Limbo

      В висках шумит кровь, заложив уши, сердце гулко стучит поперёк горла, мешая дышать. Хёнджин задыхается, делая частые, поверхностные вдохи, упирается ногами в мёрзлую землю, которая сменяется бетоном, и всё норовит обернуться, рывками дёргаясь в грубой хватке крепкого солдата.       — Пожалуйста, он не опасен, он не опасен, — глаза цепко, напугано шарят по лицам под пластиковыми щитками масок, ища милосердия и поддержки, ища понимания. — Я клянусь, он не заразился. Впустите его.       Хёнджин впивается взглядом в нашивку на плече солдата, который волочит его под локоть, буквы скачут перед глазами, с четвёртой попытки не выходит разобрать имя, и он растерянно умоляет:       — Командир, он же жив. Куда его повели? Вы должны впустить его. Ему нужна помощь, я прошу вас. Пожалуйста, послушайте, он жив, ему просто надо...       На него почти не обращают внимания. Железные ворота с лязгом закрываются за их спинами, отрезав от мёртвой пустоши, и Хёнджин взвинчено взбрыкивает, обернувшись, испуганно рванувшись туда, к ним, и вскрикнув.       Минхо должен быть с ним. А не там. Минхо...       — Минхо! — он кричит, вырываясь, бросившись всем телом к высящимся тяжёлым створками, закрывшим небо. Его дёргают, на него шикают, прикрикивают, его встряхивают и разворачивают, потащив через крытый переход к пункту досмотра. Между лопаток холодом втыкается дуло винтовки, перед глазами снова мажет от шока и слёз, застывших под веками мутным стеклом.       Его неконтролируемо трясёт, заплетаются ноги, и он руками хватается за стену в тесной комнатушке, куда его вталкивают, скомандовав:       — Лицом к стене, подними руки.       Минхо не вошёл через ворота, Минхо остался там. С другими солдатами при оружии. Минхо укушен, но он жив, он просто болен, он будет в порядке. Но они же не знают этого.       И Хёнджин забывает, что тоже не знает этого — только надеется. Надеется, что они не выстрелят...       Его тело вздрагивает, отсутствующий взгляд упирается в пол, слепо блуждая по нему, с приоткрытых воспалённых губ рвётся частое, нездоровое дыхание. Он шарахается от движения в свою сторону и от окрика.       — Отвернулся, руки на стену!       Но до мозга не доходит импульс к действию. Глаза зажмуриваются не по его воле, когда солдат замахивается на него.       — Квон, стой, — другой голос доносится до слуха очень смутно, как через толщу воды, и Хёнджин не понимает слов. — Давай я сам. У него шок.       — Смотри, чтоб он не грызнул тебя. Датчиком ещё раз проверь.       — Мы тут разберёмся.       В помещении будто появляется больше воздуха, когда солдат отпускает его, прекратив оттеснять к стене и грозить оружием, и отходит к двери. Другой не прикасается к нему, выдержав паузу, и спокойно говорит.       — Как тебя зовут?       Хёнджин тупо смотрит, не различив вопроса. Разлепляет сухие губы, но ничего не говорит, глаза цепляются опять за нашивку на военной форме. Чон. Инициалы проскакивают мимо сознания.       — Повернись спиной, — солдат неторопливо разворачивает Хёнджина за плечо, не получив ответа, и предупреждает. — Я осмотрю тебя. Я вижу, что ты здоров. Таков протокол.       Хёнджин дрожит, весь сжавшись, когда его одежду задирают на спине и животе, и кожу лижет холодный воздух. У виска снова пикает датчик, вспыхнув зелёным. Солдаты коротко переговариваются о чём-то между собой, у стоящего около дверей на поясе срабатывает рация скрипучим голосом, полным помех. Хёнджин неожиданно хватает за предплечье того, на груди которого вышита фамилия Чон, и умоляюще бормочет:       — Скажите, когда придёт Минхо?       На войне не допускают лишних эмоций. Сейчас каждый день и каждый час идёт война. Но во взгляде незнакомого мальчишки трескается такое просящее ожидание, что у солдата вздрагивает сердце и не поворачивается язык сообщить холодную правду.       — Идём, я отведу тебя в карантинную зону. Там пробудешь неделю.       Хёнджин не помнит дороги, не разбирает пространства, мимо смутно мелькают только бетонные стены, крытые переходы, морозный воздух колет лицо, проходят редкие тёмные силуэты военных, а потом с лязгом отодвигается длинная решётка, впустив его и ведущего за плечо солдата в тёплое помещение — коридор с множеством прозрачных пластиковых дверей, за которыми комнаты, комнаты, комнаты, похожие на больничные палаты.       Чон проводит его почти к самому концу коридора и отмыкает одну из дверей, бегло оглянувшись. Место чуть лучше, чем у некоторых, вынужденных ютиться в не самых тёплых и нормально обставленных апартаментах. Минхо попросил его, пусть будет так, кем бы для него ни был этот мальчик. Храни Бог командира Ли, чертовски жаль...       — Заходи.       Он подталкивает Хёнджина внутрь, притихшего, подавленного, будто впавшего в сомнамбулический сон, и закрывает за ним прозрачную крепкую дверь из пластика. Щелчок замка как будто вырывает новоприбывшего из дрёмы — он оборачивается, оглядывается и с нарастающей паникой делает шаг обратно к двери, хлопком ладоней о пластик напугав с интересом свесившего ноги с кровати соседа по палате.       — Отпустите меня! Откройте, я не болен и Минхо тоже! — Хёнджин молотит кулаками по двери, подавляющей громкость его криков, которые почти не слышны в коридоре, наполненном только эхом шагов уходящего солдата. — Заберите его оттуда! Пожалуйста, заберите, он не опасен, ему нужна помощь!       — Эй, парень. Эй! — чьи-то руки прикасаются к его содрогающейся спине, хватают за запястья, попытавшись удержать от ударов в двери. Хёнджин делает попытку вырваться, но силы покидают его тело, как будто их выметает порывом ветра. — Тише, всё нормально. Ты немного тут побудешь и выйдешь, это просто для безопасности.       — Нет, мне надо... — голос Хёнджина ломается. Потерянный, дезориентированный, он бросает взгляд на человека рядом с собой, незнакомого, участливого и живого, и его черты расплываются перед глазами пеленой и белеют. В лицо бросается жар, ошпаривший сильным головокружением, пальцы бессмысленно оцарапывают пластик двери, попытавшись слепо ухватиться за что-то. — Я должен вернуться к Ми...       Язык заплетается, и сознание меркнет, покинув измождённое, истощённое стрессом тело, подогнувшее ослабевшие ноги. Хёнджин заваливается вперёд, в руки растерянно подхватившего его парня, невольно спасшего от того, чтобы разбить голову о грубый плиточный пол.

***

      Блуждающее в темноте сознание неохотно выплывает на свет. Очень хочется пить, сухое горло сжимается от рефлекторной попытки глотнуть. Воспалённые глаза приоткрываются и щурятся, медленно скользнув по безликой белой стене. Натыкаются на край низкого стола, столбики кровати и чьи-то ноги в серых штанах. Кто-то сидит в противоположном углу комнаты.       — Ура, ты живой всё-таки.       Хёнджин вяло шевелится, устремившись вниманием в сторону звука, и осознаёт себя лежащим на узкой койке. Тело отзывается свинцовой тяжестью в ответ на движение, поэтому он только поворачивает голову и замечает парня, сидящего на похожей кровати у противоположной стены. Вялый взгляд бездумно отмечает незнакомые, острые черты лица, чёрные глаза, похожие на лисьи, и обводит ещё раз комнату, пока внутри начинает копошиться тревога, которая, будто паук, сплетает сеть из просыпающихся воспоминаний. Карантинная зона. Его привели и потом... Он не помнит.       Минхо остался снаружи...       Хёнджин хватается пальцами за край матраса под вылинявшей простынёй и порывается подняться, но в глазах темнеет, и, едва перевернувшись, он почти заваливается набок и припадает на локоть.       — Да ты лежи. Врач сказал, у тебя нервное истощение и был голодный обморок. Не помнишь?       Парень кажется молодым, примерно возраста Хёнджина или немного младше. Он глядит с любопытством, скрестив на своей койке ноги в позе лотоса, и немного подаётся вперёд, когда Хёнджин молча мотает головой в отрицательном жесте.       Голос звучит как шелест пергамента — хриплый и очень тихий.       — Врач?       — Ага. Солдат привёл и ещё одежду тебе принёс, — Хёнджин только теперь замечает, что на нём такие же серые штаны, как на его соседе, и светлая чистая рубашка вместо свитера, джинсов и куртки. — Доктор тебя переодел, а то ты весь был, ну... в засохшей крови, в общем.       Виски сверлит монотонной болью, от слабости в теле мелко дрожат пальцы. Хёнджин всё-таки садится на постели, бледный и потерянный.       — Какой солдат? — мозг не успевает обдумывать вопросы, просто интуитивно собирает информацию. Здесь есть врач. Минхо нужен врач.       Парнишка на койке жмёт плечами и откусывает с большого пальца на руке заусенец.       — Не знаю его имени. Который привёл тебя вроде. Доктор даже поставил тебе капельницу, хотя я слышал у них тут сильно не хватает медикаментов. Этот солдат его попросил. Наверное, тебе совсем плохо было. Ты как вообще?       Чужой взгляд участливый и немного сочувствующий, хотя болтовня соседа непосредственная и расслабленная, как будто он описывает просто погоду. Хёнджин хмурится, не услышав вопроса, слишком занятый крутящимися в голове мыслями.       О нём позаботились, вероятно, спасая его жизнь. Он чувствует себя ужасно, будто правда едва не умер. Тогда где Минхо? Почему он не здесь и его тоже не осматривает врач? Где он?       Хёнджин трёт глаза и ещё раз осматривается по сторонам. Закрытая прозрачная дверь, за которой виднеется пустой кусок коридора. Комната с двумя койками, столом между ними и ещё одной дверью в углу. Наверное, уборная. Сейчас день или ночь? Тусклый свет ламп под потолком не даёт представления.       Мысль о течении времени подстёгивает бурлящую внутри беспомощную панику. Хёнджин нервно озирается — внутренности сворачиваются жжённой бумагой от бессилия.       — Кто такой Минхо?       Имя заставляет моргнуть и вперить красные глаза в соседа, глядящего с праздным любопытством. Хёнджин ощущает себя так, будто кинулся бы к нему, чтобы не пропустить ни единого слова, что он скажет, но слабое тело, только напрягшись, сообщает ему головокружением, что он рухнет, едва попытавшись встать.       — Откуда ты...       Парень жмёт плечами.       — Тебя здорово лихорадило, ты всё бормотал что-то, а его имя — чаще всего. Иногда даже почти кричал. Тоже не помнишь, да? Ты вообще долго был в отключке, уже почти сутки прошли. Скоро принесут ужин, кстати.       Сутки... Хёнджин чувствует, как его ослабевшее тело наливается жаром и болезненным импульсом вздёргивает его на ноги. Он поднимается и почти падает с кровати на колени, на твёрдый пол, только благодаря подскочившему пареньку не опрокинув стол. Чужие руки подхватывают его под локти и усаживают обратно на постель, матрас прогибается рядом под чужим весом, на плечи ложится успокаивающе похлопывающая ладонь.       — Ну-ну, ты что, куда собрался? Если тебе что-то надо, лучше скажи, я помогу.       — Мне надо к Минхо, — поддерживающий жест и отчётливое ощущение человеческого тёплого тела, прикасающегося к нему, разбивают Хёнджина, он весь сжимается и обращает к незнакомцу растерянное лицо, полное беспокойного, мающегося порыва сорваться с места и бежать куда-то. — Минхо, он... Минхо мой... Он мой...       Парень смотрит в ожидании, немного приподняв брови, а затем его черты смягчаются, и он осторожно проводит рукой по спине Хёнджина, грустно улыбнувшись и качнув головой. Что-то плохое произошло. У всех есть своя история, достойная сочувствия, боль которой никогда не исчерпать до конца. Теперь даже незнакомцы могут сразу стать друзьями, в одни из первых минут разговора без лишних слов поняв друг друга. Потому что, возможно, на всей земле их таких, понимающих друг друга, остались лишь десятки.       — Я понял, он твой.       Хёнджин зажмуривает глаза, пытаясь подавить хотя бы на секунду душащую, липкую тревогу, надвигающуюся на него со всех сторон, будто комната сжимается вокруг него. Постороннее присутствие немного помогает ему, он бессознательно слегка жмётся ближе и прислушивается к чужому ровному дыханию, заземляющему его сознание.       — Как тебя зовут?       Губы дрожат, не сразу выдавив собственное имя.       — Хёнджин.       Незнакомец ободряюще и осторожно гладит его по голове.       — А меня Чонин.

***

      Чонин с сожалением признаёт, что не знает, как тут всё устроено, ведь сам здесь недавно. Скоро уже его выпустят из карантинной зоны, чёрт знает, что тогда будет. Сколько здесь вообще людей, как они живут и чем занимаются? Ведь давным-давно нет смысла ни в одном движении и ни в одном вздохе. Хёнджин готов спорить, хотя Чонин и не настаивает на своей правоте. (Хотя Хёнджин бы и согласился, если бы этот разговор случился той поздней весной, в его жизни до Минхо). Чужая болтовня — единственное удерживающее его от того, чтобы метаться по палате, как зверь в клетке. Ну, ещё свинцовая, тяжёлая слабость в теле.       Почти невыполнимо гнать из головы самые страшные мысли, от которых все внутренности сжимаются в единый комок размером с кулак. Знал ли Минхо, что будет так... Знал — Хёнджин осознаёт это холодной дрожью по коже. В этом он весь: знал, молчал и выполнял с самого начала задуманное. Он, чёрт подери, умер и поднялся, чтобы завершить начатое, и Хёнджин от бессилия и страха даже злится. В основном, на себя. Почему ему не пришло в голову, что не всё может быть по-человечески в этом мире, где от человека осталась слабая тень? Наивный и до сих пор ребёнок, Минхо всегда был прав насчёт него. И зачем-то всё время жертвовал всем.       Хёнджин практически ненавидит себя до отчаянного презрения. Он должен был просто вернуть Минхо домой.       Чонин немного отвлекает, донимает рассказами и расспросами, будто всё это время ему было ужасно скучно здесь одному.       — И у тебя на входе забрали ножи? Вау... Так ты хорошо дерёшься?       Хёнджин кивает и односложно добавляет что-то, полусидя на кровати с подушкой, подсунутой под спину. Ногти бездумно обдирают кожу с пальцев до кровавых ранок.       — А я могу хорошо стрелять, — Чонин даже немного приосанивается на своём месте, явно хвастаясь, но сникает, вспомнив о чём-то. — Жаль, никакого оружия не смог достать себе, пока прятался по городу, а потом добирался сюда. Я учился в специальной школе, чтобы поступить в полицейскую академию.       Хёнджин глядит чуть внимательнее и находит вдруг Чонина таким юным. Похоже, точно младше него, хотя парень кажется непринуждённым, совсем не запуганным, будто однажды вышел прогуляться, зашёл сюда и по своей воле, просто от скуки проводит время в карантинной зоне. Как будто гибкое деревце пригнулось к земле от урагана и растеряло половину листьев, но выпрямилось, как только ветер успокоился, и зеленеет дальше под мёртвым искусственным светом.       — Где твои родители?       Хёнджину бы не хотелось спрашивать, потому что, вероятно, ответ существует только один. Они не здесь, и Чонин не с ними, значит, они мертвы. Но чужие глаза загораются слабой искрой надежды, и его сосед поджимает губы в неуверенной улыбке.       — Я жил с дядей, а папа и мама в начале года уехали за границу. Последний раз мы созвонились накануне, всё было в порядке. У них уже были билеты на самолёт домой через несколько дней, но на следующий день вот... — опустив глаза, Чонин проводит ладонями по своим коленкам, поджатым к груди, жуёт нижнюю губу. — Потом я уже не мог им позвонить, сеть пропала. Я надеюсь... Я слышал, как солдаты говорили что-то про другие города, но я надеюсь, что в других странах ничего не случилось. Как ты думаешь?       Хёнджин молчит с минуту, испытав только мимолётный призрак сострадания и желания утешить сверстника, но, в конце концов, отвечает честно:       — Не знаю.       Их разговор угасает на несколько минут, каждый погружается в мысли о чём-то своём. У каждого разный опыт, разные воспоминания, но чудится, что эти размышления осязаемо наполняют комнату до самого потолка, и в них сквозит общее, объединяющее — бесконечные потери, потери, потери.       Порочный круг глухой тоски рвётся шорохом отпираемой двери и возникшими за ней силуэтами.       Хёнджин неустойчиво соскакивает с постели, подавив приступ головокружения, как только замечает в дверях незнакомого-знакомого солдата. Он игнорирует подошедшего к нему врача, с ног до головы одетого в защитную экипировку, и подходит к двери, приложив ладони к прозрачному пластику.       — Пожалуйста, скажите, где Минхо?       Доктор окликает его, но Хёнджин не в состоянии испытывать уважение к постороннему взрослому человеку и стыд, он не сможет ни сидеть, ни лежать, ни идти, пока не узнает об участи своего хёна. Солдат по фамилии Чон, оставшийся снаружи палаты, молчит с минуту, а затем кивает подбородком в сторону застывшего в ожидании врача.       — Пускай тебя ещё раз осмотрят и сделают капельницу. Потом поешь. Это для твоего же блага.       Хёнджин неотрывно смотрит, вглядывается в чужое лицо, кажущееся немногим моложе Минхо. Серьёзное, но с прячущейся в чертах душевной мягкостью. Смотрит, испытывая отчаяние, замешанное на подавленной злости, и неожиданно рассеянно приоткрывает рот от осознания. Слова Чонина фоновым эхом отскакивают от стенок черепной коробки, внутри которой пульсирует уставший мозг.       "Солдат привёл врача и ещё одежду тебе принёс... Я слышал, у них тут сильно не хватает медикаментов, но этот солдат попросил доктора поставить тебе капельницу..."       — Почему вы мне помогаете? — Хёнджин возвращает замерший взгляд к чужим глазам и видит там краткую искру замешательства. Чон будто нехотя размыкает губы. Быстро оглядывается, посмотрев куда-то в глубь коридора, не видную из палаты, и подходит ближе к поцарапанному прозрачному пластику. Его голос доносится приглушённо.       — Меня попросил Минхо. Я не знаю, кто ты ему, но я в долгу перед командиром Ли. Когда-то он спас мне жизнь.       Хёнджин чувствует, как в нём изнутри поднимается дрожь и застревает в горле комом, который он не в состоянии проглотить. Глаза помимо его воли наполняются слезами. Минхо всегда был добр к нему. И был добр, как видно, ко всем. Теперь его доброта снова протянула руки к Хёнджину сквозь расстояние и даже время.       Едва слышно, сдавленно он шепчет, не моргая, хотя ресницы дрожат:       — Мне тоже...       Помедлив, Чон кивает ему с сочувствием и делает шаг назад, и Хёнджин почти всем телом льнёт к двери, громко и поспешно воскликнув:       — Не уходите! Пожалуйста, скажите мне, что с ним? Его... Они его там...       "Убили?"       Слово взрезает лезвием ему горло и заставляет почувствовать удушье от хлынувшей внутрь крови. Поэтому он не может выдавить его из себя, только сгибает пальцы, царапнув мутноватый пластик, и шумно выдыхает ртом, покачнувшись, едва только солдат качает головой и даёт ответ.       — Он жив.       Хёнджин хотел бы не слышать продолжения, а только лишь оставаться внутри этой мгновенно исцеляющей мысли, но...       — Но ты, скорее всего, его больше не увидишь.       — Что? — он способен только на шёпот или хрип.       — Послушай, — Чон ещё раз подходит ближе и быстро и коротко говорит, посмотрев в глаза. — Всё, что я могу сказать, — ты должен вести себя тише. Не нарывайся на лишнее внимание здесь. Поверь, ты не хочешь близко знакомиться с капитаном.       Хёнджин так и не получает ответов на ещё большее количество вопросов, обрушившихся сверху сносящей самообладание лавиной. Оглушённый, он позволяет доктору мягко оттащить себя от двери и усадить на кровать. Не помнит, как в вену входит игла, закреплённая пластырем. Позже не чувствует вкуса принесённой еды да и не помнит, ел ли вообще. Не реагирует на попытки Чонина заговорить с ним, пока тот не засыпает после того, как под потолком гаснет свет, обозначив начало ночи.       Сон не идёт к нему, уступив место глухой темноте сознания, которое живёт, но будто отключается от внешнего мира.       Минхо жив. Но он больше его не увидит.       Это правда? Почему?       Что удержит Хёнджина от того, чтобы найти его? Кто его удержит от этого?       Хёнджин отсутствующе глядит в серую в темноте стену и кормит еле теплящиеся жизненные силы внутри себя этими двумя повторяющимися словами.       Он жив. Он жив. Он жив.       Кто такой капитан? Самый главный человек здесь, разве не так? Разве не он знает обо всём и всех на этой базе? Разве не он ответит на все клубящиеся вокруг густым туманом вопросы, когда Хёнджин выйдет из карантина?       Почему ему лучше не знакомиться с ним?..

***

      Когда ворота с грохотом захлопнулись, у Минхо осталась только надежда. Надежда на то, что о Хёнджине позаботятся. На то, что Хёнджин сам о себе позаботится, сможет выстоять и не утонет в горести, злости, ненависти на весь мир и отчаянии. Минхо верил в него. Знал, что тот сможет справиться самостоятельно, когда его, Минхо, больше не будет рядом с ним. Но сомнения терзали самые уязвимые части его души.       Да, Хёнджин безусловно оказался сильной личностью, но он отчаянно боролся за то, чтобы оставаться рядом с Минхо под угрозой собственной смерти. Он почти что лез в драку с вооружёнными солдатами, только бы Минхо не отбирали у него. А сколько раз Хёнджин лез в толпу зомби, пытаясь защитить своего хёна? Хотя сам только недавно научился ножом махать.       Минхо бы так хотел, чтобы Хёнджину удалось найти в себе силы жить дальше, без него, но в голове всё сверлило сомнениями, разбавленными липким холодом страха. Он совершил огромную ошибку, придя с Хёнджином сюда.       Совсем скоро его мысли об этом грубо оборвали, и на их место пришёл только ужас неизвестности. Его вели вдоль уличного ограждённого и знакомого коридора как преступника. Грубо пихали в спину, стоило ему только задержаться, споткнувшись, заламывали руки и давили дулом автомата в затылок. Он не мог поверить, что такое происходит с ним. Невольно вспомнилось, как он вот так водил вражеских пленных, а потом побежали ледяные мурашки по коже. С ним будут вести себя так же или всё-таки сжалятся и расстреляют без прелюдий? Между выбором пожить ещё лишний час и умереть сразу, без возможности попрощаться с миром, он бы выбрал второй вариант.       Но ему быстро дали понять, что права выбора у него нет. Хотя он мог бы и сам догадаться, когда щека грубо встретилась с шершавой холодной стеной, оставив на память саднящие царапины. Руки за спиной вывернули сильнее, и как бы Минхо не хотелось доставлять солдатам это удовольствие, сквозь сжатые зубы всё равно вырвалось болезненное шипение, а глаза зажмурились. Возле уха прозвучал противный писк тестирующего аппарата. Снова красный. Какая неожиданность.       Его отпустили, и Минхо с трудом удержался, чтобы не рухнуть на колени, как только его перестали вести, втолкнув в тесное пространство. Следом звякнули и наручники, но он не обманывался чувством свободы. Тёмные глаза внимательно пробежали по комнате и лицам за масками. Никого знакомого. Значит и церемониться с ним из призрачного уважения в прошлом не будут.       — Спиной к стене! Снимай одежду!       С Хёнджином поступили так же? Покорился ли он?       Минхо подцепил холодными пальцами края куртки и бросил её на пол, следом полетели водолазка, ботинки и штаны.       — И носки снимай.       Ли стиснул зубы, посмотрев в упор на офицера, и не позволил себе показать ни единой эмоции. Именно этого от него добиваются. Чем дальше, тем больше он узнавал знакомый принцип поведения с военнопленными. От этой мысли даже стало немного легче. Значит, он мог знать, чего от него требуют, ждут, и приблизительно понимал, как себя вести.       Минхо снял носки и невольно поджал пальцы ног. Холод бетонного пола прошёлся по всему телу волной колючих мурашек. Ухмылка на незнакомом лице показалась отвратительной, а взгляд заставил поёжиться.       Он знал, что это за помещение, как и знал, что за дверью находилась огромная душевая. Раньше именно так эти комнаты и использовались. Раздевалка и душ. Ничего особенного. Было ли сейчас здесь то, что раньше, ему ещё предстояло узнать очень скоро, и что-то подсказывало, что практически ничего в функциях этих помещений не изменилось.       — Бельё тоже.       Минхо не сдержался. Губы дрогнули в раздражённой и презрительной усмешке. Его пытались сломить. Пока — банально и просто лишая гордости, отнимая мнимые барьеры в виде одежды. Он помнил, что бывали те, кто ломался уже на этом этапе. Если ему грозила смерть, то стоило ли подчиняться? В этом не было никакого смысла. Или он умрёт сейчас, или потом. Это случится в любом случае, но хочет ли он умирать, будучи угнетённым и опущенным или сохранившим свою гордость и несломленным? Стало даже обидно, что такое проделывали с ним. С бывшим военным командиром, штурмовиком специального отряда, бравшим в плен десятки врагов, а теперь стоящим почти голым под взглядом пяти солдат явно ниже его рангом.       — Посмотреть хочешь?       Он вызывающе ухмыльнулся. Он знал, что шутки в этой ситуации — плохая идея, но что ему теперь терять?       Минхо поморщился, когда чужая большая ладонь сжала его шею сзади, стремясь словно провинившегося щенка ткнуть носом в собственную провинность. Он в ответ рефлекторно вцепился слабой хваткой в запястье, оскалившись от усилия.       — Ты не в том положении, чтобы дерзить, дерьма кусок.       С поразительной лёгкостью, словно он пятилетнее дитя, его толкнули к двери душевой. Ноги заплетались, а в горле неожиданно стало ужасно сухо. В последний раз он пил, когда они с Хёнджином остановились в лесу передохнуть.       — Шевелись!       Времени и возможности думать о потребностях своего тела не было. Его по-прежнему тошнило.       Грубые руки вновь толкнули к стене, такой же ледяной, как и пол под ногами. Кажется, ему вообще не позволят спокойно передвигаться — всё пинками. Минхо не успел даже осознать себя и окружающую обстановку, когда в живот ударила мощная струя морозной воды. Сначала боль, а потом холод сковали его тело. Дыхание перехватило до спазма в горле, в лёгких и показалось, что он сейчас задохнётся, но паника быстро прекратилась, и он судорожно хватал сначала воздух в просветах капель, а потом жадно — воду. Струя била по рукам, ногам, груди, и ему пришлось повернуться спиной, чтобы спастись от ударов хотя бы в лицо. Его тело онемело спустя минуту, а ноги начала сковывать болезненная судорога. Именно в этот момент кожа перестала гореть от атаки водой.       Высокий солдат с подлой, злорадной искрой в пустых глазах хохотнул.       — А я предлагал снять белье. Будешь сушить трусишки на решётке камеры.

***

      Минхо вернули его одежду ровно в тот момент, как затолкали в камеру. Мокрого, замёрзшего до посинения губ и скрежета зубов. Решётчатая дверь с лязгом закрылась, и под звон ключей его оставили, казалось бы, в полном одиночестве, но он слышал совсем слабые стоны боли где-то вдали коридора.       Он мог видеть лишь то, что происходило за решёткой, но там была только стена отвратительного болотного цвета. Хотя сейчас он совершенно не испытывал интереса к тому, чтобы узнать, где он находится, кто его соседи и что предвещают эти звуки. Дрожащие, онемевшие и побелевшие пальцы вцепились в исхудалое покрывало на койке. Не хотелось бы его мочить, но это выглядело его единственным спасением прямо сейчас. И только когда тело оказалась в слабом тепле, он забрался на металлическое подобие кровати и осмотрелся.       Бедно и худо — это мягко сказано. Такое он мог видеть раньше только в фильмах про самые ужасные тюрьмы мира, и то те казались больше приспособленными для жизни в них. Койка стояла около стены, в другом углу камеры — железный ржавый умывальник, а рядом унитаз, вызывающий отвращение одним своим видом. Больше ничего не было. На его кровати лежали дряблая подушка, тонкий матрас и покрывало, под которым он старательно пытался согреться и высушиться.       Оставалось снова надеяться, что Хёнджину повезло значительно больше.       Он всё ещё дрожал от холода, когда завалился на бок и подтянул к себе колени. Стало дурно и тошно. Как долго его здесь продержат, и что его ещё ожидает? Подумалось, что смерть была лучшим исходом. Худшим — задержаться в этом месте надолго.       Он очень устал, и его заболевшее тело потратило последние силы на то, чтобы вернуть себе хотя бы каплю прежнего тепла и устоять на ногах, пока его испытывали на прочность. Его мутило, кружилась голова. Живот болезненно заурчал от голода.       Несмотря на всё это, в голове было пусто, а все редкие мысли непременно возвращались к Хёнджину. Чон ведь позаботится о нем, правда? Минхо хотел в это верить. Не потому, что сержант был его должником, о чём он даже не вспоминал, а потому что он знал его как хорошего и доброго человека. Может быть, он хотя бы присмотрит за Хёнджином. Не обязательно делать что-то особенное для него. Просто проследить за тем, чтобы с ним не обращались, как с Минхо.       Веки ощущались тяжелыми. Минхо всё ещё дрожал и время от времени стучал зубами. Он боролся с желанием уснуть, боясь, что уже не проснётся, но свинцовая тяжесть усталости давила на него титанически. Совсем скоро он потерял нить собственных мыслей, а перед глазами начали всплывать бессвязные картинки, предвещающие отключку сознания.

***

      Вечерний обход уже давно стал рутиной. Порой ему даже было смешно оттого, что раньше он служил снайпером в особом подразделении, а теперь его обязанностью стала охрана… Если честно, было даже непонятно, как это лучше назвать. Охрана заключённых? Заражённых? Подопытных? Он предпочитал об этом сильно не задумываться и даже не был уверен, зачем осуществляет обход камер каждый вечер. Чтобы проверить, никто ли не сбежал или не умер? От этой мысли становилось иногда не по себе. Сбежать у этих людей просто не хватит никаких сил. По крайней мере, не у тех, кто сидит здесь хотя бы больше недели. А вот умереть было легче простого.       Ему было жаль их. Мало кто в этих стенах считал их людьми, но они всё ещё ими оставались. Впрочем, начальство усердно старалось всех убедить в обратном.       Тишину когда-то заброшенного крыла, служащего для временного заключения пленных или военных преступников, нарушали тяжелые шаги. Каждые три шага звук стихал, когда солдат останавливался у очередной камеры, бросал взгляд на койку и ставил галочку напротив имени. Живой или не сбежавший. И каждый раз он надеялся, что в этот вечер ему не придётся поднимать на уши медиков и своих сослуживцев, чтобы устранить проблему в виде трупа. Удивительно, как, пройдя столько боёв, только сейчас он начал бояться мёртвых тел. Они вызывали в нём слишком много эмоций. Начиная от естественного страха и заканчивая чувством вины.       Он тормозит у камеры под номером 22. Бросает быстрый взгляд внутрь. В его прошлую смену, три дня назад, здесь было пусто, а теперь на койке, свернувшись и накрывшись покрывалом с головой, лежал человек. Кажется, он спал, но, услышав чужое присутствие рядом, медленно высунул голову из укрытия. В полумраке черты лица разглядеть было почти невозможно, но солдат и не пытался.       Вместо этого он вернулся к спискам и несколько раз прочитал имя, пока его руки не начали дрожать. Глаза распахнулись от шока, а губы ещё раз вслух, почти по буквам проверили имя, будто оно могло измениться от этого.       — Ли… Минхо.       Он просто замер, подняв взгляд и наблюдая, как сонный зараженный трёт глаза и щурится, пытаясь разглядеть, кто перед ним. Скопившаяся на языке горечь заставила покачать головой и вздохнуть с тяжёлым сердцем.       — Лучше бы ты умер…

***

      Возможно, прошло около двух дней или чуть меньше. Минхо казалось, что он постоянно проваливается в забытье, неотличимое ото сна, а когда он просыпался, его дни не отличались друг от друга. Каждый раз его отводили всё в ту же душевую, обливали ледяной водой, а потом оставляли в камере, замёрзшего и мокрого. Он даже не видел особого смысла в том, чтобы одеваться в свою одежду, ведь стоило ему просохнуть, используя тонкое покрывало как полотенце и одеяло, как его тут же отводили туда снова — под шквал ледяной воды, насмешек и тумаков.       Озноб провоцировал глубокий, разрывающий лёгкие кашель. Правда, ему никак не удавалось понять, была ли это простуда, или вирус упорно мучил его тело. Еда тоже не впечатляла своим обилием и питательностью. За всё время пребывания здесь Минхо получил только пару несвежих булок и две бутылки воды.       Он чувствовал себя мерзко. Порой ему не удавалось уснуть, когда мысли заполоняли разум, даже несмотря на ужасную усталость. Хотя теперь он ощущал её постоянно. Он не понимал, чего от него добиваются и как будет разумнее себя вести. Им не нужна была какая-то информация, они не хотели, чтобы он говорил. Они только наблюдали, провоцируя в нём агрессию, но он пока ещё держался, уходя вглубь себя.       Всё, что его спасало от безумия, — это мысль о Хёнджине. С ним ведь не могли обращаться так же. Он не был заражён и был достаточно умён, чтобы не вызывать на себя лишний гнев.       Минхо скучал по нему.       Его упёртый, умный и добрый мальчик был где-то не с ним. В моменты, когда Минхо лежал на своей койке, продрогнув до костей и кутаясь в дырявое покрывало, он думал о нём, вспоминал его. Раньше ему было не под силу осознать, как сильно он стал зависим от Хёнджина и его присутствия рядом.       Вспоминая, как легко тот поддавался импульсивным эмоциям и как, осмелев, лез чуть ли не в огонь, Минхо боялся, что Хёнджин не сможет усидеть на месте. Было бы лучше, если бы он думал, что Ли мёртв.       Что теперь их ждало... Как всё исправить?       Сон не шёл к нему в очередной раз, когда по коридору послышалось эхо шагов. Звук уже был знакомым. Обход. По нему можно было понять, что сейчас около десяти часов вечера.       Вскоре шаги остановились возле его камеры, но Минхо не проявил особого интереса. Пока тишина не затянулась надолго. Солдат возле его камеры никуда не уходил. Силуэт во мраке показался до боли знакомым, но всерьёз такое воспринимать Минхо не хотел. Кто знает, что ещё подкинет уставший разум.       Но волосы на затылке встали дыбом, когда чужой голос, тихий и дрогнувший, кажется, разрезал его сердце пополам. Минхо замер на койке, смотрел, наверное, вечность, а потом подорвался с места и, босой, прошлёпал по бетонному полу к решеткам камеры.       Этого не может быть. Или с ним играл шутку больной мозг, или всё-таки хоть что-то хорошее его ещё ждало на этой базе.       Пальцы впились в металлические прутья, и он не смог поверить своим глазам.       — Джисон?.. Это правда ты?       Лицо напротив вдруг улыбнулось, приблизилось к нему, и всё ещё онемевших от холода пальцев коснулась чужая тёплая рука. Это правда был Джисон, и губы Минхо невольно тоже тронула улыбка. На секунду он ощутил себя почти счастливым. Он был счастлив, что его друг жив и вот стоит перед ним, ничуть не исхудав и почти не изменившись. Конечно, Хан ведь должен был быть на работе в тот день, когда их город не выстоял. Какое облегчение встретить его.       — Это я, Минхо. Я думал, ты погиб.       — Ну, как видишь, ты недалёк от правды.       Минхо неловко усмехнулся и теснее прислонился к решётке. По полу гулял сквозняк, заставивший зябко переступать с ноги на ногу. Джисон опустил глаза и поджал губы.       — Ладно... Погоди, я закончу обход и вернусь.       — Конечно. Я никуда не уйду.

***

      — Вот, возьми.       Джисон вернулся со стопкой одежды в руках. От неё пахло мылом.       — За это ничего не будет? Они заметят, что я одет во что-то другое.       — Будет. Поэтому отдай мне свою одежду. Я попробую привести её в порядок и верну.       — А это чьи вещи?       Толстовка оказалась мягкой и такой тёплой, что Минхо даже подумал драться за неё при необходимости.       — Мои. Я приехал в них на работу в тот день. Да уж. Твою куртку придётся выбросить. Зашивать нет смысла. Тебя только за руку укусили?       Джисон сложил вещи на пол и вынул из поясной сумки пару небольших завёрнутых бутербродов и бутылку воды. На Минхо было больно смотреть. Он исхудал, осунулся, под глазами залегли глубокие тени, и стоило ему заметить еду в чужих руках, взгляд стал жадным и внимательным. Джисон знал одно — этой еды мало даже для обычного здорового человека, что уж говорить о заражённых, но ничем большим порадовать не мог.       Минхо замер на месте и неуверенно, как будто сдерживая в себе резкий порыв избавиться от еды за считанные секунды, протянул руки, принимая предложенное. Он уже забыл, когда ел в последний раз. Живот болезненно скрутило.       — Тебя наверняка не кормили. Я сейчас не найду еду лучше, кухня уже закрыта, извини. И спрячь воду под подушкой. Попробую завтра принести что-нибудь ещё.       Минхо кивнул и поблагодарил несколько раз, сделав пару жадных глотков воды, а потом поспешил добраться до еды, не теряя времени. Джисон сел на пол перед решёткой камеры, Минхо сделал то же самое — по другую сторону.       Джисон внимательно разглядывал его. Вопросов у обоих было много, и не все касались базы и того, что происходит сейчас, но они оба безмолвно решили, что о других вещах они поговорят позже, если перепадёт возможность.       Минхо, ни на секунду не оставляя сэндвич, рассказал, как оказался здесь. Он не стал говорить о том, как его приняли и привели в камеру. Это не имело никакого смысла. Джисон наверняка знал о таких приёмах и без него. Не забыл он рассказать и о Хёнджине, уделив ему даже большую часть рассказа. Это казалось важнее его пребывания здесь.       — Джисон, у меня есть к тебе одна просьба.       Хан наклонился вперёд, словно собирался услышать огромную тайну. Хотя не исключено, что им стоило говорить о таком как можно тише. Минхо завернул второй сэндвич в бумагу, стараясь убедить себя, что ему пока достаточно, а это лучше оставить на потом.       — Хван Хёнджин. Он... В общем, он не бросил меня, даже когда меня укусили. Поэтому и сейчас, если он узнает, что я жив, он будет пытаться найти меня.       — Хочешь, чтобы я его переубедил?       Минхо отрицательно покачал головой, наверное, даже слишком резко, и усмехнулся.       — Это невозможно сделать. Переубедить Хёнджина — звучит как сказка, — Джисон обратил внимание, как блеснули глаза друга. — Позаботься о нём, пожалуйста. Я боюсь, что он может создать проблемы для себя. Сейчас ему нужно восстановиться и набраться сил, а не пытаться искать меня.       Хан кивнул. Он отлично понял просьбу друга и без деталей. Присмотреть и позаботиться. Этот Хван Хёнджин, судя по всему, был кем-то важным для Минхо. Если они пришли вместе, то, скорее всего, вместе выживали. Очевидно, что они привязались друг к другу. Но то, как загорелись уставшие глаза Минхо, и с какой надеждой он просил о помощи... Джисон подумал, что можно было по пальцам пересчитать людей, о которых его хён говорил с таким рвением.       — Я ещё хотел спросить, — Минхо осёкся, закашляв, потом вытер рот тыльной стороной ладони. — Кто сейчас капитан базы?       Джисон замер на мгновение. Он смотрел на Минхо долго, не моргая, словно пытаясь взвесить все «за» и «против». Ли ощутил, как его тело напряглось, будто все сухожилия заменили на медные прутья. На кончике языка задрожало неприятное предчувствие.       — Я думаю, ты можешь догадаться, кто. Тебе это не понравится.       Минхо почувствовал, как внутри что-то обрушилось, а тревожная догадка стала реальностью. Он медленно закрыл глаза и тяжело выдохнул. С самого начала его «дружелюбного» приёма у него появилась мысль о том, кто здесь отдаёт приказы и под чьим крылом существует база. В голове всплыл образ всего одного человека, на чей почерк руководства это было похоже, но Минхо до последнего надеялся, что он мёртв.       Оказывается, напрасно кормил себя пустой надеждой.       — Джисон. Хёнджин никак не должен попасть в его руки.

***

      Он бы не смог уснуть до самого рассвета — мозг работает напряжённо и лихорадочно, сбросив с себя пустую панику и тревогу и загрузившись решимостью — но седативное в его капельнице подействовало, и тяжёлые веки закрываются сами. Сознание засыпает, чтобы дать настрадавшемуся телу короткий восстановительный отдых.       — Хёнджин, — где-то за толстыми бетонными стенами всё ещё ночь, в палате всё ещё темно, когда отдалённый звук чьего-то голоса будит его, сопровождённый тихим стуком в пластиковую дверь. — Эй, Хёнджин!       Чонин на своей койке ворочается и натягивает выше тонкое одеяло, почти укрывшись с головой. Хёнджин разлепляет глаза и поднимается на локте, заморгав, чтобы прогнать сон. Тусклый свет из коридора закрывает человеческий силуэт, переступающий с ноги на ногу по ту сторону дверей.       — Хёнджин, — кажется, человек зовёт громким шёпотом. В палате его плохо слышно.       Сердце начинает стучать быстро, Хван спускает на холодный пол босые ноги, зажмуривает глаза на секунду, схватившись ладонью за голову, выдыхает и поднимается, шагнув к двери нетвёрдым шагом. Глаза выхватывают из темноты незнакомые черты лица: округлое лицо, сосредоточенный, немного взволнованный взгляд, уже привычная солдатская форма, но другой расцветки.       — Ты в порядке тут?       Хёнджин не понимает, будто всё ещё спит, и заторможено наблюдает, как незнакомец достаёт связку ключей и отпирает двери, чтобы просунуть в образовавшуюся щель небольшой свёрток прямо ему в руки. Затем он закрывает её и приникает ближе, опять заговорив приглушённым голосом.       — Это еда. Поешь нормально, тут плохо кормят. Можешь с соседом поделиться, но не говори ему ничего. Теперь слушай и запоминай: позволь себе отдохнуть и вылечиться, это важно. Понял?       Хёнджин чувствует, как пальцы бессознательно сжимают что-то мягкое в бумажном свёртке, похожее на сэндвичи. Волнение поднимается по его телу от кончиков замёрзших пальцев на ногах к самому сердцу, которое тяжело качает кровь сквозь измождённый организм. Он полностью полагается на интуицию и заранее знает, что не ошибся, когда совсем незнакомый ему человек, на вид такого же возраста, что и Чон, продолжает:       — Нужно, чтобы ты набрался сил. Прямо сейчас Минхо ничего не угрожает.       Хёнджин бросается к двери всем телом и наверняка будит спящего Чонина глухим ударом рук по пластику. Распахнутые глаза шарят по чужому лицу, жадно ища ответы.       — Где он? Он здесь?       — Придёт время, я всё тебе расскажу. Просто делай, как я говорю, ладно? Это важно, Хёнджин.       Тяжёлое дыхание расширяет грудную клетку и оставляет быстро исчезающий след на прозрачной пластиковой панели. Брови хмурятся, выдав настороженное, испуганное недоверие.       — Почему я должен вам верить? Кто вы такой?       Незнакомец коротко улыбается и мягко прищуривает глаза, ободряюще кивнув напряжённо застывшему Хёнджину.       — Минхо сказал, ты знаешь меня. Я Хан Джисон.