Limbo

      Хёнджин знает, что Минхо его убьёт. Первобытный инстинкт мечется в страхе, но сердцу хватает сил с презрением удержать его, потому что сердце занято совсем другой болью. В конце концов, он выбрал свою смерть осознанно, сам. Уже не важно, что будет там, за гранью — темнота или хождение в новом облике, лишённом всего человеческого.       Минхо говорил ему жить ради всех совершённых за него жертв, говорил, что чувство вины ему ничем не поможет, оно бессмысленно. Что и родители, и Кёнсу хотели, чтобы он продолжал дышать и двигаться дальше. Когда-то эти слова немного притупили муки совести и тревожащие кошмарами воспоминания. Но Минхо стал последней каплей, камнем преткновения, крайним шагом, сделав который Хёнджин вернулся к былому убеждению.       В пустоте ничего нет.       И пустота разливается как море за стенами этого старого холодного дома, последнего случайного прибежища. Она шла за ним по пятам до супермаркета в жаркий летний день и отступила, отхлынула, как шелестящая волна, когда хмурый человек с испачканными чёрной кровью катанами срубил голову накинувшемуся мертвецу и позвал с собой. Она таилась где-то рядом, но стала совсем не страшной, пока Минхо стоял, спиной преградив ей путь, пока отгонял её руками, закрывая Хёнджина от жутких ночных снов, и пока берёг его, без корысти и умысла укоренив в его сердце вечную признательную благодарность. Но Минхо упал, и теперь пустота снова хищно накинулась, накатила, окружила и накрыла с головой, и Хёнджин принимает её как данность.       Когда надежда умирает, страху больше нечем кормиться, в нём больше нет смысла.       Тело кажется онемевшим от боли, будто его вовсе нет. Идёт время, и Хёнджин ничего не чувствует: нет ни слёз, ни ощущения холода, ни понимания пространства. Минхо надсадно, хрипло дышит, уже не двигаясь, просто застыв в напряжённой, окаменевшей позе. Как будто в нём ещё что-то держится за жизнь, но вот-вот сломается. Лёжа на пыльном деревянном полу подле него, Хёнджин проваливается в подобие вязкого забытья — перегруженный произошедшим, теряет нить реальности, и в сознании просто горит красным знак скорой смерти и непроходящая боль потери.       Тени на стенах комнаты становятся длиннее, чёрное небо где-то за окнами призрачно светлеет, подёрнувшись серой дымкой. Идёт время.       Потерянное сознание дрейфует сквозь обрывки воспоминаний, выныривает на поверхность и снова проваливается вглубь. Вся эта жизнь, за которую он благодарен, прямо перед глазами — мелькает пёстрыми картинками, фотокарточками, с которых Минхо улыбается ему. Хочется всё отдать, чтобы остаться навсегда в этом фрагменте памяти. Чтобы в груди не болело так сильно. Чтобы это скорее прекратилось.       Хёнджин открывает глаза. В серой комнате гуляет сквозняк, темнота рассеивается, всё приобретает тусклые цвета. Рассвет. И прошла целая долгая осенняя ночь.       Сжавшееся в бесконечном спазме сердце ощущает новый болезненный укол, отупевшее от ужаса сознание толчком проясняется, встревоженно подаёт сигнал подняться. Хёнджин приподнимается на руке и садится, замерев на мгновение, когда всё внутри обрывается.       То ли финал отчаяния, то ли надежда.       Побелевшее лицо Минхо с залёгшими под глазами тенями кажется застывшим. Трясущейся рукой взяв его ладонь в свою, Хёнджин обнаруживает, какая она горячая, и вздрагивает, снова услышав хрипящий, тяжелый вдох. Его рот приоткрывается в поражённой растерянности, глаза заторможено и тупо проскальзывают по комнате, он оборачивается и видит белый прямоугольник окна, впускающий в дом дневной свет.       Прошло много часов. Прошла целая ночь.       Пустой взгляд возвращается к избитому мукой лицу, едва заметно искажённому в напряжении.       Минхо дышит.       Больной импульс вздёргивает Хёнджина на ноги, нелепо поднявшегося и замершего.       У мамы было много времени, прежде чем она убила отца, но не больше часа. У Кёнсу было время, чтобы в суматохе умолять Хёнджина убираться прочь и прогнать, но это, кажется, вовсе заняло минуты, хотя чудилось ужасающей вечностью. Небо не темнело и не светлело, смерть не ждала, а брала своё быстро, безжалостно.       Минхо мог не сойти с ума, не потерять себя и не накинуться, но мог умереть, как умирают люди от стремительно сжигающей их болезни. Наверное, это тоже было возможно. Его рвало почерневшей кровью, будто его органы отторгали сами себя, и он кричал от боли, пока не отключился, не выдержав её.       Но Минхо дышит.       Хёнджин не в состоянии удержаться на ногах, они слабеют, и он падает обратно на колени, уставившись на признаки чужого дыхания — приоткрытые губы, вздымающаяся грудная клетка и хрипящий призвук.       — Хён... — на самом деле, его горло не издаёт ни звука, охрипнув от слёз. И никакого ответа ожидаемо не следует. Руки тянутся прикоснуться к лицу, и оно тоже горячее, несмотря на бледность, влажное. Минхо лихорадит. Его шею расчерчивают ползущие под кожей чёрные вены; такие же расползаются в рваном проёме на рукаве, вокруг воспалённого на вид укуса.       Хёнджин бездумно стягивает с себя куртку и накрывает Минхо сверху, подоткнув ткань ему под плечи. Так ему будет теплее...       Чувства смешиваются в клубок без шанса на распутывание. Крошечная искра, вспыхнувшая в истерзанном сердце, скорее колется, чем греет. Наверное, Минхо не превратится в ходячего мертвеца, но просто медленно умирает, поражённый вирусом. Наверное, так тоже бывает...       Но пока он дышит, и Хёнджин немного оживает, осматриваясь. Чувствует что-то ещё, кроме боли. Холод. В щели старых окон задувает ветер, тело покрывается дрожью под тонким свитером. Минхо тоже не может хватать его куртки, закрывшей только верхнюю часть тела. Но Хёнджин худой и всё-таки недостаточно сильный, чтобы поднять его и переместить на диван, стоящий неподалёку. Он стаскивает оттуда подушку, пахнущую сыростью, и осторожно приподнимает голову хёна, чтобы мягче его устроить.       Минхо болен, но ещё жив.       Хёнджин обжигается о надежду, запрещая себе её взращивать. Измождённый, онемевший, он снова замирает рядом, просто сидя на полу и блуждая взглядом по заострившимся чертам лица. Внутри очень пусто, глухо. Только иногда вспыхивает что-то, какая-то мысль, и он мгновенно поднимается, чтобы выполнить задачу. Хватает рюкзак и достаёт антисептик — залить рваный жуткий укус на руке Минхо, будто в этом есть смысл. И снова садится, бессмысленно обмякнув и долго выдохнув. Поднимается на ноги, чтобы обойти всю комнату по кругу, заметить в дальнем углу потёртое старое кресло и скомканное покрывало на нём, и накрывает им Минхо поверх своей куртки, а потом снова оседает на пол возле. И иногда прикасается к горячему лбу и щекам, стирая пальцами испарину.       — Пожалуйста, хён...       Тихий шёпот время от времени соскальзывает с сухих воспалённых губ. Глаза сухо печёт от собственной вялой агонии. Наблюдать за умирающим, тяжело хватающимся за каждый вздох, тоже подобно смерти. Что если он мог бы позвонить в службу спасения, скорую помощь, вызвать врачей, передать Минхо в руки профессионалов, точно знающих, что нужно делать, какую процедуру, операцию, препарат применить, чтобы спасти его... Всё это осталось в прошлой жизни, которой будто бы даже не существовало. Никто не знает, как и чем это вылечить. И никого больше нет.       Время тянется и сжимается, как жвачка, в которую влипли десятки хрипящих вдохов и выдохов и часы, проведённые рядом на твёрдом, грязном полу. Похоже, Хёнджин снова впадает в подобие забытья, опустив тяжёлые веки и уронив голову себе на грудь. Дремлет сидя, разжав ослабевшую руку, в которой держал чужую ладонь.       ...она хватает его сама под судорожный, шумный, шипящий звук резко втянутого в лёгкие воздуха.

***

      Свист лезвия катаны в воздухе разрезает не только мёртвую плоть, но и рычащий шум тварей. Плечо ноет от усталости, пот заливает глаза. Минхо стискивает зубы, спотыкается, когда мёртвые тела давят на него всё сильнее, но держится на ногах, двигается вперёд. Где-то там Хёнджин, среди этой толпы почерневших голов. Пару секунд назад он слышал его крик. А может это были минуты или даже часы. Время в схватке течёт неощутимо, и оценить его не получается.       Лавина из мертвецов такая плотная, что вскоре отчаяние хватает Минхо за горло. Он потерял Хёнджина из виду. Тот был где-то впереди, но больше его там нет. Страх барабанит в висках, превращается в цепенеющий ужас, и приходится приложить усилия, чтобы не опустились руки. Он должен двигаться, должен найти Хёнджина.       Предплечье загорается адским пламенем от боли, и катана выпадает из ослабевшей ладони, мгновенно тонет в трупах на земле. Минхо слышит собственный крик — он отскакивает эхом от стен высоких зданий и звучит громче мертвецов. Но укус быстро становится ему безразличен почти так же, как и борьба. Он отталкивает тварей голыми руками, распихивает плечом и пробирается вперёд, как сквозь толпу в метро. От них смердит, их пальцы жёлтыми кривыми ногтями впиваются в его кожу, раздирая её на кровавые глубокие раны. Боль хлещет добела раскалённой плетью.       Голос Хёнджина снова звучит где-то впереди, и Минхо кажется, что он отдаляется. Кто-то вцепляется ему в плечо, потом виснет на его ноге — и снова острая боль. Отбиваться становится почти невозможным, как и идти. Минхо всё ещё пытается, а когда видит мельком в безумной толпе знакомое лицо, сил словно становится больше. Хёнджин всё ещё жив, и он смотрит на него, пока очередное мёртвое тело не появляется перед лицом. Внутренности раздирает эмоциями. Страх, отчаяние, ужас душат и сводят Минхо с ума точно так же, как всё новые и новые укусы, и в какой-то момент ему кажется, что он тонет в агонии. Тонет в толпе мёртвых тел.       — Хёнджин!       Минхо кричит из последних сил, на разрыв и до тех пор, пока горло не отказывает, испустив только хрип. Ответа нет, а мертвецы впиваются в него зубами со всех сторон и тянут за собой вниз.       Боль. Повсюду, как воздух, которым он дышит, как морская вода, окатывающая тело бьющими волнами. От них не спрятаться, будто он привязан посреди бушующего океана. Но эта вода не тушит лёгкие, объятые пожаром. Он не может дышать. Из горла исходит свист — сиплый, ненормальный звук. В ушах стоит постоянный писк, терзающий воспалённый мозг. Почему он всё ещё может что-то чувствовать и понимать? Сознание озаряет страдающее тело крошечной искрой, начинающей тлеть всё ярче.       Его будит прикосновение. Оно неправильное, его не должно существовать.       Он умер.       Но что-то прикасается к его руке, и в кровь хлещет адреналин, под закрытыми веками вспыхивает красное пламя, завопившее об опасности. Что-то не так. Всё — не так. Они растерзали его, растерзали Хёнджина тоже и вернулись, почуяв, что он всё ещё что-то чувствует.       Рывок, и тело собирает все свои силы, чтобы застать нападающих врасплох. Распахнувшиеся почерневшие глаза дико впиваются в цель. Первобытный инстинкт, взращённый из чистой боли внутри него кричит и призывает разорвать опасность на куски голыми руками. Призывает бороться за ещё каким-то чудом удержавшуюся в нём жизнь и продолжить искать Хёнджина, которого они отобрали.       Горячие пальцы стискивают руку до хрустнувшей боли, от неожиданности Хёнджин распахивает глаза под собственный испуганный крик. Комната смазывается, падение жёсткое, лопатки от столкновения с полом простреливает резким импульсом, сердце подскакивает и бешено колотится о рёбра. Минхо накидывается на него так внезапно и с такой силой, будто это вовсе не он так долго лежал без движения, совсем ослабев. Отбрасывает на спину, вцепившись мёртвой хваткой в руку и плечо, прижимает тяжело, агрессивно, и Хёнджин зажмуривает глаза, из которых сами собой брызжут слёзы.       Не хочет видеть. Из горла вырывается короткое, горькое рыдание.       Вот и всё.       Он слышит ещё один хрипящий вздох и знает, что сейчас наступит боль. Пусть она будет быстрой, пожалуйста. Хотя он вряд ли заметит её, потому что гораздо сильнее болит внутри.       Но боль не приходит. И наступает короткий миг застывшей тишины.       Осознание бьёт ярко и больно. Настолько резко, что Минхо отшатывается, а пальцы разжимаются, ослабив стальную хватку.       Хёнджин.       Перепуганный, щёки залиты слезами, дрожь его тела прямо в ладонях. Внутри вспыхивает ужас. Минхо не соображает и не может собрать реальность, разлетевшуюся на осколки, отличить от неё сон, вызванный воспаленным, умирающим сознанием, но чётко видит перед собой того, кого так стремился спасти.       — Джинни...       Минхо крепко держит его, а потом его руки на плече и запястье неуверенно разжимаются. Тяжесть его тела медленно пропадает. И Хёнджин открывает глаза, поражённый, разрушенный звуком его сиплого шёпота, назвавшего его по имени.       Он мелко, поверхностно задыхается в приступе до смерти испуганного удушья, не контролирует инстинкт, заставивший его забить ногами по полу и отползти, пятясь. И разрывается на ошмётки, совсем разрыдавшись от вида смотрящих на него человеческих, родных, осознанных глаз.       Зомби не говорят. Не выпускают из цепких пальцев свою добычу. Не глядят так напугано, потрясённо, болезненно — так знакомо.       Хёнджин захлёбывается слезами, боясь, что это просто иллюзия, последняя фантазия его собственного умирающего мозга, но всё равно загоняет в ладони занозы, перевалившись на четвереньки и кинувшись к Минхо ползком.       Минхо припадает на локоть, будто силы снова покидают его. Бледный, болезненный, с запёкшейся на губах чёрной кровью. Похожий на них, мёртвых и диких.       Но живой. Горячий, дышит. Он смотрит и, кажется, у него на глаза тоже наворачиваются слёзы, когда он снова обмякает на полу, а Хёнджин склоняется над ним и трясущимися руками берёт его ладонь. Хёнджин весь трясётся — от его тела до губ и ресниц, с которых капают крупные слёзы. И не знает, что происходит...       — Хён, ты слышишь меня? Минхо... — панический голос ломается, мешается с сорванным дыханием. — Ты видишь меня?       Реальность обретает свои краски, воспоминания ядовитыми нитями проползают прямо в мозг. Почему он всё ещё жив? Животный страх сковывает сердце тисками. Минхо начинает трясти мелкой дрожью, перед глазами белеет. Он сжимает ладонь потянувшегося к нему Хёнджина так сильно, как только может, панически хватаясь за что-то осязаемое рядом с собой, но руки трясутся так сильно, словно это не он пару минут назад кинулся вперёд диким зверем. Минхо разбирает черты чужого лица сквозь застилающий глаза приступ паники, цепляется за голос и с трудом выдавливает из себя тихое «да».       Кажется, всё существо Хёнджина издаёт восторженный, всхлипнувший звук, ярко окрашенный истерикой, когда Минхо кивает и размыкает губы, утвердительно шепнув в ответ. Он проводит дрожащей ладонью по его щеке и тихо скулит. Чужая ладонь слабо, совсем не похоже на тот яростный рывок, которым Минхо швырнул его на пол, шевелится и сжимает его руку, и он ощущает эту попытку успокоить его.       Минхо понимает. Он знает и чувствует. Ему плохо — это Хёнджин видит отчётливо сквозь пелену застилающих глаза слёз — но он живой, он дышит, двигается и говорит, как прежде. И он не стал кровожадным монстром. По какой-то причине...       Жуткая, потерянная и зыбкая радость омывает облитое кровью, разбитое сердце.       Глаза Минхо медленно закрываются от ощущения живого тепла на щеке и против воли слезятся. Ему бы хотелось успокоить Хёнджина, сказать, что всё хорошо, но он не может. Не потому, что сам в это не верит, хотя так и есть, а потому, что сил не хватает.       Кажется, он правда жив. Пока ещё жив. И главное, что жив и Хёнджин.

***

      Время течёт как река, безразличная к движению солнца и луны, равнодушная ко всему, происходящему на её берегах. К вечеру комната снова сереет, Хёнджин помогает Минхо перебраться на диван, даёт ему воды, и тот периодически проваливается в болезненный, короткий сон. Похоже, его тело беспрерывно борется с вирусом, и смотреть на это тяжело — пробуждение не дало гарантию чуда. Ни один из них не знает, что думать. Хёнджин не видел такого, Минхо — тоже.       — Ничего, хён, — Хёнджин сжимает его ладонь в своих двух, сидя рядом с диваном на полу. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Ты справишься и поправишься.       Червь сомнения точит душу, размягчая в кровавую кашу. Хёнджин призывает надежду и по-настоящему молится.       Минхо всё неумолимо тянет в болезненный сон — опять и опять. Он не уверен, сон ли это или потеря сознания, но предпочитает думать, что первое, чтобы не было так страшно. Как долго он находится в отключке, ему неизвестно, но Хёнджин рядом с ним не меняется. Всё такой же уставший, с тёмной тенью на лице, синяками под глазами и бесконечной печалью и страхом в их глубине. Минхо так жаль его. Он чувствует чужое страдание каждой клеткой своего тела, но совершенно не понимает, как его утешить. Сказать, что всё будет хорошо? Это может быть ложной надеждой. Сказать, что он чувствует себя лучше? От этой мысленной лжи где-то внутри даже возникает что-то, похожее на смех. Ему откровенно хреново. Единственное, что он может, это просто хоть как-то контактировать с Хёнджином, чтобы тот не оставался со своим страхом один на один. Минхо хочет отвлечь его, думая о том, какие часы пережил Хёнджин, когда остался здесь совсем один.       Он задаёт вопросы, которые его интересуют. Это тяжело. Горло болит после продолжительного, раздирающего грудную клетку кашля, а во рту постоянно ощущается привкус гнилой крови. Об этих ужасных деталях он умалчивает.       Хёнджину иногда приходится почти склониться к его лицу, чтобы услышать тяжёлый шёпот. Да, прошли уже сутки. Нет, Чанбин и Феликс ушли. Он не знает, когда, не видел. Нет, Минхо не причинил ему никакого вреда.       — Я в порядке, хён. Всё в порядке, — Хёнджин улыбается, прищурив слезящиеся глаза, и прижимает чужие пальцы к губам, держа ладонь.       Минхо такой ослабевший, бледный. И эти чёрные вены, проступившие под кожей... Пожалуйста, пусть это не будет случайностью, странным сбоем, мучительной, жестокой отсрочкой.       "Не умирай".       Они всё время были вместе, Минхо всегда оказывал поддержку, был опорой для Хёнджина и мог успокоить его в тяжёлые моменты — эта мысль не даёт покоя, необходимого хотя бы для кратковременного отдыха. Теперь он ничего не может. Ему не подвластна собственная... болезнь? Что это?       Всё, на что он способен, — это только с тяжёлым сердцем и застывшими в глазах слезами выражать молчаливое присутствие. Касаться чужой ладони или всматриваться в любимые черты лица, пока его вновь не вырубит.       Они не делятся этими мыслями, но ему тоже страшно, что всё это — шутка судьбы, и его смерть всё равно неизбежна. Она помучает их перед концом, изрядно потрепав и так раненные сердца, дав им очередную надежду. Но, может быть, это подарок. Шанс провести ещё немного времени вместе.       Ночь проходит беспокойно. Хёнджин дремлет рядом в неудобной позе, положив голову на диван рядом с чужим бедром, и то и дело просыпается от болезненных стонов. Иногда Минхо задыхается приступами, кашляет, но всегда утихает. Чтобы позже приступы повторились. Его слабая рука прикасается к волосам Хёнджина, и эта безмолвная попытка успокоить сквозь собственную боль уничтожает. Он осторожно поит Минхо водой из бутылки, придерживая его голову. Позже того выворачивает на пол чёрными сгустками крови, и он отключается, поверхностно дыша.       Хёнджин закрывает руками голову, подтянув к груди колени, уткнувшись в них лицом и не издавая ни звука в полном отчаянии.       Следующим утром кажется, что Минхо немного лучше. Он может даже приподняться и сесть и реже заходится кашлем, но всё ещё тяжело дышит. Хёнджин находит в себе силы обратить внимание на собственную слабость и тошноту от голода — он не ел ничего больше суток, стресс, слёзы и срывы его истощили. В рюкзаке находится скудный паёк, от которого Минхо отказывается.       День и тянется, и пролетает стрелой, просто мельком осветив серую комнату блеклым светом. Минхо и лучше, и хуже. Странно. Страшно. В какой-то момент Хёнджин, отошедший проверить кухню и ванную, застаёт его замершим, отсутствующе уставившимся в одну точку.       — Хён?       Минхо не реагирует на прикосновение, не отвечает, а потом вздрагивает, всё его тело напрягается, будто от сковавшей внутренней судороги, а после его передёргивает, глаза закатываются, и он испускает хрипящий, тяжелый вздох, обмякнув. Приходит в себя через несколько долгих минут.       Хёнджин чувствует себя одеревеневшим от страха, боли и отчаявшегося ожидания. Ему так жаль наблюдать эти муки. Невыносимо. Может быть, смерть не настолько страшна, как эта терзающая Минхо боль...       Он отмахивается от этой мысли и трёт руками лицо. Всё будет в порядке. Минхо сильный, он справится с этим, чем бы оно ни было. Может, как-то так вышло, что он заразился не полностью и сможет это перебороть. Может быть, так бывает?       Но лучше не становится и к вечеру, и к глубокой ночи. Приступы случаются не регулярно, зато разные — кашель, неожиданные болезненные судороги и кровь горлом. Минхо кажется чуть более окрепшим, однако каждый новый всплеск вируса, который будто набрасывается на его внутренности, изматывает его. Он уже может подняться на ноги, стоять, идти, говорит отчётливее, но быстро слабеет и садится, устало откидываясь на спинку дивана или пыльного кресла в углу.       Большую часть времени Минхо не помнит, что с ним происходит. Его лихорадит, тошнит и трясёт. Он понимает только то, что ему плохо, а сколько это длится — знает только Хёнджин. Но спрашивать об этом Минхо не спешит, то ли боясь услышать отвратительно жуткие подробности своего состояния, то ли опасаясь разбудить в нём свежие воспоминания о моментах, когда тот особо сильно переживал за него.       Всё проходит как в тумане и без осознания себя в такие моменты. Минхо порой боится, что может что-то натворить, но каждый раз, когда приходит в себя, слабость такая сильная, что даже сказать хоть слово или сделать глоток воды ему невыносимо сложно.       Со временем становится немного лучше. Ноги всё ещё ощущаются слабыми, но он может сделать пару неуверенных шагов, а потом Хёнджину остаётся только подхватить его, чтобы он не рухнул как дерево в лесу прямо на том же месте.       Минхо впервые ощущает голод. Рискует поесть совсем немного, опасаясь, что его тут же стошнит и это окажется переводом и без того скудных запасов. Но всё выливается только в ещё большую пустоту в желудке, а сама еда кажется такой пресной и неприятной, словно испорченная. Минхо пугает это, но он ничего не говорит. Странно.       Странно — слово, которое скоро третьи сутки висит над их головами.       Хёнджин не отходит от двери ванной, в которую Минхо просит проводить его на рассвете. Оттуда не доносится ни звука, кроме шума воды в раковине.       Этот пустой холодный дом душит атмосфера напряжённого ожидания. То ли его обращения в монстра или смерти, то ли чудесного исцеления. Минхо не верит в чудо и без понятия, что с ними будет, но в моменты, когда он чувствует себя лучше, в нём крепнет уверенность, что им нужно дойти до базы.       Хёнджину нужно дойти до базы.       Минхо не может даже предположить, что с ним происходит и насколько это опасно. Возможно, в какой-то момент, которого они меньше всего ожидают, он станет живым мертвецом и вцепится Хёнджину в горло. Они в постоянной опасности. Минхо понимает это очень ясно, как и то, что Хёнджин будет смиренно ждать своей участи рядом с ним. Но если отвести его на базу, то там он будет в безопасности, а Минхо...       Если к тому моменту он всё ещё будет жив, то его непременно, так сказать, устранят прямо на месте. Остаётся надеяться, что не на глазах у Хёнджина. В любом случае, его ждёт смерть. Или здесь, или там. Но только в одном случае у Хвана есть шанс на выживание.       Напряжение и страх — всё, что он чувствует кроме боли, с того момента, как очнулся. Ужас — это то, что он видит в зеркале. Зрачки настолько расширены, что, кажется, радужка вовсе исчезла, а нити чёрных вен уродливо расползаются под кожей. Он видит, как выглядят его руки, особенно прокушенная, но это не кажется таким отвратительным, как то, что смотрит из отражения. Вполне логично, что рана почернела, но то, что его шея покрылась похожими венами, и вскоре, наверное, покроется и лицо, пугает до смерти. Как бы иронично это не мыслилось.       И вот это Хёнджин видит перед собой. Уродливое, жуткое, мёртвое лицо. Минхо чувствует, как снова белеет в глазах от слабости. Что с ним происходит? Он так же опасен, как и те, кто ждёт их за стенами этого дома? У него нет даже догадок, и ответ искать негде. Единственное, что он знает точно, — нужно держаться от Хёнджина подальше и отвести его на базу, пока не поздно.       Его руки дрожат от мысли, что Хёнджин ждёт его там, за дверью. Его Хёнджин. Что он чувствует, когда смотрит на него такого, и как он удержался от того, чтобы не сбежать, да ещё и заботится о нём? Что если это заразно? Что если Хёнджину противно, но он просто благодарен и очень добр?       Он не может ничего поделать, кроме как остановиться на пороге ванной. Боится подойти ближе и ждёт, когда Хёнджин отойдёт, чтобы пропустить. Минхо отворачивается, пряча взгляд и лицо. Делает шаг назад, когда Хёнджин к нему обращается, и тот замечает мельком скользнувшее сквозь осунувшиеся черты выражение суетливого страха. Минхо делает попытку закрыться, но Хёнджин ловит его руку, вдруг ощутив болезненное понимание.       — Не надо, хён. Пожалуйста.       Не пришло даже в голову, что там висит зеркало.       Минхо вздрагивает от прохладного прикосновения. Он так скучает по рукам Хёнджина. Но он отшатывается и судорожно вздыхает, будто не может протолкнуть в лёгкие воздух. Хватка чужой ладони уверено становится крепче.       — Всё нормально. Правда.       И хотя они оба знают, что ничерта нормального в этом нет, Хёнджин бережно притягивает его к себе и обнимает его напряжённое тело, будто склеенное из осколков. Или рассыплется в его руках, или вспорет ему кожу острыми краями.       — Я думаю, это пройдёт, — у Минхо нити чёрных вен обогнули челюсть и некоторые коснулись скул. Может быть, они добираются до мозга. — Обязательно пройдёт. Но если просто будет... Ничего, хён. Для меня это ничего не значит.       Хёнджин зажмуривает глаза, чувствуя собственную внутреннюю дрожь. Ему до сих пор так и не стало страшно за самого себя. Он шепчет Минхо на ухо, что он всё такой же и обязательно поправится. Что он не должен сдаться, а Хёнджин будет ему помогать. А потом целует в уголок рта и прикасается кратко своими губами к сухим губам, снова обняв. Кажется, Минхо беззвучно плачет, когда в ответ утыкается ему в плечо.       Ему страшно. За всё и сразу. За себя, за Хёнджина, за их общее будущее и за то, что их ждёт в каждом вероятном исходе. Ему кажется, что он позволяет себе утонуть в чужих объятиях, потому что, возможно, это действительно может быть последний раз. И ему бы и правда не позволять никакого контакта между ними, но он не может отказаться от этого эгоистичного желания — расслабиться в руках Хёнджина и позволить себе на мгновение поверить.       В этот странный, хрупкий момент Хёнджина осеняет мыслью, которая разжигает огонь надежды так, будто в него плеснули керосина. Он рассеянно выдыхает и отстраняется, заглянув в чужие глаза. Медлит, чувствуя, как усиленно крутятся в голове шестерёнки, и это настолько банально, настолько элементарно, но пока они тонули в кромешном аду, теряя даже крупицы света, всё позабылось. Чего хотели, куда шли, для чего покинули дом.       — Мы должны дойти до базы.       От этой мысли затапливает нервным и даже радостным возбуждением. Конечно же. Хёнджин мечтал о враче для Минхо, о каких-то лекарствах — вероятно, там это есть. Хоть что-то. Там есть живые люди, которые могут сделать лучше. Как-то помочь. Могут что-то знать.       — Отсюда ведь совсем недалеко, да? Минхо. Мы дойдём.       Хёнджин улыбается, почувствовав обрушившееся облегчение, разбивающее каменную глыбу напряжения у него в желудке. Минхо молчит, но после высказывает поддержку без особой радости. Слишком уставший, измождённый.       На самом деле, ощущает облегчение. Хёнджин заговорил об этом сам, и ему не придётся пытаться найти правильные слова, чтобы убедить его отправиться, если тот вдруг пойдёт на попятную. А ещё облегчение наступает потому, что Хёнджин, кажется, не совсем понимает, что именно их может там ждать. Что именно там может ждать Минхо. Иначе бы он никогда не согласился на это. А если он не знает, то, значит, у Минхо хотя бы здесь настаёт недолгий покой. Он даже соглашается, наверное, подозрительно быстро. Тяжело выговаривая слова, но соглашается, стараясь сделать вид, что ничего волнительного в этом нет. Если бы только Хёнджин знал обо всём...       Быть обычным гражданским гораздо легче. Можно вот так легко поверить в призрачное спасение и не догадываться о скрытых опасностях. Какую вообще угрозу могут нести военные, долг которых защищать мирное население?       Минхо не может знать наверняка, но шанс, что его примут гостеприимно, стремится к нулю.       Несмотря на усталость и слабость, он выражает мнение, что выходить нужно уже сегодня. У них не осталось запасов еды и совсем скоро закончится вода. Пока у них есть хоть какие-то силы двигаться, им необходимо их использовать.       Сборы не занимают много времени — у них ничего нет, кроме полупустых рюкзаков с парой бутылок воды и походным набором. Утро превратилось в день, и у них есть достаточно времени, чтобы достигнуть ворот базы до темноты. Минхо высказывает решительную готовность идти, несмотря на слабость, и Хёнджин волнуется, но доверяет, замечая, что тот чувствует себя увереннее, чем пару дней назад. Мысли об очередном риске тошнотворным комом встают поперёк горла, но теперь это мыслится почти равнодушно. После стольких ужасов и жертв они или уже точно умрут, или достигнут цели, и что-то изменится к лучшему.       Хёнджин устал смотреть на смерть и умирать вместе с теми, кого она забирает.       Минхо поднимает с пола катаны, так и не ставшие крестом на его могиле.       Они покидают дом через заднюю дверь. Хёнджин озирается, пристально оглядев узкую улицу и начинающийся впереди подлесок. Изо рта вырывается облако пара, холод колет лицо. Под ботинком хрустит изморозь.       Несколько тварей налетают на них уже почти у деревьев, приходится вступить в схватку. Хёнджин отмахивается ножом, резво расправляется с парой зомби, постаравшись ни на секунду не выпустить Минхо из виду и помогая ему. Он не уверен, что у того хватит сил как следует взмахнуть катаной. Но Минхо справляется, и всё это странно... Потому что к нему не бросаются мертвецы, не целятся в него, только косвенно реагируя на его движения. Тянут скрюченные пальцы к Хёнджину, рычат и спотыкаются в его направлении, подставляя Минхо спины, и потому у того много времени, чтобы, даже превозмогая слабость, занести лезвие и рубануть, снимая с них головы.       Мороз по коже бежит не от холода.       Но лучше думать потом, всё потом. Главное только то, что они отбиваются и бегут. Хёнджин подхватывает Минхо под локоть, почувствовав его неустойчивость, и просит потерпеть, с облегчением ощутив, что тот удержится на ногах. Они торопятся, ледяной воздух режет в груди от глубокого частого дыхания, лес смазывается перед глазами пятном, мелькая серыми, чёрными, бурыми пятнами, покуда не становится точно ясно, что никто не гонится за ними. Тогда они оба почти падают, переводя дух. Минхо тяжело приваливается к дереву, и его грудь разрывается приступом кашля. Хёнджин прислоняется рядом, встревоженно вглядываясь в чужое лицо и держа за плечо, пока это не проходит. Им приходится остаться на месте надолго, прежде чем они продолжают путь.       Деревья расступаются перед дорогой чуть больше, чем через час, и в трёх сотнях метров впереди вырастает военный блокпост. За ним высится огромный бетонный забор, окружённый вверху колючей проволокой, а там, дальше, виднеется часть большого каменного корпуса. Монументального, неприступного.       Облегчённая пустота разливается где-то за рёбрами, похожая на ту, которая окутала Хёнджина словно одеялом, когда Минхо, приведя его в свой дом, не стал выгонять на ночь глядя, а позволил остаться.       Они добрались.       Сердце взволнованно и быстро начинает стучать, стоит только глазам заметить вдали ворота хорошо знакомой базы. Страх стал вечным спутником с того момента, как Минхо укусили, и теперь есть лишь моменты, когда он усиливается. Прямо сейчас.       Минхо мысленно молится, чтобы его не пристрелили прямо на месте, на глазах у Хёнджина. Пусть лучше где-то вдали и так, чтобы он остался неизвестным и незаметным для этой базы. Хёнджину, конечно, будет сложно принять то, что он больше его не увидит, но он сможет найти в себе силы жить дальше. Минхо в это верит. Хёнджин сможет, потому что сильный, или хотя бы ради него и его памяти. Только бы ему не пришлось видеть эту смерть. А Минхо уверен в том, что ему не позволят выжить.       Он чётко выдаёт короткий свод правил для Хёнджина и мысленно ругает себя, что не сделал этого ещё до того, как они добрались сюда. Он бы мог много чего рассказать ему, чтобы облегчить жизнь на базе, но слишком запоздал с этой мыслью. Теперь уже ничего не поделать. Хёнджину придётся разбираться во всём самостоятельно.       Их замечают издалека. Солдаты с оружием, стоящие у ограждений. В защитных жилетах, пластиковых масках, полностью закрывающих лицо поверх балаклав. Их короткий окрик и перекличка друг с другом вселяют не меньший страх, чем моментально прицелившиеся винтовки. Минхо спешно и глухо наставляет: никаких резких движений, криков и бега. Так нужно. И лучше молчать, если не задают вопросов. Хёнджин послушно поднимает руки вверх, и Минхо делает то же самое, а потом они оба опускаются на колени, и подошедшие к ним солдаты целятся почти в лицо. Хочется зажмуриться.       Всё происходит почти так, как Минхо и предполагал. Их, конечно, не готовили к подобным вещам, но, имея военный опыт за плечами, можно было догадаться об исходе событий. Противиться нет смысла. Это может сделать только хуже и навредить Хёнджину.       Хёнджин не выдерживает неожиданного шока, вскрикнув, когда ко лбу Минхо подносят какой-то вспыхнувший красным датчик, а потом оттесняют его. Кто-то так же тестирует Хёнджина — цвет зелёный — а потом оттаскивает дальше, и он суетливо оборачивается к тому, кто хватает его за руки и с силой пригибает к земле.       — Пожалуйста, он не опасен! Прошло три дня, я всё время был с ним! Он ни на кого не нападёт, я клянусь. Пожалуйста, отпустите!       На него грубо прикрикивают, встряхнув, и так же грубо сдёргивают с пояса гартеры с ножами. С Минхо срывают катаны в чехле, поднимают на ноги и толкают в спину. Его держат двое солдат.       Минхо не возмущается ни когда его лицо почти вдавливают в холодную землю, а руки помещают в наручники, ни когда его любимое оружие бесцеремонно отбирают навсегда, но не может удержаться от рычания на солдат, которые так же грубо пихают Хёнджина. Его «осторожнее с ним» остаётся без внимания. Минхо теряет собранность и дёргано озирается.       Им не позволяют нормально взглянуть друг на друга или сказать последнее слово. Просто уводят по разные стороны, и Минхо может сделать для Хёнджина только одно. Это просто удача, что среди солдат оказывается знакомое лицо.       – Эй, Чон! Чон! Пожалуйста, будьте с ним мягче. Мальчик не угроза для вас. Не вредите ему.       Кто-то, кто служил с ним и узнал его, позаботится о его последней просьбе. В это хочется верить. Но всё погружается в такой хаос, что очень сложно сохранить надежду на хороший исход хотя бы для одного из них. Минхо дёргают в сторону от главного входа и ведут под прицелами винтовок, предупреждающе пихнув в плечо, помешав обернуться.       Солдат, с силой скрутивший руки за спиной, тащит споткнувшегося, упирающегося Хёнджина к воротам. Он всё норовит обернуться, выхватить глазами чужую спину и мелко задыхается от запоздалого осознания, какое второе дно только что провалилось под ногами Минхо в этой внешне безопасной, укреплённой, спокойной базе.       Небо над тёмными стенами наливается свинцово-серыми густыми облаками, заклубившимися низко над замёрзшей землёй, и начинает идти снег.

***

      Полумрак кабинета рассеивает жёлтый свет настольной лампы, в котором медленно заворачиваются и растворяются призрачные завитки сигаретного дыма. Стук в дверь заставляет руку, оставляющую на карте пометки, остановиться над пожелтевшей бумагой.       Запыхавшийся солдат выглядит так, словно бежал, и выпаливает отчёт на одном дыхании, с порога отдав честь.       — Простите, капитан. Только что к блокпосту пришли двое. Один — здоровый мальчишка, другой — инфицированный мужчина, но в своём уме, заразился три дня назад.       Кресло немного отъезжает от стола, кожаная спинка коротко скрипит под тяжестью откинувшейся на неё спины.       — И что, вы не знаете, что делать с пограничным заражённым? Чего пришёл?       Солдат переступает с ноги на ногу и добавляет с заметной заминкой:       — Капитан... Заражённый — Ли Минхо.       Он видел всякие ужасы за время апокалипсиса и давно перестал пугаться многих вещей, но то, как недобро вспыхивают в тусклом свете лампы глаза человека, сидящего за столом, поселяет внутри жуткое чувство.       — Ли Минхо, — губы капитана растягивает кривоватая улыбка. — Отличные новости.