — о чём угодно — я буду рядом, хён.       Хёнджин немного натянуто улыбается, но ободряюще гладит его пальцы. Его ранит то, что Минхо не готов, зато воодушевляет, что тот вообще признаёт его и имеет взаимные чувства. Ради этого он будет ждать, сколько нужно.       Возможно, он немного замыкается в себе, его черты незаметно заостряются и приобретают более мужественные грани. На самом деле, он просто взрослеет. В этот момент и другие, которые ждут впереди.       Хёнджин ловит чужой взгляд, и ему хватает сил посмотреть уверенно и вложить такую же уверенность и спокойствие в свой голос.       — Я не смогу делать вид, что не люблю тебя и не хочу к тебе прикасаться, но я обещаю, что не помешаю тебе. Я постараюсь сделать так, чтобы ты не беспокоился обо мне, как о ребёнке.       Он не уверен, что это хорошая идея, но это кажется печатью, утверждающей его слова. Это его обещание. Он выпускает руку Минхо из своих ладоней и прикасается ими к его щекам. Тянется к его лицу и прижимает губы к губам на несколько коротких мгновений, а потом отстраняется и встаёт, ещё раз слабо улыбнувшись.       Неуместно и неловко они обмениваются тихим пожеланием спокойной ночи, а потом он покидает чужую комнату.       Не спит почти до рассвета.

***

      Минхо действительно прав — им не с кем поделиться самым сложным, не у кого попросить беспристрастного, честного взгляда со стороны. Поэтому Хёнджин снова анализирует всё сам и молится, чтобы сделать правильные выводы.       Он думает, что понял верно: тот не может позволить себе проявить много чувств, опасаясь, что это отвлечёт его от обязанностей, благодаря которым они оба живы. Это сделает его невнимательным, рассеянным. Хёнджин понимает это. Минхо такой, это его характер, часть его жизни. Он привык к дисциплине и нервничает, когда она разрушается, а даже только одна, та самая ночь, когда они натворили неожиданных глупостей, разрушила их привычный уклад жизни на недели, и Минхо даже серьёзно поранился.       Это действительно плохо, Хёнджин не хочет ставить его под угрозу. И также понимает, что Минхо сам ради него часто идёт на риск, уже не только защищая, а обучая и даже стремясь порадовать. Хёнджин ведь не дурак. И альбом с карандашами, и те яблоки — он догадался, что Минхо точно лез ради них в гущу зомби.       Так что да, он думает, что понял Минхо правильно. Ему пора перестать быть беспомощным и слабым, чтобы хён не забивал свою голову таким большим количеством забот. Тогда он наверняка обратит больше внимания на самого Хёнджина.       Это тяжёлая мысль, но она окрыляет.       И Хёнджин находит гармоничным то, что чувствует. Стать лучше не просто ради чужого восхищения, ради того, чтобы Минхо любовался им или посчитал более привлекательным и желанным, а стать лучше для самого Минхо. Для его безопасности и комфорта, для того, чтобы он чувствовал себя немного более расслабленно, не думая о том, что его незадачливый ученик может умереть в любую минуту снаружи дома.       В конце концов, он не просто слепо любит его. Минхо спас ему жизнь, у него навсегда будет долг перед ним.       Недели начинают тянуться равномерно и долго. Хёнджину это на руку. Он приводит себя в равновесие и придумывает расписание. Каждое утро, а иногда дважды в день он усердно тренируется во дворе, развивая мышцы и нагружая тело, чтобы улучшить выносливость и ловкость. Иногда кажется, что болят все его кости, но он почти не подаёт виду. Цель делает его упорным и сосредоточенным.       Он больше не игнорирует Минхо, без проблем прося его о помощи в тренировках и время от времени делясь планами. Хён также помогает ему овладеть холодным оружием, которое у них есть — чаще это нож, но вскоре у Хёнджина в руках появляется и катана. Они проводят вечера вместе, хотя больше не ночуют в одной постели.       Рана Минхо со временем хорошо заживает, и на её месте остаётся только небольшой розовый шрам.       Когда лето полностью уступает осени и постепенно ночи становятся холодными, а дни более пасмурными, лёд между ними оттаивает и остаётся только прохладная глубокая вода, ступить в которую боязно, а перейти вброд пока невозможно.       Хёнджин не знает, что происходит у Минхо в голове. К каким решениям он приходит, что чувствует. Но что-то в Хёнджине уверенно меняется, взрослеет, и он терпеливо ждёт, больше не болтая слишком много. Чаще спрашивает совета по делу, охотно делится мыслями, но не эмоциями, и помогает в любом деле не спрашивая, надо ли.       Но, кажется, Минхо не сразу склонен признать в нём взрослого.