Limbo

      Не слышно ничего поначалу, кроме стука сердца и шума крови в ушах. Плывущая перед глазами комната белеет.       Минхо сравнил бы себя с загнанным зверем. Напуганным, раненным, обречённым. Всё, что он чувствует, в хаосе, на подгибающихся ногах вырвавшись, отстранившись как можно дальше, — всё на грани. Та самая точка невозврата, когда пути назад нет. Ему казалось, что к смерти он готов уже очень давно, но вот она встретила его лицом к лицу и вцепилась в него зубами, и он осознал, что по-настоящему готов к ней не был.       Наверное, всё дело в Хёнджине. Сейчас думать об этом невозможно, физически больно. В голове, как заевшая пластинка, вращается данное ему обещание, и смотреть ему в глаза невыносимо.       Минхо крупно дрожит, мёртвой хваткой вцепившись в кровоточащий укус на руке, словно это может остановить кровотечение или спасти его от распространения вируса. Все мысли и чувства сбиваются в клубок и выжигают в груди дыру с дымящимися покалеченными краями. Вместо Хёнджина перед глазами только мутное пятно, но его плач и резкие, отчаянные движения отпечатываются на воспалённой сетчатке. Это больнее, чем осознание скорой смерти.       Отправляясь в путь этим утром, Минхо не хотел, чтобы это случилось с ними. И сколько бы раз он не представлял себе подобную вероятную сцену, в реальности она оказалась в миллионы раз страшнее. Отчаяние Хёнджина растерзало на ошмётки весь мир.       Минхо делает ещё пару шагов назад, сжавшись от разорвавшего комнату крика. В глазах закипают горячие слёзы. Он плохо понимает себя и пространство вокруг, зрение плывёт, но лицо Хёнджина, исказившееся от горя, правда остаётся под веками, чтобы навсегда остаться там, даже когда он уйдёт. Горящий во всю руку укус не болит так сильно, как сердце, которое рвётся на части. Голос срывается в хрип.       Минхо не чувствует себя собой, когда понимает, что задыхается от ужаса, накрывающего с головой, будто тяжёлая волна. Это он виноват. Каждый его шаг, каждое слово, все решения, которые принадлежали ему. Как могло всё, что он сделал, в конце концов обречь Хёнджина на то, от чего он когда-то его спасал?       В мечущихся мыслях роем клубится так много «если бы». Начиная от «если бы я запер тогда дверь…» и заканчивая «если бы я не отпускал его руку, пока мы бежали...». Внутри закипает ненависть. Как же он ненавидит сейчас себя за то, что происходит с Хёнджином, за свою нарушенную клятву и собственные глупые ошибки.       И страх. Въедливый, липкий, противный. Его Минхо тоже ненавидит. Кажется, будто он течёт по венам вместо крови, в висках пульсирует от него, а загнанный взгляд, как у животного, — полностью его следствие. Минхо, привыкший блокировать это чувство, справляться с ним, превращать его в неуязвимое преимущество, боится. Боится умирать, боится оставлять Хёнджина одного, боится стать причиной его смерти, боится той боли, что его ждёт, и до дрожи боится, что Хёнджин останется с ним, смиренно принимая собственный конец.       Минхо пятится и отступает к самой стене, но бежать больше некуда. Его губы дрожат от шока, когда Чанбин пытается оттащить Хёнджина назад, а Феликс суетливо бросается на подмогу. Смотреть кому-то из них в глаза невозможно. Он подвёл их всех. Подвёл Хёнджина, сделал ему больно, почти убил его.       — Прости...       Глухое дрожащее слово разбивается о срывающиеся, рыдающие крики, с которыми Хёнджин вырывается из сильной хватки Чанбина. Он рвётся, не замирая ни на секунду, изворачиваясь в напряжённых до боли руках, брыкается с неудержимой силой, с целью освободиться, задыхается и всем телом бросается к Минхо — так, что его бы не смогли остановить и стальные цепи, потому что ничего не имеет значения. Всё это невозможно и происходит не наяву. Ему просто нужно, чтобы Чанбин его отпустил, поэтому он бьёт его, толкает плечом, пинает, беспощадно врезается затылком в его лицо, вырывается из его разомкнувшихся от боли рук, споткнувшись о собственные ноги, упав, и кидается к Минхо ползком, по пути вставая и едва разбирая что-либо от слёз. Из горла перманентно рвётся хрипящий скулёж.       — Хёнджин! — Чанбин встревоженно зовёт, не решившись приблизиться следом, но Хёнджин не слушает и не видит, как Феликс зажимает обеими руками рот.       Так просто не может быть. Никогда. Потому что никто не может забрать Минхо, Минхо всегда будет рядом. Он ведь такой — образец надёжности. Минхо нельзя победить, потому что он самый сильный и дерётся лучше всех. Минхо не мог попасть в такую ситуацию, потому что он всегда всё продумывает наперёд, у него всегда есть план Б на каждый план Б, и он способен выбраться и из огня, и из воды невредимым. Минхо не может уйти, он всегда рядом. Он всегда был рядом, когда Хёнджину было страшно, одиноко, больно, пусто, и он вырастил в нём веру, что одиночество больше не наступит.       Он пообещал.       Минхо всегда держит слово.       — Хён, — Хёнджин хватается пальцами за его плечо, стиснув в кулаке ткань куртки. Шагает вперёд, потому что Минхо пятится и пытается увернуться от его рук.       — Хён. Хён, — Хёнджин дрожаще выдыхает сквозь громкий всхлип, умоляюще потянув на себя. — Нет. Нет, хён.       И как бы Минхо не боролся, Хёнджину хватает сил и питаемого болью упорства стиснуть его опустившиеся плечи, обвить руками и прижать к себе, вжать в себя, утопить лицо в его волосах и навзрыд, неразборчиво взмолиться, чтобы всё это было неправдой. Он хватается за него, как тонущий, вжимая беспокойные пальцы в спину, втягивает забитым носом запах, к которому привык, прикасается к взмокшей, горячей коже щекой, подбородком, губами.       Он никогда не надышится Минхо, потому что поверил вчера, что они всегда будут рядом. Он должен впитать в себя Минхо, он хочет отдать ему всё, что есть, заменить его кровь своей, если нужно. Если он может что-то — он должен, хочет сделать это, но до жути, до леденеющего сердца страшно опустить глаза и увидеть.       Внутри неумолимо нарастает паника, обжигающая гортань.       Они с Кёнсу тоже надеялись, что удастся вдвоём добраться до безопасного места.       Хёнджин зажмуривает глаза так сильно, что ноют глазные яблоки, и скулит от отчаяния, придавливающего к земле тоннами. Он был слабым и глупым, но теперь он вырос и научился драться, чтобы можно было не бежать и не терять, а сражаться за того, кого он любит. И всё равно проиграл.       Минхо упирается из последних сил, но ничего не выходит — Хёнджин окружает его руками, дёргает, тянет к себе, мелко задыхаясь. И отталкивать его не хочется, потому что пускай это будет последним желанием — почувствовать его близость.       Но это так опасно. И больно. Плечи опускаются, пальцы слабнут, и звон упавшей на пол катаны, которую он сжимал в раненой руке, пронизывает мозг и остаётся стоять в ушах.       Минхо цепляется в ответ за чужие запястья, тело, плечи, пытаясь проглотить удушливый ком в горле. Это в последний раз.       У него не получается смотреть на Хёнджина. Не выходит заставить себя увидеть, что отражается на его лице, когда Минхо ему сипло шепчет, сжав его запястье в ладони:       — Пожалуйста, уходи. Ты должен выжить. Понятно, Хёнджин? Слышишь? Иди.       Чудится, что Минхо начинает таять в его руках, что его тихий, дрожащий голос, в котором плещется страх, звучит отдалённо. Наверное, потому, что Хёнджин никогда не примет то, что он ему говорит.       Он мотает головой, безмолвно отрицая каждое сказанное слово, не понимая, как у Минхо хватает сил говорить такое. Не подозревая, что сил у него на это, в общем-то, нет. Его разбивает чужая дрожащая, умоляющая интонация, а смысл впивается в мозг острыми иглами. Хочется обхватить голову руками и кричать, но Хёнджин только всхлипывает и яростно мычит, всё хватаясь и хватаясь за Минхо, снова попытавшегося отстранить его от себя.       — Нет. Нет, я этого не сделаю, хён, нет. Я не пойду. Я никуда не пойду без тебя.       Лицо Минхо горит под ладонями, Хёнджин прикасается к нему, и на руках остаётся липкий, горячий пот. У Минхо лихорадочно блестят глаза — от слёз, но ещё как-то помутнённо, и внутри закипает по-прежнему не верящая боль, ломаными, рваными углами царапающая органы.       Хёнджин много раз думал о том, что один из них может умереть, но быть готовым к такому оказалось невозможно.       Среди счастливых дней смерть забывается и начинает казаться выдуманной.       Минхо отталкивает от себя, и Хёнджин сопротивляется, почти борясь с ним за право не отпускать. Всё твердит и твердит, что ни за что не уйдёт, подхваченный обезумевшим горем, хотя, кажется, Минхо пытается воззвать к его логике, глотая слёзы.       Но для него почти не существует никакого смысла — только звук чужого голоса, и он чувствует, как изнутри поднимается упрямое, решительное раздражение, насквозь пропитанное горячей болью. Она, как костёр, поднимается в нём и начинает полыхать злостью на весь этот проклятый мир.       Минхо вдруг толкает его в грудь особенно сильно и клеймит, будто пощёчиной, ядовитым, резким словом.       — Убирайся! Отвали от меня, Хёнджин, к чёртовой матери! Пошёл вон!       Пусть перед смертью у него отсохнет язык. Так сложно отпустить чужую ладонь, но он должен.       — Просто оставь меня уже в покое, неужели это так сложно? Всё, что мне нужно, это умереть без твоего ноющего присутствия! Меня тошнит от твоих слов и слёз... Хватит! Не будь идиотом. Просто убирайся и дай мне... Я не хочу тебя видеть здесь, я не хотел тебя и до этого, я... тебя не люблю. Ну! Пошёл!       Сломанный голос спотыкается о шумный всхлип сквозь стиснутые зубы. Минхо собирает все силы, чтобы толкнуть его в грудь и отвернуться на мгновение, зажмурив глаза. Лицо искажается до неузнаваемости.       Пускай Хёнджин лучше его возненавидит, но если это заставит его уйти, Минхо будет спокоен. Внутри всё рушится обломками крошащегося мира, который они построили на лежащих вокруг руинах.       Он готов умереть, чтобы Хёнджин продолжал дышать, теперь уже у него и выбора нет, но он был готов и раньше. Он всегда рисковал. Попытался дать ему что-то лучше и больше, чем жизнь в мёртвом городе.       Всё это было не ради того, чтобы однажды Хёнджин добровольно решил умереть рядом с ним.       На секунду оглушённый резкими, больными словами, Хёнджин разжимает пальцы и растерянно приоткрывает рот. Нижняя губа дрожит. Но он очень быстро сжимает губы в тонкую злую линию и снова мотает головой, упрямый и решительный до безумия. Ему не нужно для этого много времени. Слова Минхо хлещут, как жгучая крапива, режут по сердцу и провоцируют больше и больше боли, чтобы Хёнджин не выдержал и спас свою жизнь.       Он просто сразу же это разгадывает — и от этого правда больно, очень больно, но, похоже, на земле уже не существует ничего, что заставило бы его сделать шаг назад и повернуться спиной.       Вот почему он злится, когда смахивает слёзы резким жестом и выдыхает сломанным голосом, посмотрев Минхо в глаза:       — Это неправда. Не говори так. Не смей так говорить, ты так не думаешь, я знаю. Я знаю, хён!       С восклицанием он снова хватает Минхо за воротник его куртки, и тот почти мгновенно слабнет в его руках, опуская голову, хотя всё ещё упирается. Хёнджин не отличает его всхлип от своего, снова прижавшись к нему, зажмурив глаза и пробормотав севшим голосом:       — Ты так не думаешь...       Ноги подкашиваются, Минхо приваливается к нему всем телом, содрогнувшись от подавляемого рыдания. Шепчет бессчётные «прости», растирающие осколки сердца в пыль. Шепчет, замирает на несколько мгновений, напряжённый, тяжело дышащий. Для Хёнджина не существует мира, только расстояние единственного вздоха между ними.       Минхо тяжело кладёт ладонь на его взмокший затылок, прижимает к себе, глотает слабость и поверх плеча смотрит в глаза застывшему Чанбину.       — Забери его.       Чанбин закрывает глаза и сокрушённо опускает голову. Минхо был бы цел, оставаясь в том доме. У Хёнджина не разбилось бы сердце. Это он, Чанбин, заронил в них идею о переезде в другое место. Он и Феликс — теперь его гложет нестерпимая, беспощадная вина. Он должен сделать хоть что-нибудь.       Хёнджин не слышит ничего, поверхностно дыша и уткнувшись лбом в чужое твёрдое, ощутимо дрожащее плечо.       А потом кричит и загребает пальцами воздух, когда внезапным рывком сильные руки отдёргивают его от Минхо, схватив поперёк тела, и тащат назад. Он взбрыкивает, падает с ног и виснет в объятиях Чанбина, захлебнувшись — слёзы текут из глаз и из носа, через нижнюю губу перекатывается нить слюны.       В голове не укладывается, не собирается приживаться как данность всё, что каждый из них твердит ему — ни напуганный, резко прикрикивающий Чанбин, ни хнычущий от ужаса Феликс, ни умоляющий, пытающийся сохранить строгость Минхо.       — Отпустите, — рыдая, Хёнджин спотыкается, упирается ногами в пол и выкручивается из рук Чанбина, отпираясь и всхлипывая от усилия. — Я не пойду никуда. Хён, я не пойду...       — Хёнджин! — развернув к себе лицом, Чанбин встряхивает его как тряпичную куклу, и от вида покрасневших, обезумевших глаз собственная выдержка даёт трещину. — Ты умрёшь. Ты понимаешь это? Посмотри на меня. Мы должны уйти. Минхо так сказал. Хёнджин, слышишь? Минхо не хочет, чтобы ты умирал.       Хёнджин на мгновение замирает, перестав вырываться, и в его взгляде острым просветом вспыхивает решимость — ясная, такая простая, будто он давно хранил какую-то мысль, но только сейчас собрал в себе силы, чтобы покориться ей.       Чанбин старается быть убедительнее, ему жаль, ему так чертовски жаль, но у него есть Феликс. Да, Минхо этого не заслужил. И они будут помнить его.       — Пожалуйста, Хёнджин. Идём. Я должен защитить тебя и Феликса. Мы не знаем, сколько у нас времени. Мы должны уйти.       На секунду Чанбину кажется, что он сможет выполнить просьбу Минхо. На секунду он испытывает горькое облегчение.       Но секунда проходит, и Хёнджин с силой отталкивает его, рванувшись, едва не падает с ног сам и выплёвывает неожиданно зло:       — Проваливайте. Идите! Давайте, идите! Я не уйду, я ни за что, никогда не уйду, — его голос дрожит от слёз. — Я буду здесь...       Он оборачивается к Минхо, и его рот болезненно искривляется, пока новые мокрые полосы расчерчивают грязные щёки.       — Я не побегу, хён. Я останусь здесь и буду с тобой.       — Хёнджин, — Феликс хватает его за локоть и тянет, скуля от разваливающего их всех на куски горя. Его лицо тоже всё мокрое от слёз, покрасневший нос блестит, руки дрожат и цепляются за одежду. — Пожалуйста, пойдём. Ну пожалуйста...       Хёнджин отталкивает его и вырывает локоть из маленьких ладоней. Пихает в плечо. Наступает и оттесняет, едва не сбивая с ног, толкает вмешавшегося Чанбина, почти кричит, уже охрипнув от плача.       — Отвалите от меня! Делайте, что хотите! Убирайтесь, хватит уже. Хватит, я просто... Я не хочу!       Феликс закрывает глаза, из-под век градом катятся слёзы.       Хёнджин не в силах ощутить вину или чужую боль — боли просто через край повсюду, будто она, как вода, наполняет этот случайный пустой дом и топит их всех под своими горькими волнами. Он отворачивается, почти мгновенно позабыв, что рядом есть кто-то ещё, кроме Минхо. Ему было нужно, чтобы его оставили в покое, чтобы дали просто быть рядом.       Всё внутри стынет, когда Минхо хрипит и прижимает ладонь к груди, теряет зрительный контакт с ним и сгибается, надрывно закашляв. К полу тянется густая нить слюны вперемешку с чёрно-алой кровью. Минхо зажимает ладонью рот, издаёт глухой звук, будто его рвёт, и сквозь его пальцы дорожками стекает чернота. Хёнджин падает на колени рядом, подхватив его, беззвучно задохнувшись рядом от перемалывающего внутренности кошмара.       У Минхо бледное лицо, блестящее от испарины, пугающее залёгшими под глазами тёмными кругами и дрожащими расширенными зрачками. Хёнджин сотрясается от рыданий, беспорядочно касаясь ладонями его лица, шеи, плеч и груди, не имея понятия, что сделать. Бессилие сводит с ума.       Ему так страшно смотреть — и не верится — как Минхо ломается. И Минхо страшно, о чём он лихорадочно шепчет, и больно, и Хёнджин умирает рядом с ним, не имея ни единой возможности облегчить его рваное, хрипящее дыхание.       Ужасное дежавю выворачивает наизнанку.       Вирус сломал Кёнсу гораздо быстрее, почти за считанные минуты. Он кричал от боли и тоже умолял Хёнджина бежать. Бессилие так же ломало на куски, такое же безнадёжное и жестокое. Хёнджин побежал, потому что тогда не умел ничего другого.       Но и сейчас оказывается бесполезным всё. Просто больше нет страха умереть, потому что до Минхо он едва дышал, с ним вдохнул полной грудью, а после него дыхание всё равно замрёт, и пустота разольётся во все стороны как чернильная клякса.       Хёнджин перестал бежать, когда хён взял его за руку, так что он будет держать его, пока тот замедляет шаг, и они остановятся одновременно.       Шум в ушах превращается в оглушающий писк. Так больно, что изнутри рвётся раздирающий горло крик. Упав, Минхо почти слепнет от застлавшей глаза белой пелены. Его скручивает, тошнит и разрывает. Во рту металлический вкус крови вперемешку с чем-то странным, к чему даже невозможно подобрать ассоциацию. От сильного кашля на пол выплёскивается кровь чёрным сгустком, горячо стекает по подбородку. Не хочется этого видеть, руки тянутся к лицу, чтобы зажать рот, но так он не может дышать. Чудится, что он чувствует каждую вену, каждую жилу в своём теле, каждый сосуд, и все они пульсируют и горят как в огне, причиняя невыносимую боль.       Склонившийся над ним Хёнджин — единственное, что он может различить и всё ещё понимает, ослеплённый агонией. На лицо падают несколько капель и стекают по щеке, и Минхо знает, что эти слёзы принадлежат не ему. Только из-за этого, наверное, сознание проясняется на один пронзительный, предельно ясный миг и цепляется за последнюю идею, показавшуюся надёжной.       — Вода...       Хёнджин склоняется к Минхо, чтобы услышать, что сдавленно шепчут окровавленные губы. Минхо от боли царапает пальцами пол и указывает куда-то. Хёнджин разбирает хриплые слова о рюкзаке и просьбу подать.       Он понятия не имеет, одни они или нет, но когда оборачивается и поспешно подползает к брошенному рюкзаку Минхо, в холодной гостиной пусто, будто Чанбина и Феликса никогда здесь не было.       Спаслись.       Хёнджин торопится, и Минхо тоже. Тремор разбивает пальцы, скользкие от крови и несколько раз неловко выпустившие рукоять ножа. Рука трясётся, поднимая лезвие. Промахивается. Он обязан суметь.       У Хёнджина в голове суетится мысль напоить Минхо. Чудится, что об этом тот и просил. Он откручивает дрожащими руками крышку пластиковой бутылки, оборачивается и с воплем бросает её. Вода выплёскивается и разливается по полу темной лужей. Только из-за слабости, замедлившей чужую реакцию, Хёнджин оказывается быстрее — хватает Минхо за запястье и выбивает из его руки звякнувший нож, мгновение назад острием вдавленный в грудь против сердца. Прошибает ледяным потом от осознания, что Минхо знал, что делает, и потому отвлёк его. От осознания, зачем он хотел это сделать.       — Не смей так поступать со мной! — Хёнджин кричит до сорвавшегося голоса, пинает ногой нож и сгребает застонавшего Минхо за плечи, уложив его к себе на колени, обняв и низко склонившись. Слёз почти не остаётся, будто он выплакал их все, и теперь они горят сухим огнём где-то в горле. — Не надо, хён. Дай мне просто быть рядом. Я сам это выбрал.       Минхо плачет, слепо глядя на него. Слабо сгребает чужое запястье и закрывает глаза. Теперь он уже ничего не сделает для Хёнджина, он попробовал всё. Никогда не думал о боге, но осталось только помолиться, и ни слов, ни мыслей для этого не находится, так что он просто шепчет одними губами:       — Я люблю тебя, Джинни.       Хёнджин сжимает его пальцы трясущейся ладонью.       — Я буду здесь. Не думай ни о чём. Я тоже люблю тебя. Ты бы сделал для меня то же самое, я знаю. Минхо...       Он покачивается с ним из стороны в сторону, баюкая как ребёнка, и захлёбывается немыми всхлипами, прижимая его к себе, когда Минхо сотрясает судорога. Под его глазами проступает тонкая сетка капилляров. Кажется, под кожей на шее тоже становятся отчётливее чернеющие вены.       — Я хотел… Хотел дать нам шанс, — голос почти неразличим, сипящий и хриплый, нарушаемый жутким клокочущим призвуком. — Я думал, так будет лучше для нас, для тебя. Мне жаль… Моё обещание… Я не врал тебе. Просто не смог… Прости.       Хочется сказать так много, и он жалеет, что не сделал этого раньше. Хотя бы перед тем, как они сели в машину. Вот каков ад — непрекращающаяся пытка сожалениями и виной. Она невыносима, особенно, когда Минхо больше ничего не может выговорить, кроме чужого имени. Его тело сдаётся, уступая лихорадочному забытью.       — Посмотри на меня, — Хёнджин шепчет сухими искусанными губами и ловит взгляд напуганных, мечущихся глаз. Минхо немо открывает рот, силясь что-то сказать, не моргает.       Хочет, чтобы лицо Хёнджина было последним, что он видел. Чтобы любовь была последним, что он чувствовал.       Он больше не говорит, только часто, тяжело дышит, давясь клокочущей в горле кровью. Хёнджин выдыхает сквозь боль дрожащую улыбку.       — Я так счастлив быть с тобой, хён. У нас была хорошая жизнь. Спасибо.

***

      Сумерки падают на землю тяжёлым серым одеялом, мимо мелькают деревья, сухие ветки, чёрное небо. Под ногами хрустит опавшая листва и хвоя, звук оглушает, сердце колотится в груди. Феликс спотыкается, хватается за Чанбина и роняет голову ему на плечо, разрыдавшись.       Они бежали и бежали, выскочив из дома через чёрный вход, чудом избежали толпы глупых мертвецов, скопившихся снаружи у крыльца. Несколько увязались за ними, но адреналин и ужас были так сильны, что отрастили у них за спиной крылья. Никто из них не знал, что делает, просто подчинился установке спастись, но теперь лёгкие пылают в огне, а сердце заново крошится на куски, и Феликс стискивает зубы и издаёт истерично сорвавшийся звук, заставивший Чанбина испуганно прижать его ближе к себе, чтобы сохранить подобие тишины.       Лес окутывает мнимой безопасностью и сгущающейся темнотой.       — Зачем он... — Феликс отмахивается от успокаивающих рук, размазывает по покрасневшему лицу слёзы. Сперва Чанбин тащил его, упирающегося, пока не стало слишком страшно, чтобы бежать самостоятельно. — Почему он не пошёл? Он умрёт там! Он мог выжить, Чанбин. Мне так жаль... Почему Хёнджин просто сдался?!       Чанбин с силой привлекает Феликса обратно к себе, обнимает и мягко шипит в макушку, зажмурившись, пока тот не стихает, измождённый истерикой.       У него самого в глазах стоят слёзы. Совесть давит и мучает: он мог сделать что-то, заставить Хёнджина, применить силу, чтобы спасти его. Он мог... Он должен был обезопасить его от Минхо. Пусть бы на нём это осталось вечным грехом.       Но Хёнджин сделал свой выбор, а он сделал свой — в пользу Феликса.       — Ты сам знаешь.       Феликс ощутимо мотает головой, уткнувшись ему в грудь, и сорвано бормочет.       — Я не понимаю. Хёнджин должен был пойти с нами.       — Ликс, — Чанбин приглаживает его волосы обеими руками и обхватывает ладонями лицо, заставив посмотреть на себя. Большие глаза Феликса блестят как хрусталь даже в сумерках, переполненные слезами. — Если бы... Если бы там был ты. На месте Минхо. Я поступил бы, как Хёнджин. Мы с тобой хотим выжить, потому что мы вместе. А он...       Феликс зажмуривает глаза и качает головой, опустив лицо. Всхлипывает. Чанбин отворачивается на мгновение и утирает щеку тыльной стороной ладони.       — Запомни Хёнджина таким, каким ты встретил его в доме Минхо. Похоже, они были очень счастливы.

***

      Ожидание доводит до исступления. Как бы не храбрился, Хёнджин боится и ощущает себя приговорённым с уже надетой на шею петлёй. Удавка на шее всё туже и туже, но идёт время, и никто не выбивает опору у него из-под ног. Он об этом не думает, потому что боль потери сильнее мыслей о самом себе, но где-то рядом этот страх есть — стоит за спиной, раскинув чёрные крылья, и омывает леденящим холодом.       Минхо всё хуже. В конце концов, его напряжённое тело обмякает у Хёнджина на коленях и только вздрагивает в судорогах. Рука, которую Хёнджин держит в своей ладони, слабеет и разжимает пальцы, становится безвольно тяжёлой. Из уголка рта у Минхо стекает почерневшая кровь, его глаза закатываются, и даже на белке проступает тонкая сеть тёмных капилляров. Некоторые из них лопаются от напряжения.       Невыносимо больно наблюдать, как он медленно умирает, потеряв сознание. Прежде чем это произошло, он кричал. Хёнджин держит его, низко склонившись, сжавшись над ним, и исступлённо воет. Не осталось ни слёз, ни сил.       Это должен был быть он. Он должен был остаться там, снаружи, когда отстал. Это ему предстояло упасть в гуще мертвецов, которые разорвали бы его на части. Но Минхо закрыл собой. Хёнджин это видел.       Минхо говорил, что не сможет защищать его, если будет любить, но в итоге не сумел спасти себя.       Хёнджину очень страшно. И очень спокойно от мысли, что последнее заходящее солнце они встречают рядом. Всё равно он одолжил у смерти ещё несколько месяцев только благодаря Минхо в тот день, когда они встретились.       Минхо почти затихает у него на коленях, и кажется, что проходят часы. Так много времени. Снаружи стихает шум, мертвецы разбредаются, сгущается темнота.       Минхо лихорадит, но он без сознания, и Хёнджин, онемевший от горя, страха и боли, не понимает, что делать. Чего ждать, и как долго у него ещё будет возможность дышать и терпеть терзающие сознание воспоминания, с которыми мучительно расставаться.       Не осознавая того, всё это время с затаённым ужасом он ждёт последнего выдоха, когда мир замрёт на мгновение. А потом перестанет существовать. Но этого не происходит.       И, усталый, разбитый и опустошённый, он осторожно перекладывает Минхо на пол и ложится рядом, подсунув руку себе под грудь. Щеку царапают грубые доски, свободная рука касается чужого плеча. Слёзы щекочут переносицу, безмолвно вытекая из глаз. Хёнджин тихо дышит, мечтая, чтобы они вдвоём вот так просто уснули.       Но Минхо дышит надрывно, хрипло, в его груди что-то клокочет, и иногда сипящие выдохи вырываются сквозь открытый рот, будто царапая его горло. Хёнджин вслушивается в них, стиснув зубы от того, как болит сжимающееся сердце, и закрывает глаза.       А через несколько минут открывает их, уловив сквозь хрипящее дыхание слабый болезненный стон.       Время идёт и идёт, заходит солнце, в темноте уже нельзя почти ничего различить — лишь силуэты и тени в свете заглянувшей в окно половинки луны. Но никто из них не шевелится. Хёнджин только смотрит на бледный, резкий профиль, скользя глазами по чёрной вене на шее, доползшей до челюсти, а Минхо лежит без движения, под закрытыми веками закатив глаза.       И дышит.