Limbo

      Колёса джипа с шумом распыляют дождевую воду, заливающую асфальт, когда машина на большой скорости проносится по шоссе. Вечер будто наступает гораздо раньше, потому что небо тёмное, низко нависшее, укутанное в плотные тучи, разрываемые золотыми росчерками молний. Гроза, принесённая ветром с моря, разворачивается в полную силу и омывает, обдувает, очищает город, заполненный грязью и ужасами.       Громом оглушает гнущиеся на ветру редкие деревья, встречающиеся по пути, и громом бьётся сердце, пытаясь будто вытолкнуть себя наружу из клетки рёбер. Хёнджину кажется, что этот звук наполняет салон машины как вода, и они вот-вот захлебнутся.       Клеймо чужих губ горит на его коже между чуть нахмуренных бровей, жжётся, медленно расплывается и стекает по лицу расплавленным жаром. Капает на шею, катится по груди и плечам и собирается чуть ниже живота. Пальцы впиваются в обивку сидения.       Он не ожидал от Минхо такой порывистой, горячей нежности, в очередной раз остро полоснувшей по сердцу. Не ожидал его тёплых рук на своём лице, его дыхания прямо напротив машинально приоткрывшихся губ. Минхо схватил его, почти притянув к груди, Хёнджина покачнуло, как тряпичную куклу, и это ощущение мгновенно впиталось ему, будто яд, прямо в кости.       Он не ожидал, но он не был растерян, а наоборот — так же взбудоражен, взвинчен схваткой с мертвецами, дракой, побегом и схлынувшим адреналином от осознания, что смерть, наступающая на пятки, снова промахнулась и отступила. И теперь это облегчение, которое Минхо порывисто разделил с ним, которое насквозь пронизало их быстрые, звенящие объятия, больше походит на разлившийся бензин.       Минхо неосторожно бросил зажжённую спичку.       Хёнджин не смотрит в окно, мутное от стекающей по нему воды. За пределами тесного салона шумит стихия, за ними никто не гонится, их никто не увидит. Там никого нет. Они одни в целом мире, и здесь, внутри машины, воздух между ними начинает плавиться и плакать, подобно свече, горячим воском.       Минхо выжимает из спидометра показатели, близкие к максимуму. Этой машине не страшна мокрая дорога, но и об этом Хёнджин не думает. Скорость будоражит его ещё сильнее. Они не говорят, но он и не собирается спрашивать, куда хён так торопится. Ему тяжело дышать — то ли так и не отдышался после драки и быстрого бега, то ли напряжение сдавливает виски слишком сильно.       От возбуждения, нагревающего кровь, немеют руки. Хёнджин откидывает голову на спинку сиденья, бегло облизывает сухие губы и утирает тыльной стороной ладони пот, стекающий по шее.       Мучительно тревожно находиться с Минхо в замкнутом, тесном пространстве. Невыносимо бросать на него долгие взгляды (а не делать этого вовсе — невозможно) и видеть, как его руки с силой сжимают руль, как напряжена его челюсть, как он не моргает и так же глубоко дышит, как и он сам. Как будто злится, но Хёнджин чувствует, что дело совсем в другом, и ему хочется выскочить из машины, плевать, что она на ходу.       Оказаться от Минхо подальше или заставить его остановиться, заставить посмотреть на себя, повернуться к нему и...       Хёнджин стискивает зубы, чувствуя, как из горла едва не вырывается неуместный, постыдный звук. У него мутится перед глазами от этого странного наваждения, делающего его невластным над самим собой. Желание знакомо ему, но оно никогда не было таким сильным.       Путь до знакомой улицы оказывается коротким как миг, как будто не было всего этого большого расстояния между их домом и другим концом города, лежащим за руинами центра.       Подъездная дорога к частному кварталу размокла от дождя. Минхо сбавляет скорость почти у самых ворот, заставив их обоих дёрнуться вперёд от резкого торможения, и Хёнджин мгновенно распахивает дверцу машины и выскакивает под дождь. В горящее лицо бросается порыв ветра и брызги, он делает жадный вдох ртом, щурит глаза, заливаемые водой и устремляется к воротам, оглядываясь. Около дома пусто, только в конце улицы едва различимо из-за дымки дождя топчется пара силуэтов. Раскаты грома сбивают мертвецов с толку.       Воздух впервые за долгое время свежий, прохладный и чистый, и Хёнджин не может надышаться, толкая скользкий металл и распахивая перед машиной въезд во двор.       Вода стекает по быстро намокшим волосам, прилипшим к щекам и лбу, наполняет одежду, сделав её тяжёлой. Смывает с кожи пыль, брызги мёртвой крови и пот. Хёнджин закрывает ворота следом за остановившимся джипом; руки, замыкающие засов, слегка дрожат. И ощущение безопасности наваливается сильнее прямо сверху, как будто на плечи кто-то накидывает тяжёлое ватное одеяло. Потрёпанные нервы резонируют словно натянутые струны. От стресса Хёнджин ещё никогда не контролировал себя настолько плохо.       Но к потрясению примешивается что-то ещё, как только водительская дверь открывается, и Минхо выходит из машины, позволив дождю тоже мгновенно накинуться на себя. Его лицо начинает блестеть от влажности, волосы темнеют, ресницы слипаются и становится ещё лучше видно, какие они длинные и густые. Минхо хмурится от воды, попадающей в глаза, открывает заднюю дверь и вытаскивает сумки и одиночные вещи, и Хёнджин поспешно присоединяется к нему, забирая из его рук всё, на что не обращает ни капли внимания.       Предчувствие, которое он ощутил ещё солнечным утром, теперь взрывается внутри него подобно бушующей над головой грозе, и даже если он хотел бы, справиться с его последствиями уже невозможно. Он знает это, когда Минхо выпрямляется, захлопывает машину и поспешно отворачивается, шагнув в тёмный провал входной в дом двери. В его движениях сквозит напряжённая нервозность. Хёнджин резонирует.       А Минхо так жарко, будто он может расплавиться, и даже холодный дождь нагревается, попадая на его тело, и совершенно не остужает. Возможно, у него температура. И он ужасно спешит с того момента, как покинул машину, но не для того, чтобы укрыться от непогоды. Хёнджин за ним по пятам, и от этого почему-то так нервно.       То, что произошло в машине, не кажется чем-то значительным. Жест, вызванный порывом эмоций, не более. Но именно он что-то надломил внутри, заставив протечь наружу сквозь трещины тонкими струйками раскалённый добела огонь. Минхо не догадывается, что это нечто может разрушить его, но чувствует, как всё его существо стремится к этому, нетерпеливо тянется и заставляет торопиться.       Пальцы с силой сжимают ручку спортивной сумки, словно та сейчас выскользнет из рук и разобьётся как стеклянная, но всему виной напряжение в теле. Дай ему кто-то раскаленный паяльник, он бы и его сжал в ладони до побеления костяшек.       Он чувствует Хёнджина, идущего позади себя, кажется, слышит его такое же сбитое дыхание, ощущает его взгляд спиной. И его не вымолвленные слова.       В гостиной царит серая полутьма, нарушаемая всполохами молний за окном. И тишина, но она сначала поглощает их собой, а затем они разрушают её шагами, едва слышным перестуком капель с мокрой одежды о деревянный пол, шорохами, бряцаньем, звоном и шелестом. Прерывистым дыханием, будто бы различимым наиболее ясно над всеми другими звуками.       Минхо не включает свет и не зажигает свечу, которую они иногда используют вместо электричества, опасаясь поломок. На самом деле, не успевает произойти ничего — они только переступают порог, он опускает на пол тяжёлую сумку с оружием и свой рюкзак, снимает портупею с чехлом для катан, и Хёнджин выдыхает, заставив его обернуться:       — Хён...       То, что долго тлело, а потом вспыхнуло пламенем и прогорело до середины, уже невозможно потушить. Напряжение лопается тонкой перетянутой струной. Пускай Минхо разозлится, оттолкнёт его, пусть возненавидит, но это выше его сил, это сильнее данного им обещания.       Минхо оборачивается, уже зная, что произойдёт дальше. Неизвестно откуда, но он понимает сам.       Хёнджин делает два больших шага, уничтожив расстояние, разделявшее их, остро смотрит в глаза всего мгновение, а потом закрывает их и целует. Обнимает ладонями лицо, зажмуривается крепче и сильнее прижимается к прохладным от дождя, мягким губам.       Минхо знает вкус чужого поцелуя, но отчего-то кажется, что с ними это впервые. Возможно, потому что именно так, как сейчас, Хёнджин его ещё не целовал. Отчаяние вперемешку с сорвавшимся предвкушением.       По телу пробегает волной горячая дрожь, по тыльным сторонам рук щекотно бегут вниз капли, стекающие с волос Минхо. Всё длится бесконечный, напряжённый миг — тело сковывают до онемения возбуждение, боль и страх. Хёнджин поднимает плечи, стараясь отпечатать эти губы на своих навсегда-навсегда, и носом выдыхает сдавленный звук.       А потом вдруг ещё один — неожиданный, шумный, отчасти испуганный, когда сильные руки хватают за плечи, сжимают до боли и отрывают от твёрдой груди. Что-то внутри обрывается и в ужасе падает вниз.       Но Минхо наступает, заставляет попятиться, споткнувшись, стремительно оттесняет назад и прижимает спиной к стене. Ограничивает по обеим сторонам руками, наваливается собственным телом, подхватывает под подбородок, и Хёнджин снова вцепляется в него, несдержанно, ошеломленно простонав в новый, голодный поцелуй.       Желание вспыхивает как пламя, находит выход и расставляет всё по своим местам. Предчувствие превращается в потребность, а потребность в проснувшуюся жажду, и теперь Минхо ощущает себя вулканом, который вот-вот взорвётся. Причина этого чувства прямо сейчас обжигает его губы сорванными вздохами.       Холодного ума больше недостаточно, чтобы сдержаться. Он отпускает себя, позволив скрытым желаниям вырваться наружу, и даёт им в руки штурвал. Он просто не в силах проконтролировать это, да и больше не хочет, если быть полностью честным.       Минхо обрушивает на Хёнджина жадные поцелуи, отбирает инициативу, терзая мягкие, тёплые губы. Ни в один из тех поцелуев, которым довелось случиться раньше, он не целовал его так. Теперь это чистое, ничем не сдержанное желание, и если до этого Минхо поддался Хёнджину, теперь он намеревается взять.       Ладони скользят вдоль крепкого тела. Мокрая ткань одежды ощущается под пальцами неприятно, но даже так он чувствует чужой жар. Пальцы сжимают бедра, Минхо притискивает Хёнджина к себе, к стене, зажимает между стеной и собой, пока его губы соскальзывают вдоль острой челюсти.       Он делал это множество раз, но именно сейчас всё ощущается будто впервые. Возможно, потому что Хёнджин – тоже мужчина, а, возможно, потому что с ним всё кажется особенным и новым. Наверное, оба эти варианта верные.       Кровь стучит в висках набатом, закипает в венах, раскаляет своим бегом слабеющее от желания тело. Если бы Хёнджин мог описать это одной фразой, он сказал бы только что-то вроде "всё в огне". В пожаре, пламя которого охватило их, и им не выбраться — только сгореть до конца.       Он слышит лишь смешанное частое дыхание и поцелуи — влажные звуки, которых всё больше и больше. И ниже. Мокрые волосы падают на глаза, у Минхо они такие же, и Хёнджин цепляется за них пальцами и откидывает голову, слабо стукнувшись о стену. Губы оставляют ожоги на его лице и горле, и кожа горит, горит, оплавляясь.       Они сплетаются руками, беспорядочно, жадно прикасаясь, сталкиваются поцелуями, собирают вкус чужого тела. Хёнджина сжигает в пепел, когда Минхо прижимает его к стене бёдрами.       Он шумно вздыхает, давит в горле рвущиеся наружу звуки; он хотел бы не стонать, но не может не, потому что Минхо так близко, так тесно, и его тело выражает прямое желание и намерение присвоить. Ничто в нём не говорит о том, что он оттолкнул бы на этот раз — ни напористые поцелуи, ни жар обнимающих рук, ни возбужденное тело, за абсолютную близость с которым Хёнджин готов отдать последний вздох.       Минхо тянется к нему будто мотылёк к свету. Обжигается, но всё равно прижимается, касается и привлекает ближе и ближе. Он и сам не знает, в какой момент они перемещаются, разворачиваются, спотыкаясь. Поцелуй почти не прерывается. Они задыхаются, сталкиваясь языками, двигаясь в неудобном, странном подобии ритма поймать друг друга, промокшая одежда создаёт дискомфорт, но искры электрического удовольствия жалят чувствительное тело. Пальцы цепляются за одежду, заставляя её покинуть тело и упасть на пол мокрыми тряпками. Хёнджин бездумно поднимает руки, содрогнувшись, когда влажная водолазка слезает с него через голову и тяжело шлёпается где-то рядом. Сам тянется к молнии на кофте Минхо, расстегивает, сдергивает ту с широких плеч. Он дрожит, но его руки — нет, когда забираются под футболку и ложатся на напряжённый рельеф живота и скользят до груди.       Он провел так много ночей, мечтая об этом и сразу после запрещая себе когда-либо впредь думать о хёне в этом ключе. И, конечно, всё повторялось следующей ночью. Так мучительно, так долго, что теперь Хёнджин почти скулит, обнажённый по пояс и прижавшийся к такому же полуобнажённому Минхо. Горячая кожа к горячей коже, лицо тычется в изгиб шеи, раскрытые губы — в плечо, ладони на спине и их жадности нет предела.       Он совсем потерял голову, но теперь они будто мыслят одинаково, читая каждое намерение друг друга на подлете. Минхо отрывается, тянет за собой, подталкивает к середине комнаты. Перемещение похоже на танец, Хёнджин не хочет отрываться и на секунду. Пятится, но целует, скользит ладонями по изгибу плеч и груди. Он не заметил бы, даже если бы Минхо вывел их обратно во двор под открытое небо и уложил на размокшую грязную землю. Но Минхо кладёт на диван, придавливает сверху собой, заставляет глухо застонать, вздрогнуть, стиснуть себя коленями от потекшей сквозь мышцы сладости.       Всего так много, так жарко, что не хватает сил справиться, и разгорячённая спонтанность где-то глубоко-глубоко внутри вдруг отравляет мёд каплей яда. Хёнджин вдавливает пальцы в голые плечи, подставляет шею под поцелуи, тяжело дышит ртом, цепляется за чужие бёдра, движущиеся напротив его, и, заёрзав, слабо отпирается, снова выдохнув растерянное:       — Х-хён...       Интонация прошивает Минхо навылет. Он улавливает безошибочно страх перед новым ударом после, перед новой болью, опыт которой уже есть у Хёнджина из-за него. И ему хочется проклясть себя на месте, но он знает, что подобного больше не случится. Его мир изменился сегодня, это не повернуть вспять.       А Хёнджину хочется проклясть себя за эту паузу, созданную собственными руками, хочется заплакать от страха перед тем, как Минхо, остановившись, смотрит на него, но его рука вдруг одаривает обескураживающей лаской, прикоснувшись к щеке.       — Не нужно, Хёнджин. Я правда этого хочу. Так сильно хочу. Я больше не сделаю тебе больно.       Минхо уверен в этом, как в собственном существовании. Он не отступит назад. И, словно желая это подтвердить, он целует – теперь уже бережно, долго, вложив все чувства, которые так долго томились внутри.       Эти слова вливаются Хёнджину прямо под рёбра, как инъекция обезболивающего. Его лицо искажается в хнычущем выражении, и он порывисто обвивает руками шею Минхо и прячет себя в его надёжных объятиях, обретая то самое, необходимое, недоступное и желанное.       Напор Минхо сменяется на ласку. Руки нежнее гладят податливо изгибающееся тело, изучают, запоминают. Хочется дать Хёнджину возможность остановить его, если его обещание не было достаточно убедительным.       Жгучее напряжение растекается, растворяется, лихорадочная страсть трансформируется в по-прежнему голодную, но осознанную нежность. И новый поцелуй выходит медленнее, глубже, жарче всех предыдущих, только теперь огонь не спалит их и не принесёт разрушение. Хёнджин позволяет себе выдохнуть в ласкающие его губы исполненный эмоций стон, а потом ещё один за пределами поцелуя, когда Минхо касается его внизу. Бёдра вздрагивают, колени натыкаются на чужое тело.       Хёнджин до ужаса чувствительный, неопытный, молодой, и он так долго этого хотел. Минхо — старше, он знает гораздо больше, но его действия осторожные и почти что вопросительные. Хёнджин плавится под его руками, не задумываясь о том, чтобы показать, как ему хорошо и как-то воодушевить, дать понять, что всё правильно, потому что Минхо сам понимает, Минхо читает его.       Минхо подходит ему, а он подходит Минхо.       Позже, когда Минхо будет разбирать ситуацию в своей голове, он почти не поверит в то, что был таким несдержанным в этот момент. Его пыл смогли успокоить только сомнения Хёнджина. У него есть опыт, но в этот раз это будто бы ничего не значит, и от этого волнительно, потому что о Хёнджине он и вовсе не осведомлён. Минхо не знает, как правильно, но судя по чужой реакции то, что он делает, хорошо.       Пальцы дрожат, когда подцепляют пряжку ремня на чужих джинсах. От мысли о том, чтобы обнажить Хёнджина собственными руками в груди стягивает горячим, трепетным возбуждением. Он такой чувствительный, ласковый, весь перед ним, и Минхо больше не хочет жечь его в пламени бездумного, резкого желания. Хочется одарить его сотней восхищённых взглядов, чтобы тот почувствовал себя хрустальным в его руках.       Минхо никогда не скрывал того, что считает Хёнджина красивым, но сейчас эта красота ощущается на каком-то другом уровне. Захватывающая.       Пухлые губы покраснели от поцелуев, чёрные волосы мокрыми прядями прилипли к шее и лицу и рассыпались вокруг головы, а тёмные глаза затянуты поволокой. Чудится, что Хёнджин доверяет ему всего себя прямо сейчас, и Минхо чувствует странную ревность от мысли, что кто-то мог видеть его таким, как сейчас. Неразумно, но невозможно ничего поделать с жадностью, растущей в груди.       Минхо не хочет никому отдавать Хёнджина. Даже если бы вокруг них были миллионы людей – здоровых, живых людей – он бы предпочел остаться с ним наедине до конца своих дней.       Становится недостаточно случайного трения и интимных, мучительных ласк. Хёнджин и его тоже тянет за плечи, стремится приподняться, осыпает поцелуями любой доступный участок кожи и расстегивает чужие джинсы, одновременно с этим приподнимая бедра, чтобы Минхо мог раздеть его. Почти не стыдно от собственной наготы — чужая привлекает внимание гораздо больше.       Хёнджин кусает губы, скользнув по этим, теперь обнажённым, бёдрам взглядом, как только остатки их одежды общей кучей валятся на пол. Оглядывает всё тело, немея от чужой красоты. От того, как мужественно и в то же время изящно сложен Минхо, будто к его созданию приложил руку скульптор. В разные дни их жизни бок о бок он видел хёна по-разному оголённым, но полная картина, окруженная интимностью момента, внутренне ошеломляет его.       И Минхо замирает, избавив Хёнджина от последних вещей. Его взгляд жадно скользит по крепкому телу, по рельефу мышц и длинным ногам. Возбуждение от всего этого кажется болезненным, на грани. Если до этого он хотел Хёнджина, то сейчас даже не смог бы найти слов, которыми можно описать это чувство.       Он сходит с ума от чужого взгляда на собственном теле, от того, как Хёнджин рассматривает его, и в глазах напротив читаются точно такие же эмоции. Минхо бы никогда не подумал, что почувствует подобное, глядя на мужское тело, но оттого это открытие особенное.       Хёнджин особенный.       Им не хватает терпения долго любоваться друг другом — снова тесные объятия, поцелуи, тяжёлое дыхание, оседающее на губах, щеках, в волосах у висков. Пальцы пропускают сквозь себя пряди, сжимают, ресницы опускаются, вздрагивая. Минхо прижимается всем телом и ощущает, как разряд тока расходится по его телу, стоит только почувствовать чужое возбуждение физически. Это похоже на безумие. Бёдра сами подаются вперёд, и Минхо не может сдержать ускользнувший стон. Приятно. И мало.       Хёнджин тоже вздрагивает, ощутив соприкосновение, давление между разведённых бёдер. Откровенно, наголо. Ощущается горячо и немного влажно. Чувствовать Минхо так — сводит с ума. Чувствовать, как он напряжен, возбужден и так близко. На животе остаётся липкая влага, смешивающаяся между собой. Трение бёдер заставляет Хёнджина ахнуть и прикрыть закатившиеся глаза.       У него было всего один раз что-то похожее, в старшей школе, но он никогда не чувствовал ничего подобной силы, заставляющее его забыть стыд, любую неловкость, мысли о том, как он выглядит и звучит.       От удовольствия, медленно закручивающегося в животе, поджимаются пальцы на ногах. Минхо сильно сжимает бёдра, зарывается лицом в его шею, целует, прикусывает солёную кожу и двигается резче, быстрее и хаотичнее. Трения кажется так мало, он прижимается настолько тесно, насколько позволяет их положение. Пальцы немеют от ощущений каждый раз, когда удаётся почувствовать близость наиболее сильно, и Минхо дрожит от того, как ему хорошо, и от созерцания, как Хёнджин тоже тонет в этом водовороте с ним. Тот двигается в ответ, выгибая поясницу, отдавая в распоряжение свою чувствительность, мечтая о том, чтобы хёну было так же хорошо, как и ему. Сцеловывает с губ Минхо сдавленный стон и на кончике языка вкладывает в нуждающийся поцелуй собственный. Жёсткая обивка дивана натирает спину, но они не останавливают движений в унисон; Хёнджин изгибается, поскуливает, трётся и тонет в смазанных взглядах тёмных глаз. Вместо влаги дождя тела покрываются горячей испариной.       Он бы хотел, чтобы этот момент длился вечно. Уже не отдавая себе отчёта в том, как это началось, и не думая, чем завершится, Хёнджин теряется в собственных чувствах, наконец-то нашедших выход, и сейчас он счастлив, так счастлив, когда Минхо целует его в скулу, в шею, держит крепко в своих руках и ласкает до приближающегося исступления, что на глаза наворачиваются слёзы, никем из них незамеченные. Ничто не делает ему больно, как Минхо и обещал, и теперь он безоговорочно верит ему навсегда. Как и раньше, но сейчас — особенно.       Физическая выносливость даёт сбой, становится мало, всё тело мелко дрожит. Они останавливаются на мгновение, но поцелуй выходит бесконечно долгим, одурманивающим, глубоким и жадным. Хёнджин трясётся от собственной смелости, им руководит инстинкт, он просовывает ладонь между их тесно прижатыми друг к другу животами и вздыхает, опалив касающиеся его губы, когда обхватывает и себя, и Минхо, постаравшись удержать в слабых пальцах. Они скользкие и распаленные до предела, не двигаться невозможно.       Минхо отрывается от влажных зацелованных губ и скользит по искажённому удовольствием лицу опьянённым взглядом. Хёнджин невероятно красив. Сколько раз он уже повторил это в своей голове?       Всё тело в мурашках, но чужой силы мало, и кажется, будто они всё ещё недостаточно близко.       Сладкий всхлип Хёнджина тонет во влажном плече, как только его собственную руку накрывает чужая ладонь и сжимает сильнее. Минхо стискивает его пальцы своими и двигает его ладонью, сам подаётся навстречу бёдрами, создавая рваный, хаотичный, но до спазма в животе приятный темп. Они оба стонут сквозь поцелуи, в которых много слюны и зубов, но плевать. Это жарко, сладко, всё в новинку для обоих, и обстоятельства – самые странные из всех, которые можно вообразить. И всё-таки никто из них не променял бы этот момент на что-то другое.       То ли дождь стучит по жестяному подоконнику снаружи, то ли кровь шумит в висках всё громче. Ноги сводит от закрутившегося внутри удовольствия, дыхание вырывается частыми, неконтролируемыми вздохами, стонами, высокими всхлипами. От силы чувств, выламывающих грудную клетку, даже страшно; Хёнджину кажется, что он не выдержит этого, а оно всё нарастает и нарастает, и он цепляется за плечи Минхо, как утопающий, и уже бесконтрольно, ведомый только желанием, вскидывает бёдра навстречу сжимающим их обоих ладоням. Подобная близость, подобная ласка начисто сметают рассудок.       Он никогда не чувствовал ничего подобного, никогда не думал, что его тело способно ощущать такое. Что это может быть так уязвимо, безумно, жарко и ласково, как будто каждая клетка в его организме заполняется сладкой слабостью и в то же время горит от напряжения. Что чужие руки могут так хорошо ощущаться на коже — хочется укутаться в их прикосновения, как в одеяло. Что собственные ладони такие чувствительные и такие жаждущие — тоже стремятся касаться, гладить, сжимать и ласкать беспрерывно. Что поцелуев может быть всё время мало и хочется дышать только ими, хочется ещё ближе, сильнее.       Хочется слиться и раствориться.       Минхо заглушает несдержанный стон долгим поцелуем в шею, содрогнувшись над ним, и их пальцы заливает вязкой влажностью. Хёнджин стонет тоже, переполненный до предела этими чувствами, хнычет в изгиб горячей, влажной шеи, чувствуя его каждую секунду тесного трения, задыхается под ним, скребет затылок короткими ногтями и выгибается в пояснице, не ожидав прострелившего ноги импульса судорожного наслаждения.       Под опустившимися веками мелькает белок закатившихся глаз, губы раскрываются в немом стоне, он содрогается и чувствует всем собой, как Минхо над ним тоже всё так же дрожит и опускается на подогнувшейся руке. Падает в его цепляющиеся объятия, и Хёнджин падает вместе с ним, зажмурившись и ощущая, как горячо, щекотно и обильно остаётся испачканным живот.       Он весь наполнен этим чувством, оторвавшись от реальности на несколько долгих мгновений, пока раскаты грома за окном не заземляют парящий в эйфории мозг. Тяжёлое, глубокое дыхание не успокаивается, бёдра подрагивают, и не выходит вытянуть ноги на этом узком, неудобном диване, но пока Минхо остаётся так близко, Хёнджин ни о чём не думает.       На него наваливается слабая, болезненная нежность, пришедшая на смену полыхавшей страсти. Руки кажутся ватными, но он поглаживает кончиками пальцев голую горячую спину, и его лицо приобретает жалобное, беззащитное выражение, когда Минхо, приподнявшись, снова целует его с тихим выдохом – нежно, с трудом дыша, но медленно и мягко лаская покусанные губы. Их обоих потряхивает.       Солёная влага скатывается по виску и щекотно затекает в ухо.       Он не осознавал до конца, когда думал о своих чувствах, но за этот тихий миг теперь уже было бы не страшно и не жалко отдать жизнь.       Сердце сладко ноет, потрясенное и испуганное. Боящееся разорваться от счастья. Хёнджин безмолвно умоляет каждый нежный поцелуй длиться немного дольше, подрагивая от чувствительности, пропускает сквозь пальцы пряди влажных волос, касается лица и поглаживает плечи, вбирая в себя это воспоминание, этого Минхо, от которого сквозит непривычной, интимной и трепетной заботой.       Хочется лишь лежать ещё очень долго, пытаясь осознать себя. Но Минхо ведом желанием позаботиться теперь, когда Хёнджин в объятиях ощущается заласканным, разнеженным и разбитым. Водопадом обрушившиеся чувства не схлынули и после оргазма, только превратились из бушующего шквала в спокойное течение чистой воды.       Хёнджину страшно, когда Минхо целует последний раз и приподнимается, а потом вовсе встаёт. И, хотя взгляды притягиваются друг к другу магнитом, на секунду сердце охватывает паника, что сейчас он исчезнет, оставив его с раной, которая уже не заживет никогда.       Но Минхо пообещал, что больно больше не будет.       Он просто на секунду скрывается за перегородкой в кухне и возвращается с парой бумажных полотенец, которые пускает в ход, присев перед диваном. Хёнджин садится, измождённый испытанной жаждой, ошеломленный нежностью, в которой так долго нуждался, и что-то в нём крошится, когда Минхо протирает ему живот и бёдра.       Случилось слишком много всего, чтобы наконец-то осознать себя настоящего. Минхо возьмёт за всё это ответственность и уже не откажется, даже если снова будет страшно по какой-то причине.       — Я наберу тебе тёплую ванну, хочешь?       Порыв нежности заставляет его потянуться и поцеловать Хёнджина около рёбер, а затем прижаться щекой чуть ниже груди и прикрыть глаза. Ни собственная, ни чужая нагота его не смущает больше. Хёнджин выглядит невероятно. И Минхо любуется им, словно тот может в какой-то момент пропасть.       Он не хочет уходить и не собирается говорить никаких "но".       Хёнджину больно дышать, когда он вплетает пальцы в волосы Минхо и прижимает его голову к себе, наклонившись. Тянет обратно на диван и забирается в его объятия, окружив его и своими, крепкими, щекой прижавшись к плечу и посмотрев куда-то в дальний угол полутёмной комнаты, мокро расплывшийся перед глазами.       — Хочу... — слёзы повисают на ресницах крупными хрустальными каплями и разбиваются о чужую тёплую кожу. — Останься со мной.       Вместе с дрожащим выдохом вырывается улыбка, как солнце, пробравшееся сквозь тяжёлые тучи. Всё больше и больше лучей разгоняют тьму. Минхо шепчет, что никуда не уйдёт, и Хёнджин порывисто обнимает его крепче, сжимает и прячет лицо где-то у затылка, беззвучно смеясь и также беззвучно всхлипывая, пока его сердце бьётся прямо напротив чужого, такого же быстрого и взволнованного.       Он бежал и бежал, но теперь его путешествие закончено, не важно, если завтра они соберутся отправиться на край света. Он всегда будет дома.       В день, когда они встретились, Минхо спас Хёнджина от смерти, и тот всё пытался расплатиться за это, но даже не догадывается, что уже вернул свой долг.       Минхо чувствует себя живым.