Limbo

      Время давит на Минхо неподъёмной тяжестью.       В течение их сборов дни проходили то незаметно, и ему даже не удавалось запомнить, что он делал, то тянулись так долго, что он терялся в ощущении мира вокруг себя. И понимал, почему теперь время стало для него таким абстрактным и непостоянным.       Он нервничал и слишком беспокоился о правильности своего решения. Суетился, вечно дорабатывал план действий, собирал их с Хёнджином вещи в дорогу, проверяя всё по нескольку раз, и готовил оружие. Иногда ему казалось, что от большого количества мыслей его охватывает паника. Сомнения раз за разом настигали его, упёрто грызли мозг и заставляли снова и снова прокручивать в голове все доводы по поводу этой идеи.       Конечно, им стоит попробовать, и Минхо делал всё возможное, чтобы они с Хёнджином увидели безопасную базу.       Порой сомнения накаляли его так сильно, что он готов был дать заднюю, и тогда он искал Хёнджина, чтобы увидеть его глаза — всегда полные доверия, надежды и такого же испуганного волнения. А потом вспоминал слова Чанбина и убеждался, что делает всё правильно. Казалось, Хёнджин полностью верил каждому его решению и готов был отправиться за ним хоть на край света. Потому, несмотря на собственные переживания, страхи и тяжёлую ответственность, Минхо всё время уверял его, что всё будет хорошо и это решение изменит их жизнь в лучшую сторону.       Однако он не мог избавиться от чувства, что невольно лжёт, сам не подозревая об этом. Но хотелось верить, что в нём всего-навсего говорит тревожность.       С течением времени растёт напряжение, и Минхо замечает изменения во всем и во всех. В том числе и в себе. Несмотря на скованность от ожидания предстоящего путешествия, он пытался сблизиться с Феликсом и Чанбином. Общение с ними выстраивалось само собой. Он замечал, что Феликс по-прежнему держал дистанцию с ним, но уже не шарахался от каждого его движения и мог даже найти в себе смелость иногда обратиться с просьбой. С Чанбином же всё выходило даже легче, чем с Хёнджином когда-то. Казалось, что они говорили на одном языке. Со довольно быстро соображал, и ему не приходилось объяснять очевидные для Минхо вещи. Вместе они разрабатывали план действий, выбирали дороги и разделяли между собой самые сложные задачи по подготовке.       У них была одна цель, и сойтись во мнениях оказалось вовсе не сложно. Они оба стремились защитить тех, кто для них был важен.       Просто не стоит позволять себе много думать, кроме необходимых размышлений о пропитании, пути и безопасности.       Пора уходить.       У каждого в доме все мысли об этом, и каждый день посвящён подготовке — один за другим, пока не проходит неделя. Это похоже на переезд, да и, по сути, это он и есть: миграция туда, где безопаснее (наверное) и есть шанс улучшить свою жизнь. Только это так странно, потому что не кажется, что жизнь когда-нибудь станет лучше. Думать подобным образом как-то сюрреалистично.       Но Хёнджина волнует мысль об этом день и ночь, и он без конца раздумывает, бродя по дому из комнаты в комнату, из угла в угол. Его руки собирают вещи, упаковывают небольшую сумку со скромными пожитками, готовят еду, перебирают и чистят оружие, но разум где-то далеко, и он никак не может решить, по душе ли ему вся эта затея.       Минхо сказал, что военная база — хорошее место в такое время. Что добраться до неё будет хорошо, это многое изменит к лучшему и упростит, и не было никаких причин не доверять его точке зрения в этом вопросе. Хёнджин в основном чувствует волнение ожидания, представив, что у них будет возможность встретить других выживших людей — много — и заново почувствовать себя частью общества. Неочевидная, но острая потребность, которая мучает. Даже появление Феликса и Чанбина в их доме сделало его немного счастливее. Они принесли с собой пусть мимолётное, но исцеляющее ощущение компании, какой-то оживлённости и подвижности. Наедине с Минхо никогда не было одиноко или скучно, Хёнджин бы и не посмел на что-либо жаловаться, но его воодушевляли мысли об обществе. О том, что можно вернуть что-то как раньше.       Тем не менее, чем ближе их планируемый уход из этого дома, тем сильнее хочется скрыться в нём, как черепаха в панцире, запереть на замок ворота, закрыть ставни и дверь и погасить свет. Хочется отвести Минхо в комнату и укрыться, как одеялом, его объятиями. Никогда не отпускать его и не выпускать себя самого за порог, пусть там вокруг всё гниёт или горит — нет дела. Иногда по ночам, когда Хёнджин лежит рядом с ним, это непреодолимое желание становится паническим, тревожным. Кажется единственно правильным.       Им ведь так долго туда добираться. Так опасно.       Похоже, он так и не перерос до конца страх, делающий его таким слабым.       В конце концов, он злится на себя за эти чувства. Велит сам себе собраться и не доставлять проблем — Минхо тоже волнуется, тоже много думает и планирует. Как всегда на его плечах целая стратегия, которую он время от времени снова и снова обсуждает с Чанбином, предупреждает Феликса о том, что все они вчетвером должны действовать слажено. И просит Хёнджина помочь.       Хёнджин делает всё, что в его силах. Отвечает за всё, за что может, на что хватает опыта и умений. И ежедневно задыхается молчаливой тоской и усилившимся притяжением, как будто Минхо вот-вот уйдёт отсюда сам, оставив его, и эти дни — последние, когда можно на него посмотреть, прикоснуться, обнять.       Хёнджин мается и тревожится.       Минхо почти потерял с ним контакт. Все эти дни у них не было возможности оказаться наедине, за исключением ночи в одной кровати. Минхо так же было не до того, чтобы развивать их отношения и расширять собственные границы дозволенного. Они застряли где-то на начальном этапе и не двигались ни назад, ни вперед. Порой казалось, что пока так лучше. Они всё так же дарили быстрые поцелуи друг другу по утрам и обнимались засыпая. В их отношениях присутствовали трепетные прикосновения тайком и тёплые взгляды. Но больше ничего не менялось. Минхо это устраивало.       До тех пор, пока он не оступился.       За ужином обсуждают что-то весёлое, несмотря на всеобщее напряжение и сосредоточенность в эти дни. Феликс смеётся, приваливается боком к рядом сидящему Чанбину, и тот шутливо подтягивает его к себе, почти усадив на колени. Никого это не смущает — они дурачатся и не делают ничего, что могло бы возмутить, но от публичного проявления близости и проскользнувшей между ними доверительной нежности у Хёнджина дёргаются губы в печальной улыбке. Он украдкой косится на Минхо рядом, тактично опустившего глаза в тарелку, и замечает на его губах похожую слабую улыбку — сердце сжимается.       Нет ничего плохого в сентиментальности, когда где-то глубоко внутри неосознанно гложет страх потери.       Хёнджин тихо кладёт вилку и подсовывает руку под локоть Минхо. Придвигается немного ближе и касается подбородком его плеча, а виском щеки. Разговор притихает, и Феликс улыбается, посмотрев на них.       Минхо не ожидает прилива холодного жара от такого простого жеста. В одно мгновение его сердце трещит от нежности и бьётся в испуге. Две пары глаз уставились на них с сентиментальной улыбкой, и дискомфорт, который он неожиданно чувствует, накрывает с головой.       Он никогда не был сторонником публичных проявлений чувств, а тем более когда его всё ещё одолевало некоторое смущение даже наедине с Хёнджином. Чужой невинный жест заставляет ощутить ужасное неудобство, словно его интимные эмоции, которые он долго взращивал и оберегал, выставили без его согласия на всеобщее обозрение.       У Хёнджина холодеют пальцы от проскользнувшего молнией напряжения и оттого, как аккуратно, но слегка торопливо Минхо освобождает руку из его объятий. Как будто ему неловко и неприятно. Он надеется, что Хёнджин поймет его. Вспомнит, какую борьбу Минхо вёл буквально недавно сам с собой, и чего ему стоило принять такие новые для него чувства. Хёнджин поймёт, ведь кто, как не он, знает обо всём этом.       Но того от обиды не спасает даже скользнувшая по спине, словно извинившаяся, ладонь. Хёнджин выпрямляется, моргнув, и опускает глаза. Расстроенное непонимание и стыд сворачиваются в желудке ледяной змеёй, он чувствует себя слегка униженным перед посторонними наблюдателями, перед Феликсом, с которым поделился правдой о своих чувствах к Минхо.       Вовсе не чудится, что Минхо отвергает его, как когда-то, но, отверженный прямо сейчас, Хёнджин теряет всяческое настроение и поднимается из-за стола, не доев.       Как всегда, для обид и недопониманий не лучшее время, но ему казалось, что теперь-то между ними всё просто и очевидно.       Перед сном Хёнджин двигает подушку на край кровати и поворачивается к Минхо спиной. Голая шея над воротом футболки покрывается мурашками от мягкого поцелуя, тело обвивают тёплые руки, и хочется мгновенно отказаться от идеи дуться на хёна, но Хван всё равно упрямо выбирается из его объятий и вздыхает, укрываясь одеялом почти с головой.       Минхо не злится на него. Он расстроен, смотрит в полутьме на длинноволосый затылок и чувствует досаду. Что ж, в конечном итоге он сам виноват.       Но всё равно засыпает, так и оставшись к Хёнджину лицом, и надеется утром встретить его в своих объятиях. Жаль, этого не случается. Хёнджин выражает упрямство даже во сне, за ночь нечаянно сбросив подушку на пол и настойчиво ютясь на самом краю. Минхо накрывает одеялом его раскрытые плечи и спускается вниз, позволив поспать ещё немного.       Чуть позже утром во дворе Чанбин укладывается под капот машины и орудует там, проверяя, выдержит ли она весь запланированный путь, не подкинув сюрпризов. Феликс, сперва помогая ему, подавая инструменты и развлекая болтовнёй, позже присоединяется к плановой тренировке. Минхо особенно непреклонен и строг и даже для него не делает никаких поблажек — заставляет их с Хёнджином подраться в рукопашную, а потом безапелляционно интересуется, как это Феликс дожил до этого дня с такими жалкими навыками. На удивление, тот не обижается и просит дать ему ещё пару уроков, зато Хёнджин злится. И не находит толкового объяснения своим эмоциям. Просто Минхо... раздражает. Потому что задел его, и потому что Хёнджин хочет остаться с ним наедине, чтобы спросить об этом, и от этой мысли в теле скапливается знакомое напряжение.       Почему-то Феликс так удивлённо смотрит на них, когда Минхо даёт Хёнджину одну свою катану, и они вдвоём имитируют бой, похожий на настоящий. Лязг металла звенит в ушах до тех пор, пока тело не покрывается липким потом. Минхо хорошо научил его драться катанами. Никогда не говорил, с какой целью, ведь это оружие принадлежало только ему, но учил. И полностью был уверен в том, как Хёнджин использовал его. Его движения точные, плавные и лёгкие, а глаза пристально следят за каждым шагом противника. Он умудряется отбиваться от атак, предвидеть их, и Минхо даже не боится, что может его ранить. Он чувствует полную уверенность в готовности Хвана и его умениях.       Пускай их схватка заканчивается тем, что Хёнджин, не сумев блокировать режущий по диагонали удар, отскакивает назад, вскидывает руки в знак поражения и поднимает подбородок. Кадык дёргается, когда устремившееся к напряжённому горлу лезвие застывает в считанных сантиметрах. Это не переубеждает Минхо. Хёнджин всему научился, и от этой мысли он удовлетворённо кивает, долго посмотрев на него.       От взгляда Минхо и жарко, и холодно. Не улыбнувшись, тот опускает катану и объявляет, что тренировка закончена. Не ругает и не хвалит, ничего не говорит, хотя обычно даёт подробные комментарии. Хёнджин чувствует себя брошенным, плюхнувшись на крыльцо рядом с Феликсом, как только хён уходит в дом.       — Минхо-хён не любит меня, — он похож на надувшегося ежа, нахмуренный и рассерженный. Жалоба звучит по-детски, но он уверен, что прав.       Феликс косится скептически. Помолчав, задаёт странный вопрос.       — Ты замечал, что он относится к своим катанам, как будто они ему родные дети? Чистит, затачивает и печётся о них постоянно.       Хёнджин ещё сильнее хмурится, не понимая, к чему всё это.       — Да, ну и что?       — Мне кажется, нет ничего, что он не сделал бы для тебя и чем бы не поделился. Он готов тебе всё отдать. Я имею в виду, знаешь... Чанбин, конечно, тоже спас меня и помогал, но он долго не доверял мне, пока не убедился, что я точно не представляю опасности. Есть вещи, которые он всегда делит поровну между нами, есть такие, большую часть которых отдаёт мне, но есть и то, что он оставляет только себе. Свой любимый нож, например, он мне не хочет давать, он с ним вообще не расстаётся. Меня это не обижает, — Феликс с улыбкой жмёт плечами, и его глаза трогает бледный лукавый огонёк. — А для Минхо, похоже, оружие вообще невероятно важно, и он тебе дал одну из своих драгоценных катан. Это не единственное, что я заметил. Каждый выражает любовь по-своему, думаю, ты сам знаешь. Пойми его.       Чужая правота неприятно колет прямо в сердцевину совести. Лицо Хёнджина приобретает растерянный вид, обида на Минхо неожиданно испаряется вовсе, будто по щелчку пальцев, и он чувствует себя пристыжённым за собственные странные выводы и капризы. Феликс даже младше него, а, между тем, в чём-то мудрее.       Хёнджин тяжело вздыхает, осознавая свою глупость и напрасно нанесённую обиду самому Минхо, которую не заметил из-за дурацкой гордости.

***

      Утром они покинут этот дом, вероятно, уже навсегда. В дорогу всё готово.       От беспокойства не спится, в голове слишком много мыслей, в душе — эмоций, на сердце — тяжелый груз. Тускло горит ночник, который Минхо не выключил, ложась в постель. Хёнджин мнётся и всё же подкатывается к нему под бок, коснувшись его руки, и тихо просит:       — Хён, прости меня.       Ложась в постель, Минхо правда надеялся, что они забудут обо всём плохом, о недавних недомолвках, неприятных нервах и волнении. Он смотрит в записи в блокноте на прикроватной тумбочке и пытается вспомнить, точно ли всё из списка они выполнили. По плечу ползут мурашки, когда Хёнджин осторожно прижимается к нему. Хмурая морщина между бровей мгновенно разглаживается, а внутри растекается облегчение. Он не медлит, чтобы повернуться.       Ладонь Минхо расслаблена и не сопротивляется тому, чтобы Хёнджин переплёл их пальцы. Тёплая и знакомая. Тот обнимает его поперёк груди другой рукой.       — Я немного расстроился, ну, за ужином... Но я понимаю тебя, правда. Всё в порядке. Мне жаль, что я подумал только о своих чувствах, а о твоих — нет. Я понял, что ты не имел в виду ничего плохого.       В грудной клетке что-то тает и растекается теплом, когда Минхо поворачивается на бок, к нему лицом, и обнимает. Хёнджин не выдерживает долго его взгляда, полного нежности, зарывается носом в изгиб его шеи, вдыхает запах нагретого постелью тела, прижимается и прижимает к себе обеими руками.       В такие моменты внутри него будто живёт щенок, принимающийся скулить и толкаться маленькими лапами в грудь, чтобы быть ближе, ближе, ещё ближе к Минхо. Или всё это просто его сердце.       Минхо не уверен, какие слова будут уместны. Он всегда так плох в выражении всего, что чувствует. Всего этого огромного количества эмоций рядом с Хёнджином, такого изобилия, которого он, казалось, не испытывал никогда за всю жизнь. Он просто шепчет коротко, коснувшись губами волос:       — Ничего. Всё хорошо. И ты прости.       Хёнджин поднимает лицо, оставляет на подбородке мимолётное прикосновение губ. Минхо немного колется, но это совсем не отталкивает. Поцелуй выходит ласковым и медленным — они оба его инициируют, потянувшись друг другу навстречу. Хёнджин прикрывает глаза, когда на щеку ложится ладонь и скользит пальцами в его волосы.       Целовать Минхо никогда не станет чем-то привычным и простым. Они уже сбились со счёта своим поцелуям с тех пор, как прогремела первая осенняя гроза, но, если задуматься, каждый можно воскресить в памяти досконально — каждый нежный и долгий, нетерпеливый и быстрый, тягучий, глубокий, успокаивающий или с намёком на большее. Хёнджин помнит их все.       Минхо ни за что не признается вслух, но губы Хёнджина очень мягкие и всегда кажутся сладкими почему-то. Тот бы над ним хихикал, если бы он сказал, что они напоминают маршмеллоу. Раньше это была любимая сладость Минхо, а теперь он имеет к ней вечный доступ.       Что-то внутри просыпается и просится наружу, начинает скулить тем самым щенком с каждым новым, медленным движением их губ. Скользнувший в рот язык вызывает рой мурашек вниз по спине. Хёнджин выдыхает носом, обвивает руками чужую шею и целует в ответ, не открывая глаз, позволив привкусу отчаянного желания оседать на скользящих друг против друга губах.       Минхо сокращает любое расстояние между ними до минимума, мягко подталкивает Хёнджина лечь на спину и, скользнув ладонью по оголённой коже под футболкой, ощущает, как же тот горит. Возбуждение вспыхивает быстро — удивительно быстро, хотя это чувство уже почти привычное. Это ведь Хёнджин. Он всегда делал с Минхо то, что не удавалось никому другому.       Поцелуй между ними ненадолго обрывается с тяжелым вздохом. Минхо подхватывает взгляд разморено прикрытых глаз, и ему кажется, что они мерцают в темноте как звёзды. Наверное, ради этого он и собрался рискнуть всем, чтобы попробовать дать Хёнджину что-то большее, чем просто крыша над головой. Уже не страшно называть вещи своими именами. Он правда любит его.       Хёнджин тихо и глубоко вдыхает. Потребность в Минхо, никогда не уходящая, просто дремлющая, пробудившись, медленно наполняет тело вязкой сладостью. Он льнёт ближе всем телом и жмурится, не понимая, должен ли поддаться возбуждению или отогнать его. В голову забирается мысль, образ, которого он боится и жаждет... Но теперь больше всего мечтает о том, чтобы это сбылось. Потому что если вдруг у них больше не будет шанса...       Дрожащий выдох оседает между покрасневшими от поцелуев губами. Хёнджин прислоняется лбом ко лбу Минхо, соскальзывает ладонью по его груди, гладит плечо. Скулы наливаются жаром, чем больше он думает. Язык немеет от того, что он собирается сказать, но, уже придя к нему в голову, эта идея больше не покинет его, и он давно об этом думал...       А теперь почти что поздно, страх перед завтрашним днём подгоняет, отравляет сладкое желание привкусом пепла.       В тусклом свете ночника у Минхо очень тёмные глаза, но они сияют, и Хёнджин смотрит в них всё время, пока стыдливо и сбивчиво шепчет:       — Хён, я подумал... Мне хочется... Я хочу, чтобы мы дошли до конца. Чтобы сегодня мы, ну... сделали это до конца.       Он надеется, что Минхо понимает его, потому что он сгорает от неловкости, но ещё больше — от желания. Он надеется, что Минхо тоже хочет. Даже в темноте видно, как расширяются зрачки в глазах напротив.       Собственный взгляд Хёнджина даёт трещину, сквозь которую на секунду проглядывает всё сокрытое, но всем под крышей этого дома знакомое и понятное.       — Если мы умрём...       Сердце тоже даёт трещину оттого, как быстро Минхо прикрывает пальцами его губы, словно боится, что даже мысли могут сглазить их хрупкую удачу, а произнести такое вслух сродни проклятью.       Этого не случится. Минхо думает, что станет его ангелом-хранителем и сделает невозможное, чтобы Хёнджин добрался до базы невредимым. Даже если для этого нужно будет умереть, а потом воскреснуть.       Он тихонько шикает и ласково заправляет ему за ухо волосы, будто обещает, что так не будет, и Хёнджин верит, но всё же если завтра или через пару дней их больше не будет на земле, он хотел бы запомнить этот момент.       — Правда хочешь?       Глаза печёт, когда Минхо переспрашивает, и Хёнджин кивает и даже шепчет «пожалуйста». Они никогда не говорили об этом и, возможно, даже не видели в этом потребности. Всё просто случалось между ними и управлялось одними только чувствами. Озвучить точное согласие кажется чем-то очень важным, напряжённо особенным.       Дальше — только новые поцелуи, поцелуи, поцелуи: бережные, долгие, нежные, превращающиеся во всё более глубокие, разгорячённые, голодные. И кожа горит под чужими пальцами, дыхание сбивается, тело расслабляется, и больше не страшно, только немного нервно.       У Хёнджина этого никогда не было, чтобы полностью... Минхо первый. И он у Минхо — ох — тоже.       — Подожди, хён.       Даже в полутьме наверняка заметно, какой он красный, но распалённое возбуждение уже подгоняет и не даёт дороги назад, и Хёнджин сползает с кровати, чтобы порыться в комоде дрожащими руками и вернуться, застенчиво положив на одеяло небольшой тюбик со смазкой.       — Вот, я... Я взял на кассе в магазине, когда мы недавно ходили. Я не планировал, просто подумал, что вдруг пригодится, ну...       Он заламывает пальцы, а потом его глаза округляются, и он прижимает к губам ладонь, захихикав, когда Минхо тоже встаёт и не менее смущённо достаёт из своего рюкзака на полу похожий флакон. Кажется, в какой-то момент они даже думали одинаково.       Минхо запомнил, с какими горящими щеками брал эту бутылочку и воровато осматривался вокруг, не было ли кого рядом. Хотя кто его мог видеть... И ему было волнительно не потому, что он брал что-то запрещённое, как подросток, стесняющийся обратиться к аптекарю, а потому, что его вгоняли в краску мысли о подобном с Хёнджином. Но он хотел. Всё это пугало его в определённой степени, но желания увидеть таким Хёнджина под собой не отбивало.       Хёнджин почему-то так счастлив в этот момент, что смех распирает в груди. И они оба тихо смеются, заглушая звуки поцелуями и упав обратно на кровать. Минхо целует его с улыбкой на губах и наслаждается чужой. Ему бы хотелось видеть её каждый час, но он слизывает её с губ Хёнджина, заставив судорожно выдохнуть и выгнуться навстречу своим рукам.       Чужое тело крепкое, горячее и совершенно не похоже на женское, и Минхо с удивлением ловит себя на мысли, что оно нравится ему куда больше, чем самая красивая женская фигура из тех, что он видел. У Хёнджина невероятно мягкая кожа, и пальцы скользят по ней, как по бархату. Минхо преследует желание приклониться, прильнуть и прижаться к рукам Хёнджина, переживая постоянное впечатление от его красоты.       Он раздевает его совсем, осыпает прикосновениями и горящими отпечатками губ — Хёнджин почти научился не стесняться наготы, но хочет обнажить хёна тоже. Ладони обжигаются о его тело, такое великолепное в его глазах, что он так же стремится поцеловать его — везде, где может достать.       Они долго целуются и ласкают друг друга так, как уже научились — поцелуями, прикосновениями, беспокойными, голодными руками. Возможно, медлят и оттягивают момент, вдвоём волнуясь, и в конце концов Минхо первый, кто опускает Хёнджина спиной на постель. А тот всё кусает губы, потому что хорошо, жарко, приятно. Сейчас немного страшно, но всё равно хочется застонать и нельзя — через коридор спят Феликс с Чанбином, обосновавшиеся в его бывшей комнате.       Длинные пальцы напряжённо оборачивают запястье Минхо, как только в его ладони оседает густая смазка из тюбика. Он останавливается. Не кажется, что ему не хватит знания, но тревожит вероятность причинить боль.       — Хён, просто очень медленно, ладно? — Хёнджин взволнованно шепчет. — По очереди несколько...       Голова идёт кругом. И новые ощущения, когда Минхо прикасается к нему, осторожно гладит, распределяет смазку, а потом несмело проникает внутрь самым кончиком пальца, отключают рассудок. Хёнджин раскрывает губы в немом стоне, чувствуя всё сверх меры, потому что в новинку. Брови ломаются вверх оттого, как это, оказывается, приятно, когда ощущение становится глубже. Когда Минхо понимает, что всё в порядке. Когда легко гладит прямо изнутри и слегка скользит обратно и снова внутрь. Так — не больно, и Хёнджин не может удержаться от глухого короткого стона, тут же снова кусая губы.       Ему ужасно хорошо просто от мысли, что это Минхо гладит его так, касается его так, ласкает подобным образом. Что это он — первый, кто делает это. И, вероятно, последний, а лучше сказать — единственный, потому что Хёнджин всегда будет хотеть только его.       У Минхо тело покрывается густыми мурашками, а с губ соскальзывает стон, вовремя смешавшийся с шумным выдохом. Просто от ощущения того, какой Хёнджин горячий, как он буквально горит, плавно изогнувшись от приносимых чужими руками чувств, и слабо дрожит. Минхо низко наклоняется над ним, и он топит стон в поцелуе, потянувшись к хёну и крепко прижавшись к губам.       Растяжение начинает жечься, два пальца — много, но уже не страшно, потому что Минхо так осторожен с ним. И, кажется, всё делает правильно. Пусть и больно, и Хёнджин кусает его нечаянно, утыкается лбом в плечо и вжимает ногти в спину, жмурится и задерживает дыхание, но всё это проходит, растворяется, уступает место приятному онемению в бёдрах. Он не хочет совсем, чтобы это заканчивалось, пока Минхо целует его, пока так смотрит. Пока тоже хочет.       Хочется большего.       Пустота внутри ощущается так непривычно и неправильно, когда он растянут достаточно, чтобы Минхо ненадолго оставил его изнывающее тело. Хёнджин тихо хнычет от избытка чувств, держась пальцами за простыни, как за спасательный круг. Он весь взмок от напряжения, возбуждения, боли и удовольствия, облизывает сухие губы и смотрит пьяно, протянув к хёну руки, когда тот снова склоняется над ним. Пальцы путаются в чужих волосах на затылке. Минхо близко, так близко, что он чувствует его, и на ногах поджимаются пальцы от ожидания этого чувства внутри.       У Хёнджина дрожат ресницы и губы — слегка — когда он смотрит прямо в глаза и шепчет запыхавшимся шёпотом что-то из самой глубины сердца.       — Минхо, — никогда не звал его просто по имени, но сейчас это кажется таким правильным. — Никогда не бросай меня.       — Я клянусь... Клянусь, никогда не брошу.       Минхо не говорит сгоряча, поддавшись охватившим эмоциям. Он уверен. Он всё сделает, чтобы быть рядом всегда. Их губы смазано сталкиваются в поцелуе, словно они ставят печать завершённой сделки. Руки касаются горящей кожи, оставляя за собой клеймо глубоких чувств.       Минхо клянётся ещё раз, не успев поймать надломившийся стон. Хёнджин вытягивается под ним, напрягается от боли, и сжимается вокруг него мучительно тесно и до безумия хорошо. Замерев, Минхо шепчет на ухо что-то успокаивающее, тяжело дыша, сцеловывает с покусанных губ короткий всхлип. Ладони нежно гладят застывшие бёдра, проходятся лаской по животу. Влажный, сладкий воздух до краёв забивает лёгкие.       Он хотел бы остаться здесь навечно.       Поцелуи сплошь покрывают открытую шею — медленные, опаляющие дыханием. Минхо прижимает Хёнджина к себе и делает слабое движение.       И Хёнджин очень быстро теряется в целом шквале изменчивых ощущений: заполненности, боли, расплавляющейся и перетекающей, будто ртуть, в раскалённое удовольствие. Все его чувства и чувства Минхо живой материей дрожат между ними. Кажется, словно их можно потрогать.       Минхо бесконечно целует его, ласкает, прикасается и вдавливает собою в постель, убедившись, что боль проходит. Хёнджин и не подозревал, что когда так любишь, близость кажется такой безумной, жаркой, как самое настоящее пламя. Не существует ничего, кроме этих невозможных ощущений, от которых он хнычет и стонет, стараясь заглушить соскальзывающие с губ звуки в чужом плече.       И Минхо. Есть только Минхо, Минхо Минхо.       На бёдрах, животе, ногах клеймом остаются отпечатки его рук. Хёнджин на его плечах, спине и запястьях оставляет пятна от собственных пальцев. Жар пропитывает постель, воздух в комнате, наполняет лёгкие. Хёнджина раскидывает на простынях, всё под ними остаётся смятым, он отворачивает голову, подставив под жадные поцелуи шею и плечо, и давит глубокие, частые стоны в подушке, притянув ту к лицу. Пальцы стискивают наволочку до побеления костяшек.       Он вздрагивает, когда горячая ладонь отводит от лица его взмокшие, прилипшие ко лбу волосы, обвивает руками шею Минхо и закрывает глаза. Его тело сжимается, пульсирует, живот напрягается так сильно, что немного страшно от таких незнакомых чувств, но всё это мимолётно вспыхивает и меркнет, уступив место жару, охватившему сердце и всего его с ног до головы.       — Я люблю тебя, Хёнджин.       Ладонь подхватывает под затылок, и Минхо прижимает его к своим губам, не давая возможности ответить. Хёнджин когда-то поклялся — мысленно — теперь Минхо даёт свою клятву вслух, которую не нарушит. Даже если у жизни, смерти или кого-то ещё на них двоих другие планы — всё равно.       Хёнджин выдыхает с громким стоном, когда он отрывается от него, и Минхо уже безразлично, что подумают о них, о нём их соседи.       Хёнджину тоже.       Ему хорошо, так хорошо, что в очередной раз мира за окном не существует, а есть только он и Минхо, и эта комната, и этот миг.       В его воспоминаниях этот дом навсегда останется счастливым местом.