Limbo

      Время — вода. Быстрое течение уносит прочь сожаления и пролитые слёзы, омывает раны, топит в себе сомнения. Секунды превращаются в минуты, а те, капля за каплей, выливаются в часы, дни, и вот уже вторая неделя завершает на календаре свой ход. Солнце теперь встаёт по утрам позже, а садится за горизонт раньше, и на по-летнему зелёных деревьях начинает проступать первая проседь осени.       Кружка чая быстро стынет от прохладного утреннего воздуха. Хёнджин ставит её вниз на ступеньку и садится на крыльце рядом с Минхо, накинув ему на плечи край пледа, укрывающий его собственную спину. Чужое тепло поблизости делает уютным даже раннее пробуждение.       Теперь они не отшатываются друг от друга как от огня, не смотрят искоса и не избегают общения. Они даже едва-едва споткнулись о неловкость тем вечером, совсем слегка промелькнувшую и исчезнувшую. Не было ни странно, ни стыдно, а как-то… спокойно. И радостно.       Правильно.       Теперь Минхо удивляет Хёнджина открытостью, будто что-то заставило его настороженно, но доверчиво развернуться, пряча вовнутрь все выставленные до этого иголки. И Хёнджин с каждым новым днём благодарно и трепетно протягивает руки, чтобы прикоснуться к мягкой, уязвимой сущности, которую хён огораживал железобетонным высоким забором.       Сам Минхо позже много думал о своих чувствах, порой всё ещё испытывая сомнения в правильности своих решений и действий, иногда пугался будущего, но в конечном итоге просто отпустил. В основном, тревожные мысли посещали его голову, когда он оставался в одиночестве. Но Хёнджин неизменно приходил, и Минхо уже не стеснялся прикоснуться к нему с нежностью. Тот всегда смотрел на него блестящими глазами, счастливо улыбался и прижимался, ненавязчиво прося объятий. И Минхо всегда отвечал. Иногда неловко, мешкая проявлять истинные чувства и желания, но отвечал.       Минхо преступил черту и медленно двигался вперёд.       Он часто ловил себя на мысли, что ничего особенного не случилось. Отношения с парнем по большей части не отличались от отношений с девушками. Чувства привязанности, симпатии и желания были совершенно такими же.       Хёнджин ему правда нравился. Так чисто и искренне нравился, что порой это доходило до самых наивных порывов. Хёнджина хотелось одаривать ласками постоянно, хотелось быть рядом с ним, развивать их отношения и исследовать все грани. Это оказалось комфортным. И Минхо действительно открывался. Он ощущал, как напряжение отпустило его разум, страх отступил, и он чувствовал себя расслабленнее рядом с ним. Казалось, несмотря на всю ситуацию вокруг, он возвращался к той личности, которой был когда-то.       Бежать больше не было смысла, и Минхо просто отдался тому, что чувствовал. Он заново научился прикасаться к Хёнджину. Не так, как раньше, теперь — более трепетно, с желанием удовлетворить свою потребность в нежности и поделиться ей. Однажды он обнял его со спины и оставил поцелуй на затылке, и от собственного, вроде бы простого жеста, спину покрыли мурашки.       Всё не сразу, но постепенно встало на свои места. Ничего не изменилось в быту, и будто бы не произошло ничего, что так пугало Минхо, ничего, что разрушило уклад их жизни и уничтожило кого-то. Похоже, что дни наполняются новым смыслом и красками. Новыми переживаниями — да, некоторыми небольшими проблемами — безусловно, но они будто заново привыкают друг к другу, знакомятся почти с нуля, и для Хёнджина в этом есть то приятное и волнительное, о чём он так долго грезил.       Ему нравится обрести возможность просыпаться утром и в качестве приветствия дарить пока ещё робкий и быстрый поцелуй. Нравится теперь не бояться прикоснуться к хёну, и — особенно — когда Минхо прикасается к нему в ответ, и на его лице не отражается смущение или паника, а только лёгкая улыбка. Теперь Хёнджин может взять его за руку без опасения быть отвергнутым, потому что пальцы Минхо сжимаются в ответ поверх его ладони, и тот привлекает его к себе.       Однажды ночью они допоздна засиживаются на кухне, никому не хочется идти в душ и ложиться спать. Электричество выключено, в импровизированных подсвечниках-блюдцах догорают запасённые впрок свечи, и на этот раз Минхо вместе с продуктами принёс домой немного вина в их недавнюю короткую вылазку. У Хёнджина красные щёки от маленького градуса и блестящий довольный взгляд. Сидя на полу, он рассказывает глупости, но Минхо вдруг так искренне смеётся, щурит глаза и хлопает себя по колену ладонью. Как на той счастливой фотографии, которую младший хранит в нагрудном кармане куртки. Будто за дверью нет опасного, враждебного мира, переполненного через край смертью.       Минхо смеётся, и Хёнджин тоже — так же искренне. В уголках его глаз вскипают слёзы от недоверчивого счастья.       Конечно, он снова полностью перекочёвывает в чужую комнату и чужую (их) постель. И больше не кажется, что он крадёт моменты чужой близости, как преступник, больше не стыдно и не страшно, что Минхо может узнать, о чём он думает и мечтает, лёжа с ним под одним одеялом, щекой прижавшись к его плечу.       Комната Хёнджина впредь слушает ночную тишину и внимает неподвижности осеннего сырого воздуха, колышущего занавески сквозь приоткрытое окно. Комната Минхо узнаёт тихие вздохи, приглушённые звуки и шорохи, и жар, оседающий на постели в наиболее холодные предрассветные часы.       Время бежит всё так же быстро, но теперь в этом беге гораздо больше смысла, стимула, всего человеческого, которое, казалось, чахло и умирало.       Хёнджин ставит тёплую кружку себе на колени, придерживает рукой и кладёт голову Минхо на плечо. Чувство дежавю накрывает поверх пледа, лежащего на их спинах. В прошлый похожий раз двор летним зноем заливало палящее солнце, а на заборе сидела ворона, и они делились друг с другом больно оживающими воспоминаниями и несбывшимися планами.       Как сильно Хёнджин вырос с тех пор? Насколько изменился Минхо?       Прохладный утренний ветерок скользит по ногам. Ли двигается ближе к Хёнджину и чувствует особое тепло внутри от соприкосновения с ним. Его разум погружается во внутреннюю тишину. Нет ни тревоги, ни страха, а только спокойствие. Неожиданно, однако, что-то в зазвучавшем голосе младшего задевает внутри струну, завибрировавшую волнением.       — Хён, я хотел помыть сумку, в которую мы складывали вещи, — смущение, мелькнувшее в интонации, вроде бы странное, а вроде уместно.       В теперь уже понятной обоим спешке тогда они вспомнили о привезённых вещах и оружии только через день. Всё разложили по удобным для обоих местам, разобрали всякие мелочи, одежду, книги и безделушки и вскоре отвлеклись на другие дела.       Минхо собрал с грядок первый удачный урожай огурцов — это стоило общего внимания и объявленного под крышей дома праздника.       Но только накануне, договорившись затеять большую стирку, Хёнджин нашёл в боковом кармане сумки небольшой документ в синей обложке и вспомнил, что тот валялся на полу, когда они покидали квартиру, поэтому руки сами его подобрали и запихнули к другим вещам.       — Я нашёл твой паспорт.       Минхо на секунду прикрывает глаза. Он думал об этом. Шутил поначалу и просто не придавал значения, не имея понятия, чем всё обернётся, но в последнее время думал почти постоянно, осознавая, что эта мысль и была одной из причин его избегания. «Он слишком молод, Минхо, очнись!» — вот, о чём он думал среди прочего, боясь подпустить Хёнджина вплотную.       Он бросает быстрый взгляд на младшего, пытаясь понять. Он всё испортил… Разве не так?       Поначалу Хёнджина взволновало увиденное. Он уронил документ на стол и прижал к губам ладонь, производя в голове шокирующие математические расчёты. Цифра возрастной разницы получилась довольно впечатляющая, но… но, в конце концов, какое теперь это имело значение и что изменило бы? Он не почувствовал ни странного осадка, ни отторжения, ни осуждения, ни предрассудков.       — Ты старше меня на десять лет.       У Минхо алым загораются кончики ушей, и Хёнджин порывисто накрывает ладонью его запястье, хихикнув. Приваливается к нему боком теснее и упирается в плечо подбородком.       — Тебя это пугает? — у Минхо тихий голос, наполненный виной.       — Нет. Конечно, нет, хён.       Кто осудит их, и что изменится? Кто сможет их из-за этого разлучить?       Хёнджин не признается, что его это в некотором роде будоражит.       Он обнимает Минхо за шею и тычется в ухо, щекотно шепнув:       — Но я собираюсь дразнить тебя, потому что до этого ты дразнил меня.       Они устраивают шутливую борьбу прямо на крыльце и заканчивают тем, что Минхо запутывается в пледе, толкает Хёнджина, и тот разливает на них обоих, к счастью, уже остывший чай.

***

      Безлунная ночь глубокого чёрного цвета, такая, что не увидеть даже вытянутой перед собой руки. Хёнджина что-то вырывает из сна, он открывает глаза, но зрения будто бы вовсе нет — настолько темно, и ни цвет неба за окном, ни отблеск чего-нибудь не дают предположить, который сейчас час. Он не сразу вспоминает, что они с Минхо уснули на диване внизу: тот задремал, лёжа у него на коленях, пока Хёнджин перебирал его волосы и читал вслух одну из принесённых из города книг.       Показалось, в эту умиротворённую минуту Минхо забыл обо всём. Даже о том, что было важно. У него ещё были планы на этот вечер, но они быстро отменились, как только стало ясно, что спать, лёжа на коленях младшего, одно удовольствие. Всё стало совершенно неважным. Рядом с Хёнджином весь мир перестал иметь значение. Всё-таки, Минхо начал забывать о простых и привычных вещах…       А Хван и сам едва не провалился в сон, убаюканный тишиной и поздним часом, поэтому тихо разбудил старшего, и они перебрались наверх, в спальню, где Минхо взбодрился на несколько секунд для того, чтобы хлопнуть Хёнджина, пошутившего про то, что он заботится о его старой спине.       В голове было практически пусто. Ли на мгновение подумал, не было ли в его вечерних обязанностях чего-то важного, но, кажется, ничего такого. Ощущая чужое тепло рядом, он снова провалился в сон как по щелчку пальцев. Ни ему, ни Хёнджину, свернувшемуся под боком, ничего не снилось.       Теперь Хёнджин наощупь выбирается из постели, почувствовав, как Минхо шевелится от его движения, и медленно шагает по комнате к двери. Возможно, он немного простудился — побаливает горло и щекотно в носу. Можно попробовать выпить чего-то горячего. Добравшись по коридору до лестницы, держась за стену, Хёнджин спускается и в кухне зажигает свет. Пока на плите нагревается чайник, он снова почти клюёт носом, сонно моргает и присаживается на стул.       И резко вскакивает, мгновенно разбуженный споткнувшимся и заколотившимся сердцем.       Где-то на улице — за дверью, за воротами, там, где бродят в темноте ходячие мертвецы, раздаётся человеческий крик. Кожа покрывается ледяными мурашками.       Мёртвые твари не издают таких звуков.       Крик неожиданно повторяется, наполненный не болью, а чем-то, похожим на испуг и беспокойство, и вдруг к нему добавляется глухой удар о железные ворота, заставивший Хёнджина вздрогнуть и инстинктивно отступить. Там может быть человек…       Грохот о ворота беспрерывный, будто их кто-то трясёт. Этот звук заставляет кровь покрыться коркой льда от ужаса, напряжённый слух вылавливает среди шума перекликающиеся голоса и какую-то возню будто бы уже прямо во дворе.       Хёнджин каменеет от испуга, застигнутый врасплох.       Сердце бешено колотится. Босой, сонный, одетый в одну только футболку и поношенные шорты, он снова чувствует себя юным мальчиком, не ожидавшим какого-то ужаса посреди спокойной ночи. Бледный как полотно, он сипло шепчет:       — Минхо! — как только тот появляется на лестнице и сбегает вниз, и тут же бросается к нему, споткнувшись о подвернувшийся под ноги табурет.       У старшего разбуженный, встрёпанный, но собранный вид, а в руках пистолет, курок которого он немедленно взводит и направляет на дверь. Кровь в венах бурлит от выброса адреналина, сбившееся спросонья дыхание скребёт глотку, но Минхо сосредоточенный и решительный. Мозг работает на сто процентов. Схватив Хёнджина за локоть, Ли оттесняет того себе за спину.       Всё слишком быстро, пугающе, нелепо, как будто тревожный кошмар. Какого-то чёрта слишком легко, будто вовсе не заперта, дверь распахивается, и электрический свет выхватывает два силуэта, в панике смешавшихся на пороге, резко затормозивших, захлопывающих за собой двери. От резкого окрика Минхо один из них вскидывает вверх руки.       У Хёнджина от напряжения болит каждая мышца в теле, и он чувствует, широко открыв глаза и неотрывно глядя, как точно так же напряжён старший, в любую секунду готовый выстрелить.       Это люди… Это живые люди.       Минхо тоже это ясно видит. Но это всё ещё означает опасность. Сейчас люди могут быть хуже, чем мертвецы. Они могут быть бомбой замедленного действия, заразившиеся и даже не подозревающие об этом. Могут проявить жестокость или забрать всё, что у них есть.       Человек непредсказуем. Минхо предпочёл бы увидеть на пороге кучку зомби, чем людей. Двоих.       Точно так же и у Хёнджина первичная пелена шока спадает с глаз, взбудораженный мозг начинает обрабатывать то, что видят глаза. На самом деле, проходит разве что только секунда, когда он осознаёт, что один мужчина — коренастый, небольшого роста — закрывает собой другого, выглядывающего из-за его плеча. Они практически зеркалят настороженную, взвинченную позу Минхо и Хвана, точно так же стараясь защитить друг друга.       Рука Минхо вздрагивает, когда один из них вдруг восклицает:       — Пожалуйста, не стреляйте!       Хёнджин испуганно хватает старшего за локоть. Сердце колотится где-то в горле. Он прищуривает глаза, рот приоткрывается в недоверчивом изумлении.       Полуночные гости выглядят потрёпано, грязно, их недостаточно хорошо видно в тусклом освещении, достигающем гостиную с кухни. Но зомби не говорят, нет сомнений, что эти — живы.       И внимание Хёнджина привлекает тот, кто отчасти прячется за спиной другого — похож на ровесника, а может младше. Мальчишка с огромными глазами, нахохлившийся воробьём. Узнавание режет по сердцу неожиданно так сильно, что то отзывается острой судорогой, но — недоверчиво обрадованной.       Хван делает шаг из-за спины Минхо, неуверенно позвав:       — Феликс?       Оклик отражается на чужом лице массой эмоций. Юноша вцепляется в своего спутника и так же изумлённо открывает рот.       — Феликс! Хён, не стреляй! — Хёнджин виснет на руке Минхо и ловит его взгляд. У самого — ошеломлённые, взволнованные до крайности глаза. — Надо помочь. Мой друг… Это мой друг, я его знаю. Пожалуйста!       У Минхо судорогой сковывает ладонь от усилия, которое он прилагает, чтобы остановить командный импульс мозга. Плохое, тяжелое предчувствие прошивает насквозь — он ненавидит это всем сердцем. Он уверен, что избавиться от незваных гостей было бы легче, будь они незнакомы каждому из них.       Но, похоже, Хёнджин не простит ему, если теперь он выставит их за порог или, не дай бог руке дрогнуть, убьёт хотя бы одного из них. Напряжение ввинчивается в виски тупой болью.       Будь это последние люди на всей земле, Минхо не хочет иметь с ними ничего общего. Ни сейчас, ни потом. Ничего хорошего не выйдет. От знаков, подаваемых интуицией, хочется закричать — так силён заклубившийся внутри необъяснимый ужас, но Минхо сдаётся перед взглядом младшего, в котором слишком много взбудораженной, подкупающей надежды.       Он снова остро смотрит в сторону застывших на пороге гостей и отрывисто бросает:       — Два шага вперёд. Быстро! Чтобы я вас видел!       В дом больше, к счастью, никто не ломится. Похоже, столкнулись на улице с ходячими мертвецами и бежали на свет, так некстати зажжённый на кухне. Попал ли во двор кто-то из тварей, Минхо будет проверять позже — сейчас угроза гораздо ближе, чем была до этого.       Ему приходится бросить грозный и холодный взгляд на Хёнджина, чтобы тот, вцепившийся в него изо всех сил, отпустил. Сейчас Минхо не может церемониться ни с кем в этой комнате. В том числе с младшим.       — Ты стой на месте, Хёнджин. Понятно?       Он говорит тихо, но серьёзно и твёрдо. Чтобы Хёнджин уловил каждое его слово, по одному тону понял настрой и не стал спорить. К большому облегчению, это срабатывает, заставляет Хвана отступить и послушаться, не пытаясь вмешаться.       Минхо-командир, который точно знает, как поступить лучше и правильнее, не вызывает сомнений. Только уважение и испуг.       — Живо снимайте свои вещи. Ну? Живо! Я не собираюсь с вами нежничать.       Ни один из полуночных гостей спорить с ним не пытается, но они немного мешкают, бросая друг на друга неуверенные взгляды. Тот, что младше, дрожит как осиновый лист. Первым снимает грязную футболку его спутник. От взгляда Минхо не ускользает, как часто тот смотрит на второго с беспокойством. И именно он (Хёнджин назвал его Феликсом?) раздражает Минхо не на шутку.       Парнишка настолько медлит, и его руки так трясутся, словно его заставили раздеваться как минимум для чего-то непристойного. При хорошем раскладе Минхо бы, может, не торопил его и не давил, как сейчас, но его нервы предельно натянуты.       — Быстрее! Тебе есть, что скрывать? Шевелись!       — Эй, ты можешь полегче? Он боится, — голос подаёт более взрослый, собранный парень.       Он следит за Минхо и Хёнджином так же внимательно, как и те за ними, и источает угрозу, но, похоже, хочет только защищаться.       — Или твоя вежливость подохла вместе со всем городом, если она была? Мы всё-таки люди.       У Минхо дёргается бровь от этого замечания. Взгляд мрачнеет. Он раздражён. По правде говоря, он ужасно напуган тем, что это по его вине два незнакомца стоят сейчас у них с Хёнджином на пороге, беспрепятственно проникнув прямо в дом.       Он не закрыл дверь.       Он забыл. Расслабился, потерял бдительность, просто, чёрт возьми, позволил себе на секунду забыть, что они нихрена не в безопасности. Что ночью смертельно опасно и днём смертельно опасно. И Хёнджин, из-за которого он впал в эти наивные, приятные грёзы, может умереть по его вине.       Минхо злится так сильно, что под скулами проступают желваки.       — Вы ворвались в мой дом посреди ночи. Чего ты хочешь? Тёплого приёма? Мне вас чаем, может, угостить? Если твой дружок не снимет с себя вещи, чтобы я осмотрел его, я в лучшем случае выставлю вас за дверь. Так что закрой свой рот и поторопи его сам.       Только после этого процесс движется как-то быстрее. От Хёнджина, нервно мечущего сзади, исходят волны напряжённого, застывшего ожидания. Минхо чувствует их спиной, твёрдо сжимая в руке пистолет, всё ещё нацеленный на двух переглядывающихся парней. Как хищник, он ловит каждый их взгляд и не собирается пропустить мимо ни одно подозрительное движение. Каждая царапина, каждый синяк на их телах стоят его внимания, а потом…       Минхо подозрительно прищуривается, хмурится и немного опускает руку, открывая вид на своё лицо. Лицо, полное решимости и уверенной готовности убить. На плече младшего парня странный след, и этого достаточно, чтобы Минхо пережил упрёки, обиду и обвинения Хёнджина в случае чего. Так рисковать нельзя.       — Что у тебя на плече?       — Это просто царапина!       Паника на чужом лице отображается ярко, вот-вот готовая вырваться наружу. Глаза полные страха, смотрят на него с немой просьбой и заметавшимся в ужасе ожиданием.       Минхо знает, что чувствуют эти люди. Он видит, как старший решительно закрывает собой мальчишку, и будто сам смотрит в зеркало.       У Минхо за спиной — Хёнджин.       Несколько мгновений тишины звенят от свинцового напряжения, сковавшего каждого из четырёх.       — Просто уходите.       Хёнджин некстати мгновенно цепляется за его руку. Возражает и заглядывает в глаза.       Поперёк горла у него стоит удушливый ком, сотканный из волнения, но разве можно выгнать их? Выставить за дверь в безлунную ночь, чтобы утром они обнаружили своих полуночных гостей в роли мёртвых соседей, которых позже им самим придётся уничтожить по пути на очередную вылазку. Хёнджина тошнит от страха и отчаянного сопротивления этой идее.       Он делает шаг в сторону Феликса, но Минхо больно хватает его за локоть и дёргает назад, а после долго и молчаливо смотрит в глаза, ожидая встретить понимание своих следующих слов.       — Неужели я неясно выразился в первый раз? Ты должен оставаться здесь, Хёнджин. Прямо здесь, где стоишь. А они уйдут.       Минхо злится и не скрывает этого. Злится на беспечность и эмоциональность младшего и в этот раз не готов прощать тому его упрямство.       — Хён… — Хёнджин понижает голос почти до шёпота, стараясь оставить сказанное только между ними. Он смотрит только Минхо в глаза, не отводя взгляда, старается выразить, как может, что понимает его и благодарен ему, но и ищет его понимания. — Пожалуйста. Мы не должны выгонять их. Минхо, пожалуйста. Ты спас мне жизнь и не выставил на улицу, только поэтому я жив. Я знаю Феликса, мы учились вместе… Я очень хочу помочь. Прошу, пусть они хотя бы переночуют. Мы можем ещё раз убедиться, что они не представляют опасности.       Молчание кажется таким долгим, что когда Минхо, моргнув, разрывает с ним зрительный контакт и отпускает его руку, Хёнджин встревоженно подаётся за ним следом, отвернувшимся к застывшим беглецам.       По-прежнему держа палец на спусковом крючке, рука уводит пистолет в сторону коренастого, хмурого парня. Первичной угрозой точно будет он, если кинется защищать своего спутника. А в случае чего он точно кинется, в этом Минхо даже не сомневается.       Он не собирается вредить. Хёнджин заронил в него слабый голос милосердия, заставляющий стиснуть зубы теперь, когда он подходит ближе и осматривает подозрительную царапину на плече младшего парнишки. Подхватывает под руку и выводит чуть ближе под лампу, пока не убеждается, что повреждение довольно старое, схватившееся корочкой и нормально заживающее.       — Всё оружие, которое у вас есть, бросайте в сторону. В ваших интересах со мной не спорить.       Тот, что постарше, помедлив, кивает Феликсу, слишком уж напуганному, чтобы быстро принять самостоятельное решение. Пара ножей катятся по полу. Слабовато.       Впрочем, у Хёнджина когда-то тоже был только хлипкий кухонный нож.       — Вы можете остаться до утра. Потом уйдёте.       Бросив взгляд на Хвана, Минхо ставит пистолет на предохранитель и кладёт в карман. Молчаливое разрешение действует на младшего отрезвляюще — отмерев, он коротко кивает и кидается суетиться над незнакомцами словно сестра милосердия над ранеными.       Феликс ошеломлённо бормочет его имя, на мгновение исчезнув почти полностью в его порывистых объятиях. У Хёнджина дрожат руки, и внутри что-то тоже дрожит. Феликс правда живой и настоящий, такой, каким он его помнит и знает — хороший знакомый из класса на год младше, с которым ходили на футбол и обедали вместе.       — Всё хорошо, всё хорошо.       Хёнджин гладит его по плечу, отстранившись, и глядит на его спутника, который вроде взрослее на несколько лет.       — Спасибо. Обещаю, мы вам не помешаем, — тот протягивает ладонь, и она наощупь тёплая, твёрдая и уверенная, когда Хёнджин пожимает её. — Меня зовут Со Чанбин.       Какое счастье, оказывается, встретить ещё других здоровых, живых людей, которым искренне можно ответить:       — Рад познакомиться.       Хёнджин даже улыбается, но очень неуклюже, чувствуя холодный, пристальный взгляд Минхо, сопровождающий каждое движение в тесной гостиной, переходящей в кухню.       Минхо не плохой, не злой, Хёнджин понимает это — он тот, в ком есть достаточно жестокости, чтобы они могли выжить и защититься.       — Я дам вам поесть.       Феликс прикрывается грязной футболкой, медля, чтобы надеть обратно, и заторможено глядит на кусок потрёпанной ткани. Чанбин накидывает ему на плечи свою куртку, тоже полуодетый.       Кажется, Минхо шевелится, подвинувшись с сомнением в сторону лестницы, и Хёнджин благодарно подхватывает его взгляд, после поспешно добавив:       — Кое-какая одежда тоже есть.       Конечно, Минхо по-своему прав, и именно из-за его принципов и твёрдости характера Хёнджин ещё дышит. Благодаря ему он стоит здесь, оспорив его решение и веря (и в глубине души молясь), что это действительно не доставит им никаких проблем.       Если бы только знать наперёд, но ни будущего, ни прошлого не существует — есть только этот единственный миг настоящего, в который надо поступить правильно.