Limbo

      Похоже, солнце отвоёвывает у пасмурной осени последние светлые дни. И это утро — первое за многие, многие недели, когда хочется провести в постели ещё несколько минут, медленно просыпаясь и осознавая знакомую реальность.       Уже долгое время Хёнджин не бежит.       Кончик носа утыкается в тёплую шею, под шорох одеяла и расслабленный вздох руки обвивают горячее ото сна обнажённое тело, и Минхо тоже его обнимает и прижимается лицом к макушке. Его дыхание греет и щекочет волосы. Хёнджин невидно улыбается, закрыв глаза и щекой потершись о плечо. Он похож на котёнка. Ростом выше Минхо, но ютится под боком, уютно свернувшись, словно маленький зверёк. Минхо улыбается ему, убирает тёмную прядь волос с лица и оставляет поцелуй на кончике носа.       Хёнджин спал так крепко и так спокойно, что все волнения разом покинули его, и даже предстоящее путешествие — рискованное, опасное — перестало пугать его так сильно. Он больше не может думать об этом и много тревожиться — не после того, что Минхо сказал ему ночью. Эти слова затмили любой страх.       В конце концов, на секунду оторвавшись от его объятий, он розовеет щеками под его сонным улыбающимся взглядом и тянется обратно, чтобы бегло и быстро поцеловать и ещё раз обнять.       Прошлой ночью он стал в сотню раз богаче — обладателем бесценных сокровищ. Так это ощущается, когда немного шершавые пальцы гладят его по голой спине и ласково собирают мурашки с поясницы. Хёнджин покрывает разлёт ключиц Минхо мягкими отпечатками губ, жмурясь от плещущегося за рёбрами счастья.       Он сделает, что угодно, чтобы навсегда сохранить это чувство. Сохранить Минхо рядом. Самому быть рядом.       Что угодно.       И эти мысли больше не кажутся тяжёлыми и тревожными — просто спокойная, знающая уверенность.       От нежности к Хёнджину сердце трещит по швам. Сейчас Минхо мог жалеть только о том, что они не пришли к этому раньше. Жалеть о том, как много времени они потеряли и сколько таких утренних моментов упустили. Ему не хочется прямо сейчас думать об их путешествии, но эти мысли всё равно всплывают в голове. Будь у них такая возможность, они бы провели в постели целый день, обмениваясь сотнями поцелуев, прикосновений и взглядов. Но всё, что они сейчас могут, — это только подразнить друг друга короткой лаской, несколько мгновений плавясь от ощущения чужого тепла.       Минхо знает, что прошедшей ночью в нём что-то сломалось. Он больше не боялся быть тем, кто он есть. Не боялся показать свою любовь и того, что её увидят другие. Теперь ему хочется, чтобы его руки никогда не покидали чужую талию, а губы навечно прикипели к чужим губам, и пусть это видит весь мир.       Конечно, вряд ли всё разом изменилось в нём за одну ночь, но он точно знает, что всё это — больше не то, о чём он волнуется. Какая разница, что подумают их соседи, невольные свидетели? Страшнее всего только потерять Хёнджина. Поэтому он готов продать душу дьяволу, чтобы никогда не отпускать чужую руку.       Они выбираются из тёплой постели по очереди. Минхо первый, чтобы нагреть воду для всех и самому быстро принять душ. Нужно выгнать из гаража машину и пройтись повсюду, всё проверив, чтобы оставить дом в порядке и безопасности. Может, он ещё кому-то послужит укрытием, а может когда-то случится сюда вернуться.       Его раздражает тревога, всё-таки медленно омывающая тело вместе с прохладной водой в ванной. Нужно собраться, выкинуть из головы всё плохое и стать опорой не только для Хёнджина, но и для Чанбина с Феликсом. На нём, как самом старшем и опытном, лежит груз ответственности. Никто из них об этом не говорил, но Минхо знает, что на него надеются и негласно дают ему вести эту вылазку от первичного плана до самой реализации. Значит, он не может подвести — в том числе и себя.       Хёнджин ещё немного времени проводит лёжа, невидяще и мечтательно разглядывая потолок. Ему немного больно, когда, одевшись и приведя себя в порядок, он спускается по лестнице. И так приятно и тепло внутри, что постоянно тянет кусать улыбающиеся губы.       На плите закипает кофе и греется сковорода, чтобы соорудить кое-какой завтрак на всех. Тихо заставшие со спины объятия не заставляют вздрогнуть — он оборачивается и вкладывает беззвучный смех в настигший его поцелуй. Минхо слегка оттесняет его и прижимает к кухонной тумбе, заключив между опёршихся на неё рук, а Хёнджин прикасается ладонями к гладким после ванной щекам и прикрывает глаза. Кажется, они целуются долго, нежно и до одури сладко.       Каждый из них с сожалением понимает, что они упустили так много, и Минхо словно пытается всё это наверстать за одно утро. Невозможно отказать себе в том, чтобы целовать Хёнджина, ощутить вновь, как тот прижимается к нему и выдыхает горячий воздух в губы. Им обоим это жизненно необходимо.       У Хёнджина кружится голова, сбивается дыхание, а Минхо, в конце концов, одной рукой обвивает его за талию и прижимает к себе, вырвав из груди взбудораженный вздох, а другой тянется выключить убегающий кофе.       — А что на завтрак?       Сердце пропускает удар, и уши мгновенно загораются, различив сонные, но хитрые интонации в голосе Феликса, остановившегося на нижней ступени лестницы. Хёнджин опускает лицо, облизнув припухшие горячие губы, они с Минхо прижимаются друг к другу лбами, и внутри всё плавится от того, как хён глядит на него и тихо смеётся, загородив собой.       Возможность быть кем-то увиденным в такой момент щекочет нервы. Поцелуи с Хёнджином для Минхо — что-то интимное, личное, и показать их кому-то означает сообщить о серьёзности своих чувств.       Минхо его не стесняется. Совсем не стыдится, и Хёнджин его — тоже, поэтому, поначалу пристыжённо сжавшись, расправляет плечи и улыбается хёну в ответ. А потом смотрит на Феликса поверх чужого плеча, прокашливается и восклицает:       — Тебе — ничего! Ты плохо воспитанный, Ликс.       Тот спрыгивает с нижней ступеньки и принимается жалостливо ныть, пока следом за ним спускается собранный Чанбин.       — Бесчеловечно! Я из-за вас слишком поздно уснул, а проснулся рано, и вы опять здесь...       Хёнджин всё-таки краснеет помидоровым цветом и отворачивается к шипящей на сковороде еде. Чанбин, добро усмехнувшись, подталкивает Феликса в сторону ванной и ничего не говорит.       Завтракают в основном молча и быстро. Каждый, посерьёзнев, думает о своих обязанностях в предстоящем походе, давно подробно разъяснённых и спланированных. Путь неблизкий, время идёт, а осенние дни становятся всё короче — это значит, что необходимо поторопиться, чтобы успеть до темноты.       Главное, добраться. Главное, чтобы приняли.       Минхо заставляет себя забыть о горячей ночи и сладком утре. Ему нужно собраться, а остальное оставить на потом. Как раньше он делал это с мыслями о семье, отправляясь на опасное задание по работе.       За столом все молчат, и это очень помогает. Похоже, каждый занят размышлениями помимо еды. Это вселяет надежду на то, что все они отправятся в дорогу собранные не только физически, но и морально.       Перед отправкой Минхо проверяет дом. Он запирает двери на ключ, но оставляет его висеть на гвозде снаружи. Честно говоря, хочется сохранить этот дом не для кого-то ещё. Где-то внутри остаются сомнения, и он предполагает, что, возможно, они с Хёнджином ещё вернутся сюда.       Наверное, он думает об этом, потому что ему не удаётся отпустить это место. Здесь началась его новая история. Сначала он залечивал раны в одиночестве, искал смысл выжить и как-то двигаться дальше, а потом словно заново родился, когда в доме поселился Хёнджин. С тех пор это была уже их история. Здесь они вместе заново обретали жизнь, смысл, но всё ещё не будущее. Своё будущее они отправляются искать в неизвестности.       Хёнджин резинкой стягивает волосы на затылке, накидывает ветровку и туго зашнуровывает ботинки. Ножи: один в невысокое голенище, второй — в гартер на бедре, третий — симметрично на другое бедро. Благодаря Минхо теперь один всегда есть про запас.       Странно прощаться с этим домом, а от шага в неизвестность всё-таки не по себе. У него не было времени, чтобы проститься со своей детской комнатой, двором и переулком, где он провёл юность, но теперь есть несколько минут, чтобы подумать обо всём, что делало его страдающим, беспокойным, глупым, влюблённым, взрослеющим, счастливым прямо здесь. Живым. За считанные месяцы вместо годов.       Хёнджин с усилием отрывается от разглядывания фасада и ската крыши с покачивающимся на ветру флюгером в виде витой стрелы и отворачивается к машине. Феликс хлопает задней дверью, Чанбин стоит у ворот — в этот раз ему их открывать и запирать. Через лобовое стекло видно Минхо за рулём, тот тоже смотрит на дом, а потом Хёнджин перехватывает его взгляд, и тоскливый привкус теряет свою силу.       Ощущение дома он может взять с собой. Кто его спас, приютил, обучал и заставил стать сильным, и кто принял его и признал, что любит — за спиной остаются пускай знакомые и изученные, но всего лишь пустые комнаты.       Выезд не доставляет хлопот, в последнее время их улица значительно опустела. Чанбин закрывает ворота и вскоре садится на заднем сидении рядом с Феликсом. Так странно — в прошлый раз Хёнджин и Минхо уезжали вдвоём и вернулись, а теперь их в машине четверо, и они не планируют оказаться здесь снова.       Минхо напряжённо сжимает руль. Его лицо каменеет, когда машина начинает своё движение вдоль улицы, дальше от когда-то жилых домов. Тишина почти давящая, но заговорить долго никто не решается, будто это неуместно.       Он пару раз бросает взгляд на Хёнджина и думает, что, наверное, перед отправкой в путь им стоило поговорить. О чём — он не знает, но кажется, будто что-то сказать физически необходимо. Все эти дни подготовки они говорили и делали всё с мыслью о том, что это может быть последним шансом.       Длинное шоссе стрелой уходит к горизонту, на этот раз город не приближается, а остаётся позади дымящимися руинами и блестящими на солнце многоэтажками. Главную роль в пейзаже везде, куда хватает глаз, начинают играть поля.       Пусто и красиво. И пускай в пустоте ничего нет — Хёнджин всегда именно этого и боялся — он бы с удовольствием нарисовал повисшие над клонящейся на ветру травой густые белые облака, будто прибитые к картинно-синему небу.       Рвущаяся в приоткрытое окно прохлада растрёпывает ему волосы и играет с выпавшими из хвоста тонкими прядями над лицом. Феликс и Минхо заводят разговор.       — Так ты там работал, хён?       Минхо бросает взгляд в зеркало заднего вида. Феликс не кажется сильно заинтересованным, на самом деле. Скорее ему просто необходимо сейчас поговорить. Похоже, самому младшему из них сложнее всего — очевидно, как он нервничает и не знает, чем занять себя, чтобы только не думать о самых страшных вещах.       — Что-то вроде того.       — Это как?       — Я числился там в штате. Работал я по всему миру. Куда отправят — там и буду.       Какое-то время Феликс переваривает услышанное.       — А что вообще это за база такая?       Минхо глядит в зеркало ещё раз, прежде чем ответить.       — Военная.       Чанбин фыркает и с улыбкой косится на Феликса, надувшегося от неудовлетворённого любопытства.       — Какой смысл в секретах сейчас?       Ничего не получив в ответ, Ликс отворачивается к окну.       Нет никакой секретности в этом, но объяснять не хочется. Минхо не знает, что там сейчас, и как база функционирует в такое время. Да и издержки профессии не позволяют ему говорить слишком много. Такой он человек, и к такому привыкали близкие для него люди. Всё, что было тайной раньше, остаётся тайной и сейчас.       Они едут так долго, что Хёнджин дремлет, а когда просыпается, вид за окном снова плавно перетекает в жилую местность, но уже далёкую от мегаполиса. Спустя пару часов по бокам от шоссе вырастают редкие дома, превращающиеся постепенно в узкие улицы. Дорога тоже сужается и заворачивает через маленькую площадь, окружённую одноэтажными частными постройками. Поселение, за которым начинается военный городок и укреплённая, неприступная база.       При лучшем раскладе они могут быть там уже сегодня вечером, но Минхо не обманывает себя иллюзиями. Он надеется оказаться в конечной точке хотя бы к следующей ночи. Можно вести машину сутки напролёт, но, учитывая всю ситуацию вокруг, Минхо прекрасно понимает, что дорога легко может пойти не по плану.       Правда, подобного не предполагал никто.       Приходится немного сбавить ход. Пейзаж мгновенно испорчен; мелькает мысль, что всё-таки пустота не так страшна и сейчас была бы желанной. Хёнджин выпрямляется на сидении, глядя сквозь лобовое стекло.       Минхо ощущает нервозность, постаравшись её блокировать. Он хорошо помнит, что посёлок, через который предстоит проехать, небольшой, но население в нём всегда было достаточно густым. Это значит, что зомби тут могло оказаться слишком много просто из-за того, что разбегаться некуда. Составляя план, он надеялся на две вещи: на то, что военные зачистили эту территорию, лежащую у них чуть ли не под окнами, и на то, что машина сможет прорваться.       Она привлекает много внимания — ожидаемо, но здесь... Здесь, похоже, она собирает аншлаг. Будто улица набита мертвецами — они ковыляют и дёргано волочат ноги, появляясь из-за домов, из переулков, из дворов на звук работающего мотора.       Чанбин бормочет с заднего сидения, что всё нормально, пока они едут, но в его голосе проскальзывает тревожная неуверенность. Феликс подпрыгивает на своём месте от глухого удара по бамперу, Минхо матерится сквозь зубы и прибавляет скорости.       Нет, наверное, правда ничего страшного, пока машина движется, — зомби наталкиваются на неё и бестолково валятся в стороны. Хёнджин отшатывается от окна, скривившись от отвратного звука царапнувших стекло пальцев. Какое-то время они едут, пока джип упруго не подскакивает на подвернувшемся под колёса теле.       Минхо упорно давит газ, но вдоль узкой дороги всё больше и больше мертвецов бросаются на машину, цепляются за капот и двери и волочатся следом, разбивая о стёкла гнилые головы. Как будто осознавая свои действия, они хватаются за дверцы, колёса, зеркала гнилыми пальцами так крепко, что Минхо чудится, словно они вот-вот остановят джип, потянув тот на себя. Лобовое стекло покрывается не только следами чёрной крови и плоти, но и телами.       Всё происходит очень быстро. Одна рычащая тварь втыкается прямо в работающие дворники, Минхо выкручивает руль, и всех в салоне мотает из стороны в сторону под глухой вскрик ударившегося о боковую панель Чанбина.       У Хёнджина заходится сердце напуганным ритмом. В эту минуту он ещё верит, что сейчас они просто прорвутся, потому что машина кажется достаточно неуязвимой. Только бы ещё прибавить скорости. Он видит, как Минхо старается.       А ещё он видит, потрясённо распахнув глаза, как они копошатся подобно насекомым, муравьям в муравейнике — их так много, что не разобрать дороги, и от вида скрюченных рук, распахнутых грязных ртов и ввалившихся лиц к горлу подкатывает тошнота. Может быть, у страха глаза велики, но Хёнджину чудится, что их целый рой, а машина всё чаще и чаще подскакивает на ходу, давя колёсами мёртвые, мягкие тела. В ушах стоит вой и рёв, взгляд хаотично ловит в зеркале заднего вида смазанное отражение Феликса, в ужасе закрывшего голову руками.       — Хён, — голос звучит как не свой, когда Хёнджин протягивает руку и мимолётно касается напряжённого локтя Минхо. Ни он сам, ни Минхо не смотрят в сторону друг друга — глаза пристально, почти не моргая следят за разверзнувшимся морем мёртвой плоти за стеклом. — Хён, мы не прорвёмся.       Натянутая паника сквозит в голосе, но Хёнджин отчётливо понимает, что прав и что Минхо знает это.       Похоже, он пытается быть для него голосом здравого разума, пока Минхо упёрто старается двигаться вперёд и, кажется, даже умудряется потереть бок автомобиля о чей-то забор. Он знает, что Хёнджин говорит верно, но ещё знает, что выйти из машины сейчас почти равносильно самоубийству. Он не видел такой толпы даже в городе, и теперь результат их путешествия невозможно предугадать. Но другого выхода нет. Если они просто остановятся с целью переждать облаву, то безопасная на вид железная коробка станет для них гробом. Бороться снаружи легче, и это решение приходится вслух принять именно ему.       Минхо бросает быстрые, резкие указания всем: взять своё оружие, то, что необходимо, и приготовиться. Почти не удаётся разогнаться сильнее — они как будто продираются сквозь густую толщу воды, лезущие на машину твари закрывают обзор, колесо наталкивается на бордюр. Всех швыряет вперёд от потерянного управления, и всё, что Минхо может сделать, — это круто развернуться и впечататься в противоположное ограждение под визг шин.       У них есть секунда форы, чтобы выскочить в распахнутые двери, пока вокруг машины на краткий миг образуется пустое пространство размером с вытянутую руку. Хёнджин выпрыгивает на асфальт и тут же отталкивает от себя бросившегося в лоб зомби, вскидывает нож и вспарывает другому рычащее лицо.       Всё вокруг смазывается в кашу: вой, булькающие звуки, крики, лязг катан где-то по другую сторону машины. Сердце бешено качает кровь, наполнившуюся адреналином, в ушах поднимается звон. Хёнджин встрёпано озирается, не видя ничего кроме лезущих тварей, бьёт ножом, ногами, уворачивается и продирается сквозь гниль и льющуюся чёрную кровь, задыхаясь от вони. Где-то рядом удаётся сражаться и Феликсу, время от времени вскрикивающему от усилий, ещё живому.       Животный ужас поднимается изнутри ледяным холодом. От перенапряжения начинают болеть руки, без остановки расталкивающие, бьющие, убивающие норовящих впиться зубами мертвецов.       Он должен добраться до Минхо. Он должен быть там, где он нужен.       Минхо не позволяет себе задохнуться от ужаса, когда оказывается снаружи. Собирается с духом и силами, быстро заставляет себя отбросить лишние эмоции и выверенным движением выхватывает катану. В ушах стоит звенящий шум от какофонии звуков, издаваемых мертвецами. Он размахивается, не разбирая направления, потому что они повсюду, и рубит их так, словно косит траву.       А взгляд мечется, ища чёрную макушку Хёнджина, чтобы двинуться в его направлении. Нет ни секунды, чтобы что-то придумать или осмотреться по сторонам в поисках Феликса и Чанбина. Минхо понятия не имеет, где они.       С мигом взмокшего лба по вискам градом катится пот, каждый натянутый нерв вдруг вздрагивает и вибрирует от гулкого тугого звука выстрелов. Нет больше смысла бояться наделать лишнего шума — Чанбин отстреливает гнилые головы из пистолета, отданного ему Минхо, чтобы добраться к окружённому Феликсу.       Хёнджин отворачивается от них и с напряжённым рыком, сквозь который прорывается почти плачущее отчаяние, всаживает лезвие ножа в плечо выросшего на пути зомби, чтобы рвануть и распороть позеленевшую плоть. Мечущиеся глаза выуживают в гуще грязных рук и искажённых лиц блеск катан и яростного Минхо, почти не подпускающего к себе ни одного мертвеца. Он моментально замечает Хёнджина, и они движутся навстречу друг другу, в шаге протянув друг к другу руку, схватившись и повернувшись спина к спине.       На секунду Хёнджину плохо от подкатившего к самому горлу страха перед неизбежным, и в мыслях раскалённой добела молнией проскакивает то чуткое предчувствие, которое сопровождало его несколько дней до.       Они должны бежать. Они должны вырваться и бежать — вот что он думает, двумя подаренными кинжалами отбиваясь от лезущих голодных зомби, норовящих вцепиться в него и рвать на куски. Он чувствует Минхо позади, сражающегося со всей яростью, мастерством и силой. Смертоносного. Но смертного. И из горла вырывается гневный крик, с которым он раскраивает накрест живот сунувшегося к ним мертвеца. Ботинки скользят в лужах залившей асфальт чёрной крови.       Руки дрожат от напряжения, а на висках выступает пот. Минхо чувствует, как мышцы сковывает мелкая судорога от резко повторяющихся движений. Они все устают очень быстро, но волна мертвецов всё напирает — так, словно ей нет края, а они оказались в центре бушующего океана.       Минхо чувствует спиной чужое напряженное тело и наталкивается на него всем весом, молниеносно поняв, что Хёнджин устоит, когда две твари наседают на него. Без Хёнджина он погиб бы уже давно. Тот для него оказывается буквально опорой, позволив за несколько мгновений собрать все силы для удара. Минхо и сам рукой удерживает Хёнджина на месте, когда у того ноги поскальзываются в луже чёрной крови, не выдерживая невыносимого напряжения.       Сейчас они — один тандем, одна сила, которая легко может принести смерть всему миру. Вот как Минхо ощущает бой рядом с Хёнджином. Они непобедимы, пока стоят спина к спине.       Но он не хочет играть с судьбой и насмехаться над ней.       Проходит пять, десять минут или час, сердце бьётся в висках, в ушах звон от редких выстрелов, лязга металла, нечеловеческих звуков и собственного хрипящего дыхания. Они всё-таки бегут, увидев просвет, и, к счастью, Феликс и Чанбин поспевают следом.       Это ад на земле, раскрывшаяся преисподняя.       На бегу приходится отбиваться. Кого-то получается прикончить, а кого-то просто отбросить в сторону. Минхо кажется, что ноги сейчас не выдержат и он просто рухнет, однако выброс адреналина заставляет бежать его так, как он не бежал во время обстрелов на боевых заданиях. Лёгкие горят, но Минхо убеждает себя, что нестись так осталось недолго, и, кажется, даже кричит об этом им всем, бегущим вместе с ним. Он замечает дом впереди, сталкивается взглядом с Чанбином и, похоже, они думают об одном и том же. А потом он пытается найти глазами Хёнджина и с ужасом осознает, что рядом его нет.       Минхо почти падает от того, как резко тормозит, и не даёт себе ни единой секунды на передышку. Хаотично, испуганно оглянувшись, находит поодаль встрёпанный, отбивающийся от мертвецов силуэт, и тратит последние силы на то, чтобы броситься обратно без плана и трезвой мысли.       Хёнджину приходится остановиться и принять атаку, чтобы не сбили с ног. Упадёшь на землю — сразу умрёшь. Он только краткой вспышкой в поле зрения замечает, как его оставляют позади, не заметив, что он тормозит. Зомби оттесняют его к торчащему у дороги поломанному забору, и виной ли то, что он устал и его мышцы дрожат от напряжения, или поразительная резвость тварей — он чувствует, как не справляется. Руки делают всё по инерции, тело движется, хорошо наученное и приобретшее рефлексы, он дерётся и дерётся за свою жизнь, и ничего не может поделать с тем, что вскоре почти вплотную спиной жмётся к ободранному деревянному частоколу. От усилия из груди рвётся хрип.       Мёртвая голова слетает с плеч как когда-то, забрызгав его вонючей кровью, но в этот раз Минхо не возвышается над ним, хмуро разглядывая, а мгновенно загораживает собой и разрубает на части каждого монстра, рвано бросающегося на них. Тело от ужаса покрывается холодным, липким потом. У Минхо в голове красной сиреной воет только одно — вытащить отсюда Хёнджина.       Он что-то кричит ему, но Хёнджин не разбирает. Они опять дерутся вместе, в пылу драки только чудом отвоёвывая каждую минуту жизни. И Минхо оттесняет его и закрывает собой каждым движением, каждым новым взмахом катан.       Он не должен. В голове гремит набатом, что Минхо не должен.       Боль жгучая, как резкий импульс, горячей лавой прокатившийся по телу.       Дыхание застывает в глотке и ледяными иглами впивается прямо в лёгкие. Над сердцем рвётся аорта в ошмётки, и то падает вниз как камень; Хёнджин без единого звука раскрывает рот в шумным выдохом — нижняя губа дрожит. Болезненный крик Минхо обжигает его изнутри, прямо перед глазами брызжет алая кровь из-под сгнивших зубов, вгрызшихся чуть ниже локтя. Чужая рука, скованная судорогой, роняет катану на землю.       — Быстрее, сюда! Сюда!       Громкий окрик Чанбина в суматохе заставляет тело пошевелиться, Хёнджин делает всё машинально, оглушённый: хватает Минхо за плечо, неизвестно как они вытаскивают друг друга из окружения возле проклятого забора и бегут к машущему руками Со, отыскавшему укрытие. Феликс первым ныряет в случайный, но очевидно пустой дом, за ним вваливаются Хёнджин с Минхо, и Чанбин выпускает последние пару пуль в нежеланных гостей, влетев через порог и с грохотом захлопнув и заперев дверь. Глухие царапающие удары сотрясают её и окна.       У Хёнджина сводит побелевшие пальцы от силы, с которой он сжимает ткань куртки на плече Минхо. И сводит челюсть от до боли стиснутых зубов и одеревеневшего напряжения во всём теле, когда Минхо прикладывает усилие, чтобы вырваться из его рук, отшатнуться, сделать несколько стремительных, неустойчивых шагов прочь от них, застывших на пороге, вглубь небольшой гостиной и предостерегающе обернуться.       Виснет густая, удушливая тишина, которую можно резать ножом как кисель, не считая стучащих в окна мертвецов и тихо, но часто капающей на пол крови.       Хёнджин стынет ледяной, онемевшей статуей, сквозь резь в глазах неотрывно прикипев взглядом через всю комнату к расширившимся от ужаса зрачкам Минхо.       — О, чёрт... — шёпот Феликса тонет в прижавшейся к губам ладони. Чанбин почти мгновенно выступает вперёд и загораживает его рукой, вперив пристальный взгляд в изорванный рукав Минхо, залитый кровью, не скрывающий глубокого, почерневшего по краям следа человеческих зубов.       Вероятно, каждый в этот момент пытается осознать и лихорадочно принять какое-то решение.       Кроме одного из них.       Хёнджин делает стремительный шаг вперёд, и так же быстро, сорвавшись с места, Чанбин бросается к нему и перехватывает за локти, потащив назад, стараясь удержать его — брыкающегося, бьющегося, рвущегося к Минхо и закричавшего пронзительно сорвавшимся воплем.