Limbo

      Остаток ночи удивительно тихий — ни звука не доносится со двора и из-за ворот, только от редких порывов холодного ветра едва слышно шелестят кроны деревьев. Под крышей дома тоже воцаряется тишина, но, похоже, до самого рассвета плохо спится всем.       Минхо лежит, невидяще глядя в чернильного цвета потолок, сереющий по мере того, как за окном начинает светать. Он прислушивается к тихому дыханию Хёнджина рядом и думает о том, что произошло. Беспокоит абсолютно всё: от незапертой по его вине двери до факта, что сейчас в их гостиной находятся чужие люди. В этом виноват он.       Конечно, не исключено, что даже если бы он закрыл дверь, Хёнджин, услышав человеческие крики, заставил бы его проверить двор, хуже того — сделал бы это сам. Но во всём произошедшем важнее было другое. Минхо совершенно забылся, и эта его оплошность теперь стоила им покоя.       Над ними нависла угроза, и её присутствие он ощущает каждой клеткой своей кожи, она отзывается в нём мурашками по затылку и теснится в напряжённо стучащем сердце. Заряженный пистолет лежит под подушкой, и Минхо готов применить его в любой момент.       А больше всего приводит в отчаяние его зависимость от мнения Хёнджина, его слабость перед ним. Если бы в их дом пожаловали люди несколько месяцев назад, он бы даже не взглянул в глаза Хвана в поисках его суждений на этот счёт. Он бы принял решение самостоятельно, выставил бы их за дверь и простил себе, если бы Хёнджин позже возненавидел его. Минхо бы это сделал, думая об их безопасности. Не ощущая никакого беспокойства по поводу чужих чувств.       Так было бы раньше, но сейчас он ищет его одобрения и поддаётся чужим эмоциям, спрашивает мнения у того, кто живёт зовом сердца и отдаётся порывам своих чувств, а не руководствуется холодным разумом и чётким расчётом. Хёнджин руководит им, хотя ни один из них не осознаёт этого в полной мере.       И это раздражает Минхо. Раздражает, потому что ему страшно, когда он смотрит вглубь себя и видит, что готов беспрекословно положить свою жизнь к его ногам, лишь бы оградить от любой боли и опасности этого мира.       Да, Минхо практически не смыкает глаз. Хёнджин знает это, потому что лежит рядом, и в его мыслях теснится так много всего, что уснуть не получается ни через час, ни через два.       Незнакомцы есть незнакомцы, пусть они трижды убедились, что те не собираются причинять никакого вреда. Кажется, Минхо именно это и тревожит, от него исходит энергия какого-то хмурого ожидания, будто он, даже лёжа в постели, бдительно дежурит, вслушиваясь сквозь стены в то, что происходит внизу.       Но там спокойно и не слышно ни звука.       Хёнджин не боится нежданных гостей. Он даже немного дремлет, и на краю сознания теплится совсем свежее воспоминание, оставившее смущённую дымку где-то на сердце. Он принёс Чанбину и Феликсу пару подушек и пледов, помог разложить диван в гостиной и предложил кое-что из одежды, чем они с Минхо могли поделиться. Когда он уходил, обрывок чужого разговора достиг его ушей, и он обернулся у лестницы, незамеченный в темноте.       Феликс всегда был миниатюрного телосложения, но рядом с Чанбином он казался совсем хрупким. Натянув на себя худи, которое и Хёнджину было чуть великовато, он спрятал в длинных рукавах ладони и забрался на диван, уткнувшись своему спутнику в объятия. Кажется, Чанбин погладил лохматую макушку и укрыл руками напряжённые плечи. Что Феликс пробормотал, пряча лицо на чужой груди, Хёнджин не услышал, но до его слуха донёсся мягкий тон, никак не вязавшийся с мрачноватым видом Чанбина.       — Поспи, всё будет в порядке. Здесь безопасно.        — Откуда ты знаешь? — на этот раз Феликса было слышно, он поднял лицо, и в темноте его силуэт выразил настороженную тревогу, которая с Хёнджином жила бок о бок как близкая подруга.       — Я позабочусь об этом.       Чанбин снова пригладил его волосы и обнял, вместе с ним умостившись на тесном диване под одним пледом. Кажется, он что-то ещё говорил Феликсу шёпотом, будто баюкая. Хёнджин почувствовал себя свидетелем чего-то личного, вроде бы, непримечательного, но интимного и, осознав, как можно тише поднялся наверх.       — Думаю, они... давно вместе, — немного замявшись, он поделился наблюдениями с Минхо, надеясь, что тот сам всё поймёт. — Я правда хорошо знаю Феликса, хён. От них не будет вреда.       У Минхо на это была своя точка зрения.       И всё же, лёжа без сна до восхода, он думает о том, как Хёнджина разбило бы осознание, что его старый друг оказался в лапах зомби, а тот был последним, кто его видел и мог помочь. Ненавязчивые, но просящие слова Хёнджина перед сном не дают ему покоя.       А у того на душе скребут кошки. Так странно впервые за несколько месяцев увидеть живых людей. Переломанное, со всех сторон покалеченное сознание отказывается даже верить собственной памяти, настойчиво разделив картину мира на «своих» и «чужих». В первую категорию для Хёнджина входит только Минхо, каким бы доброжелательным он не хотел быть к гостям. Тем не менее, для совести правда кажется мучительным выставить их из дома, когда поднимется день.       Хёнджин помнит, как страшно было провести первую ночь здесь, думая, что она будет единственной, и на утро за воротами его снова встретит смерть и заведёт с ним новую, бесконечную игру в прятки.       Минхо думает, что Чанбин и Феликс есть друг у друга, а значит справятся. Хёнджин не знает, как с этим поспорить, но почему-то хочется.       Разве не стоит людям держаться вместе?       Утро должно расставить всё по местам.       Минхо не ожидает, что, первым спустившись вниз, сразу столкнётся взглядом с глазами старшего из двух парней. Сонными, покрасневшими от усталости глазами, но ясно видящими и мгновенно вперившимися в каждый его шаг. Его спутник, напуганный вчера Минхо до первой седины в молодых волосах, ещё спит спокойным сном, свернувшись на диване под боком своего защитника.       Минхо замирает ненадолго у подножия лестницы и чувствует, как скукоживается обожжённое этой картиной сердце будто сухоцвет, брошенный в костёр. Всего пару минут назад он сам лежал в своей кровати точно так же, обняв Хёнджина за доверчиво расслабленные во сне плечи. Прислушиваясь к угрожающей тишине. Так, как, наверное, прислушивались и их гости, оказавшиеся настолько сильно похожими на них. Живые, стремящиеся защитить друг друга.       Лицо невольно принимает недружелюбное и хмурое выражение. Минхо отворачивается, чтобы уйти на кухню. Его не должно беспокоить то, насколько эти люди живые и как много имеют чувств и эмоций. Если думать о них, как о чём-то чужеродном, нереальном и непонятном, то будет значительно легче попрощаться с ними.       Он не лишён сострадания, совести и эмпатии, но ему просто необходимо не допускать этих чувств. Когда-то именно так он оставил Хёнджина рядом с собой и теперь должен защитить его — не кого-то другого. Не кого-то ещё.       Пусть в глубине души горько от мысли, что он выставит живых людей на улицу, отправит буквально на смерть. Минхо жаль, он бы хотел помочь, но он не может позволить себе эту слабость.       У всего этого будет слишком высокая цена. Цена, которую он не готов заплатить. Которая его уничтожит.       Чужие шаги прерывают напряжённую цепочку размышлений. Старший из двух парней останавливается в проёме арки. Минхо выключает плиту, на которой варил кофе. Никто из них не говорит ни слова, будто ожидая друг от друга угрозы в любую секунду. Помедлив, Минхо подвигает по столу горячую кружку, молча кивнув.       — Меня зовут Чанбин, а моего друга — Феликс.       Чужой голос тихий. Чанбин на мгновение оборачивается, взглянув на зашевелившегося на диване паренька. Минхо замирает с кружкой у рта. Укол раздражения остаётся неприятной пульсацией в груди, длящейся долго. Чем больше он знает об этих людях, тем больше сострадания испытывает. Они начинают обретать лица в его глазах, становятся личностями, по-настоящему живыми.       — Мне это не интересно.       Ему паршиво от собственной грубости, но он знает, что прав. Он, чёрт возьми, знает это. Ему не нравится эта ситуация от и до. Вопреки постоянной надежде на здравый смысл и логику, Минхо чувствует, как тучи над этим домом сгущаются, как что-то нависает над ними густым туманом, что-то подбирается к ним... И он не может предвидеть этого, не может предотвратить.       Но попытается.       Чанбин глядит волком вслед, когда Минхо пересекает гостиную, выглядывает в окно у двери, а затем выходит во двор.       Вскоре на маленькой кухне непривычно тесно. Проснувшийся Феликс зевает, сидя на высоком стуле как воробей на жёрдочке, Чанбин стоит у стола, поглядывая на быстро вернувшегося Минхо. Хёнджин, спустившись вниз и умывшись на скорую руку, варит кашу.       Все завтракают практически в тишине, слышен только перестук ложек. И будто бы одного только чуткого Хёнджина угнетает это молчание. Мельком взглянув на напряжённого Минхо, он переводит взгляд к Чанбину и прокашливается.       — Так... Куда вы пойдёте?       Хочется верить, что у них хотя бы есть цель. Совесть настойчиво давит и обгладывает всё внутри как голодный зверь.       Чанбин кладёт ложку в пустую тарелку.       — Мы направляемся в провинцию вблизи города. Там есть активная военная база, принимающая беженцев.       — Откуда ты знаешь? — Минхо спрашивает так неожиданно, что Феликс, сидящий рядом с ним, вздрагивает и таращится, прекратив есть.       — У меня была рация, улавливающая радиосигналы. Несколько раз мне удавалось настроиться на их частоту. Там много людей под защитой военных. Есть еда и лекарства. Я... потерял рацию несколько дней назад, когда мы с Феликсом спасались от толпы зомби в городе. Но я знаю, где это место. Путь неблизкий.       «У нас есть машина...»       Хёнджин не решается высказать вслух мелькнувшую мысль, глядя на задумчиво-хмурого Минхо. Не возникает сомнений, что тот тоже прекрасно знает, где это, но... Считал, что там никого нет так же, как и повсюду?       — О чём они говорили? Ты уверен, что там ещё ждут кого-то, кроме зомби?       — Уверен. В последний раз они говорили, что к ним дошёл какой-то человек и что-то о карантине для него. Связь обрывалась, я не понял до конца их разговор, но они его приняли.       Волнение Хёнджина нарастает в геометрической прогрессии, пока Минхо задаёт ещё несколько отрывистых вопросов, а Чанбин делится скудными знаниями и нечётким планом. Тревога липкая, как паутина. Хёнджин чувствует заинтересованность Минхо, но его так же придавливает чужими тяжёлыми сомнениями и невозможностью поговорить об этом с глазу на глаз.       Минхо опускает задумчивый взгляд на поверхность стола. Больше к своей тарелке он не притрагивается, нарушая собственное правило, что ни одна крошка еды не должна пропасть даром. Он не видит, как вопросительно смотрит на него Хёнджин, но не потому, что игнорирует из раздражения. Его утягивает в размышления одним рывком.       Зародившаяся мысль всё внутри погружает в хаос, всколыхнув волны запутанных чувств. Противоречивая, она отгораживает его от реальности на несколько долгих мгновений и обрушивает на плечи груз решения, которое ему предстоит обдумать и принять. Очень весомого решения.       — Останьтесь ещё на одну ночь. Пополните запасы из того, что у нас есть, и отдохните перед дорогой.       Голос звучит задумчиво и бесцветно. Взгляд цепляется за Хёнджина, и от внимания Минхо не ускользает отразившееся на его лице облегчение. Неудивительно, что Хёнджин ждал от него чего-то подобного. Не говорил ему об этом прямо, не упрашивал позволить гостям остаться, и Минхо не уверен, что стал бы, но он ощущал, как того разрывало от желания сделать это. На минуту думается, что все решения, которые Минхо сейчас принимает, — только ради Хёнджина.       Возможно, в этот странный для всех них час только от внимания Чанбина, молча глядящего на двух незнакомых и неблизких ему людей, не ускользает нечто истинное, которое они сами, похоже, плохо осознают.       Он заметил с самого утра необычайно тёплый взгляд Минхо, адресованный одному Хёнджину, когда тот спустился вниз и без слов коротко улыбнулся всем в комнате. Он увидел, как Минхо мимолётно касался его на кухне, вернувшись со двора, когда помогал ему с завтраком, проходил мимо или принимал что-то из его рук. Он видел, как Минхо в большей степени машинально стремился отгородить Хвана даже от безвредного, молчаливого Феликса. Видел и ощущал в этом что-то знакомое.       Чанбин не признает этого вслух, но Минхо ему импонирует. Его действия хоть и резкие и лишённые дружелюбия, а слова грубые, но это совершенно логично для Со. Он понимает, что руководит Минхо.       И понимает, почему в такой хмурой растерянности Минхо позволяет им остаться ещё на сутки.       В конце концов, когда разговор затухает и Феликс соскальзывает со стула на пол, посмотрев на Чанбина, Хёнджин выпрямляется на своём месте, ощутив болезненное, но и радостное дежавю от решения хёна. Он несколько раз кивает в ответ на просьбу Минхо показать гостям ванную и поспешно встаёт.       Сложно сказать, что заставляет Минхо изменить своё решение выставить незнакомых ему людей за порог. Минхо не лишён милосердия, Хёнджин знает это и останавливается на этой мысли. Может быть, хён хочет больше узнать о базе. Не исключено, что он много раз бывал там и работал. Захотел бы он отправиться туда снова?       От размышлений об этом не по себе так же, как от ещё двоих живых людей в доме. Словно безопасный мир, который они выстроили здесь — пусть условно безопасный — может упасть будто карточный домик от дуновения ветра не из-за мёртвых монстров, а из-за людей.       Хёнджин чувствует себя так, словно стал диковатым. Пожалуй, все они стали.       Утро тянется прохладой по полу, сквозняки проникают в приоткрытые окна, и босые ноги уже сильно мёрзнут. После завтрака Минхо разворачивает на столе жёлтую, почти выцветшую старую карту, и они с Чанбином склоняются над ней, обсуждая различные дороги вокруг города. Хёнджин ведёт Феликса в ванную, и, пока тот принимает душ, сидит в кресле, поджав под себя озябшие ноги.       Чанбин говорит гораздо больше, чем Минхо. Без лишнего энтузиазма и по делу — они чем-то похожи, возможно, даже очень, но сейчас Минхо особенно задумчив и холоден, будто что-то навалилось на него, и он прилагает все усилия, чтобы обдумать это и принять сложное решение. Хёнджин беспокоится — сильно — зная, что хотел бы разделить эту ношу, должен так и сделать, но пока что они не наедине, чтобы Минхо смог рассказать ему.       Он надеется, что Минхо расскажет.       Стоит дать ему время и пространство, Хёнджин уже понял это.       Он ведёт Феликса наверх, в свою комнату, улыбнувшись тому, что его друг после душа значительно повеселел и расслабился. Приятно видеть его — и всё ещё не верится.       У Хёнджина, на самом деле, так много вопросов.

***

      — Эта база находится в труднодоступном месте, и никто не планировал принимать в ней беженцев. Ограждённая зона вокруг неё начинается за километр до главного входа, и дорога лежит через лес, подальше от города, — Минхо замолкает на секунду, чтобы продолжить дальше с сомнением. — Может, именно поэтому ей удалось выстоять. Не думаю, что там много людей.       Подняв голову, Минхо обнаруживает, что Чанбин смотрит на него странно и недоверчиво. Он вопросительно кивает, вдруг не ощущая никакой вражды по отношению к Со. Больше нет смысла тратить энергию на негативные эмоции, когда приходится принимать настолько сложное решение.       — Откуда ты об этом знаешь?       — Я работал там.       — Ты военный?       Чанбин не скрывает удивления. Он быстро ловит себя на мысли, что теперь поведение старшего — а очевидно, что Минхо самый взрослый из всех четверых в доме — ещё более понятно. Издержки профессии.       Доверие к Минхо и всем его следующим словам, произнесённым со спокойным знанием дела, быстро и естественным образом возрастает. Чанбин снова склоняется над картой рядом с ним.       — Да, штурмовик. Смотри сюда. Если идти этой дорогой, то к воротам будет долгий путь. Ближе, если через посёлок. Может быть опаснее, но, по моему расчёту, эта дорога займет один день. Через лес — двое суток, зато это, скорее всего, безопаснее. Относительно. Мертвецов там будет меньше.       Минхо не задаётся вопросом, почему помогает с этим. Он не ощущает никакой корысти от выданной информации и не ожидает ничего в ответ за это. И так же не пытается таким образом скорее отправить Чанбина с Феликсом в путь. Напротив, теперь ясно, что им точно нужно больше времени, чтобы подготовиться к этой дороге.       Когда-то Минхо со своей семьёй тоже пытался добраться до военной базы, безопасного пристанища. У кого-то должен быть шанс, который станет удачным.       Когда они заканчивают, Минхо сворачивает карту, секунду медлит, а потом всё-таки протягивает её Чанбину. Вряд ли она ему когда-то понадобится.       Он уже похоронил себя в этом доме, ни разу, правда, не помыслив об этом. Вот почему услышанное так взволновало его и поколебало. Заставило тусклый луч странной надежды закрасться в сердце — что если пойти дальше, искать другого убежища, найти людей...       Это совершенно на него не похоже, но у Минхо уже давно нет никакого плана, никакой особенной цели. Он не планирует будущее, потому что будущего больше нет.       Правда что-то переворачивается внутри и встряхивает его, когда Чанбин принимает карту и задаёт простой логичный вопрос, который Минхо уже и сам себе задал.       — Почему бы вам тоже не пойти туда? Я знаю, это не моё дело, но... Как долго вы собираетесь быть здесь? Вы могли бы пойти с нами. Вместе безопаснее.       Минхо не знает, что ответить. Его руки бессмысленно переставляют предметы по столу: солонку, пустую кружку, коробок спичек. Пауза затягивается, и когда Чанбин, решив, что ответа он не получит, бросает тихое «ладно» и поворачивается к выходу из кухни, голос Минхо останавливает его.       — А почему вы так хотите попасть туда? Думаешь, это лучше, чем то, как мы с Хёнджином живём сейчас?       Минхо не злится, его взгляд просто уставший, но горящий чистым намерением прислушаться к чужим словам. Кажется, что Чанбин может помочь ему разобраться в несвойственных, до этого момента незнакомых чувствах. Может, ответит на вопрос, почему мысль о том, чтобы уйти отсюда, так странно защекотала в висках и показалась такой правильной.       — Там есть другие люди, защита, меньше риска умереть, и всё, чего ты вскоре не найдёшь в городе. Я бы не хотел рисковать Феликсом так, как ты рискуешь Хёнджином, когда вы добываете еду. Я ведь прав? Ваш дом кажется безопасным, но, тем не менее, мы смогли попасть сюда, и как знать, кто ещё может пожаловать к вам и чем всё это закончится. И когда, в конечном итоге, все станции выйдут из строя, и вы останетесь без воды и света, что ты будешь делать? Там есть шанс выжить и попробовать построить какое-то будущее. Конечно, есть риск умереть по дороге, но я готов к этому. Если у меня есть шанс спасти Феликса и себя, то нужно попробовать.       Минхо долго глядит, ничего не ответив. Почти физически больно от того, как в голове будто крутятся шестерёнки, дымятся от противоречивых мыслей. От справедливости чужих слов, и об этом всём он и сам думал в последнее время.       Чанбин не получает никакого ответа, только кивок. А затем Минхо покидает гостиную и медленно поднимается наверх.       Ему нужно увидеть Хёнджина.

***

      Спустя какое-то время Хёнджин сидит на кровати, глядя, как Феликс бродит по комнате и разглядывает мебель и разные вещи, любопытно прикасаясь ко всему. Сложно поверить, что они в последний раз виделись почти полгода назад. Кажется, это было в школьной столовой после тренировки по футболу. Феликс на ходу кусал яблоко, застёгивая рюкзак, и сказал, что спешит. Договорились встретиться на выходных и пойти погулять, но уже в пятницу Хёнджин потерял родителей, дом и целую жизнь.       Он рассеянно моргает, вынырнув из своих мыслей, когда Феликс обращается к нему, держа в руках альбом, открытый на первой странице. Укол смущения красит щёки розовым, Хёнджин подскакивает с кровати, но не спешит вырывать рисунок из чужих рук. Просто... Он никогда не думал, что кто-то увидит это.       На странице простым карандашом нарисованы два наброска — живые, очень реалистичные. Взглянувший со стороны, разбирающийся в живописи, назвал бы их удивительно точными, как будто изображённый человек сейчас шевельнётся и взглянет с белой глади листа.       Хёнджин нарисовал Минхо по памяти и глядя на ту фотографию, что забрал из квартиры. Оттеснил на бумаге его спокойные, сосредоточенные черты, запечатлев, как он протирает лезвие катаны, сидя на крыльце дома. И ещё изобразил его лёгкую улыбку — на этом рисунке только лицо Минхо и его удивительно живые глаза, мягко прищуренные до слабых морщинок в уголках век.       — Он тебе нравится? — Феликс всегда был немного бесцеремонным, но и удивительно чутким.       Хёнджин невольно округляет глаза.       — Эм, я... — голос слегка нелепо ломается.       — Я имею в виду, он довольно пугающий. Кажется грубым, — Феликс, к счастью, не смотрит на него, а разглядывает рисунок. — Не таким, как ты тут нарисовал.       Хёнджин немного нервно и облегчённо выдыхает смешок. Но его всё равно выдают покрасневшие щёки и взволнованно сжатые пальцы.       — Нет, на самом деле, хён — хороший человек. Знаешь, он не такой, просто... Он просто очень ответственный и ему пришлось многое пережить, поэтому он может показаться строгим. Но он не злой и не грубый. Он спас мне жизнь.       Его взгляд всё-таки сталкивается с глазами Феликса, пытливо улыбающимися ему в ответ. Краска новой волной бросается в лицо.       — Да ты влюблён в него, — Феликс откладывает альбом на стол и хихикает. — Да, Хван Хёнджин, ты просто по уши.       — Это не... Ликс, я просто... — Хёнджин закрывает на мгновение ладонями лицо, а потом тоже улыбается, подавляя волнительное смущение от абсолютно справедливых слов. Порхающие бабочки внутри никогда не позволят ему солгать или отрицать очевидное. — Ты совсем не изменился.       — Зато ты — ещё как!       С всегда присущей ему тактильностью Феликс протягивает руки и сжимает маленькими пальцами чужие плечи, немного отклонившись назад и рассматривая плавный рельеф мышц, выходящих из-под рукавов футболки. Тут тоже не поспоришь — тело стало гораздо сильнее, чем было в школе, даже несмотря на тренировки по футболу. Возможно, Хёнджин немного подрос, возмужал, изменились черты его лица. Отросли волосы. Он и правда во многом другой.       — Ты крутой, — Феликс улыбается, и от его улыбки тепло на душе, потому что она такая искренняя и простая. Как хорошо, что друг жив и здоров. — А Кёнсу?       Хёнджин замирает, ощутив, как эмоции будто слизало с лица холодной и горькой морской волной. Сердце тоже леденеет — а потом ноет и покрывается чёрной коркой вины. Помедлив, он только качает головой и опускает глаза. Феликс слабо сжимает его запястье, улыбка с его лица сползает совсем.       Это не оправдание перед другим и не самообман, просто Хёнджину хочется, чтобы кто-то это услышал и знал.       — Я его не забуду. Мне так жаль...       — Я знаю.       Хёнджин благодарен, потому что чувствует, что Феликс правда понимает. И ни за что не осудит.       — А мама с папой?       — Тоже.       — И мои... — Ликс спотыкается о слова и ненадолго замолкает. — Я встретил Чанбина в тот же день прямо на улице, выскочив из дома. Почти ничего не помню. Если бы он не схватил меня и не подгонял всю нашу дорогу, чтобы я бежал, я бы тоже там остался. Я всё время хочу вернуться домой...       Возможно, это Хёнджин первый подавляет всхлип, но Феликс — первый, кто, не сумев сдержаться, опускает голову и зажмуривает заслезившиеся глаза. Просто потому, что они рядом и они знают друг друга, сожаления будто разрывают установленную плотину и выплёскиваются наружу с беспощадной силой.       Феликс знакомо пахнет — как погибшее детство, и Хёнджин ему тоже кажется частью навсегда утерянного мира, и потому они, обнявшись, плачут как дети, почти навзрыд, уцепившись друг за друга посреди комнаты и утирая слёзы о подставленное друг другу плечо. Каждый оплакивает родителей, свой покинутый дом, школу, из которой хотелось поскорее выпуститься, чтобы повзрослеть, но которая теперь вспоминается как что-то, по чему ужасно скучаешь. Каждый плачет по времени, проведённому вместе и порознь, с другими друзьями, и каждый бы отдал всё, чтобы проснуться утром и понять, что всё это было просто мучительно длинным страшным сном.       Чьей-то выдумкой.       Слишком много сожалений и неизбывной тоски для таких молодых сердец. Для любого.       — Я тоже никого из них всех никогда не забуду, — Феликс хрипло бормочет, его заплаканное лицо теперь тоже красное. Он вытирает нос длинным рукавом толстовки и моргает мокрыми ресницами.       И Хёнджин искренне повторяет за ним:       — Я знаю.

***

      Минхо останавливается у двери, услышав приглушённые голоса. Беспокоить не хочется. Всё-таки, Хёнджина с Феликсом связывает довольно тесная общая история, и, похоже, им есть, чем поделиться друг с другом.       Постояв в задумчивости какое-то время, Минхо мается желанием поговорить с Хёнджином прямо сейчас, но всё же уходит и спускается в гараж. Пусть лучше это будет взвешенный разговор, чем неоформленные личные сомнения.       Большой беспорядок ничем не напоминает о недавней уборке здесь. Кажется, будто сколько не разгребай в гараже всякий хлам, он заново вырастает, как пыль, сам собой. Что ж, отличная возможность отвлечь себя. Минхо даёт себе возможность навести порядок в собственной голове, занявшись делами в одиночестве.       Чанбин совершенно прав во всём сказанном. Это не значит, что Минхо прямо сейчас собирается взять вещи и отправиться к базе, но… Это звучит как неоформленный, сырой план, который может стать рабочим. Такое решение он бы не принял, не поговорив с Хёнджином, но и не может обсудить это с ним, пока сам не решит, к какому варианту больше склоняется.       Минхо проводит часы, мысленно прокручивая ситуацию и возможные исходы во всех направлениях. С одной стороны, решение кажется очевидным, но с другой — сомнения, риск, ответственность, страх... Всё это гнётом придавливает к земле. Он всё ещё тоже живой человек, недостаточно сильный, чтобы вынести на плечах вес всего мира. А почему-то именно так это и ощущается.       Минхо возвращается в дом только когда на улице совсем темнеет. Они с Хёнджином сталкиваются в дверном проёме спальни, и тот глядит на него обеспокоенными глазами, неуверенно взяв за руку.       — Всё нормально, хён?       У Хёнджина тёплые руки, живой взгляд и выразительный голос. Минхо легко сжимает его ладонь, неожиданно ощутив, как клубившиеся весь день сомнения, пожирающие его изнутри, словно едкая кислота, разом растворяются и исчезают. Окончательное решение приходит в эту же секунду само, как по щелчку пальцев, потому что оно действительно всё это время было на поверхности.       Вот оно, перед ним — от волнения заламывает пальцы и вглядывается в его лицо в попытке угадать эмоции.       Он протягивает руку к лицу Хёнджина, ласково убирает за ухо прядь волос, выпавшую из хвоста, и улыбается ему. Не широко, а слегка — скорее ободряюще, но вполне искренне.       — Всё хорошо, Джинни. Скажи нашим гостям, что они могут оставаться здесь дольше. Пока не решат, что готовы к дороге. Нам с тобой тоже нужно будет хорошо подготовиться.       Он не дожидается ответа, целует Хёнджина в лоб, не замечает, как оставляет на его щеке чёрный след от мазута, и уходит в ванную. Чуть позже они подробно обо всём этом поговорят, чтобы убедиться вместе в принятом решении.       Чанбин прав — если есть шанс, стоит попробовать. Может, ещё раз спасти Хёнджину жизнь, чтобы он прожил её немного более счастливой и полной.