Limbo

      Оставшиеся дни карантина прошли в усердии. Хёнджин усердно принимал необходимые лекарства, которые ему приносил доктор, усердно отдыхал и усердно шёл на поправку. Его энергия, вернувшаяся по крупицам, вошла в привычное русло, и полубезумная апатия отступила, дав место обыкновенному ходу мышления. Так же, как когда-то, когда он задался целью стать сильным для Минхо, теперь он выстроил новый мысленный план, но пока не знал, каким образом ему следовать.       Так или иначе, в нём заново вспыхнула искра, согревшая и вытянувшая из засасывающего мрака, в который он, оступившись, едва не упал. Дни наполнились ожиданием и волнением, но он жил эти дни, а не бессмысленно существовал, сходя с ума от неизвестности и тревоги.       Чаще всего, лёжа ночью в темноте на жёсткой койке карантинной палаты, Хёнджин думал, спит ли Минхо сейчас. Находится ли он в точно такой же комнате или в других условиях? Как он себя чувствует, и прекратились ли его приступы? Лечат ли его, облегчают ли симптомы или пытаются понять, что с ним произошло? Хан Джисон сказал, что Минхо ничего не угрожает, но значило ли это, что нет угрозы его жизни, а здоровью — да?       Он был очень, очень болен, Хёнджин видел это своими глазами. Он был с ним, когда Минхо... умер.       Иногда он не мог остановить безмолвных слёз, которые выскальзывали из уголков глаз и щекотали ему, лежащему на боку, переносицу и висок. Он вытирал лицо о подушку, тихо всхлипывал и зажмуривался, проваливаясь в сон через время.       На койке напротив ворочался Чонин. Порой ему снились кошмары, Хёнджин слышал его потяжелевшее, рваное дыхание и бормотание и будил его, поднимаясь и аккуратно касаясь плеча. Один раз Чонин тоже плакал, скучая по родителям. И всегда делал то же самое для Хёнджина — забирался к нему на койку, вырывая из паутины неприятных снов настойчивыми прикосновениями и окружая объятиями. От этого даже не было неловко, казалось, они делали это бездумно, но искренне, как знакомые всю жизнь друзья.       Чужое участие залечивало душевные раны.       Однажды ночью, сидя с Чонином под одним одеялом, спиной прислонившись к холодной стене, Хёнджин ему всё рассказал про Минхо.       Он вдруг понял, что его переодели в тот день, когда он попал сюда, без его ведома, и его одежда исчезла, видимо, навсегда. Стало больно от мысли, что в нагрудном кармане куртки он носил с собой фотографии — тот семейный снимок Минхо и карточку полароида, который он забрал из его квартиры и как-то раз использовал ради забавы. На ней они были вдвоём. Кривое, смешное фото. Хёнджин на переднем плане, потому что фотографировал, повернув объектив на себя, и чуть сзади Минхо, не то удивлённый, не то специально сделавший гримасу.       Он потерял их, хотя бережно хранил. Почему-то это больно резануло по сердцу и, не выдержав теснящихся внутри воспоминаний и чувств, Хёнджин всё рассказал Чонину. Начав с того самого дня, когда хён спас ему жизнь в пустом супермаркете и позвал с собой, и закончив почти под утро рассказом о разделивших их воротах. Хёнджин говорил много и долго — иногда брал паузы, когда ему не хватало воздуха, иногда смеялся и тёр глаза.       Чонин слушал и представлял себе всё это: дом на окраине города, двор, залитый солнечным светом, комнаты, погружённые в полумрак, всегда задёрнутые шторы. Редкие продукты, стальной лязг катан, маленькие грядки с овощами, машина в гараже и собранные сумки, столпившиеся на пороге, когда подули первые ветры подступившей зимы. Потом перед глазами шаткими тенями выросли силуэты толпящихся мертвецов и эхом, будто наяву, послышались крики, и Чонин почувствовал, как горячо запекло глаза. Захотелось, чтобы Хёнджин прекратил, потому что это было страшно и больно — узнавать, как он хоронил того, кого так любил.       Хёнджин не рассказывал о чувствах, но и не было обязательным произносить вслух что-то, чтобы это стало понятным.       Чонин его, конечно, не прервал, выслушал до конца, а потом, помедлив, обнял, окружил руками и прижал к груди, положив на макушку подбородок. Погладил по спине. Хёнджин показался маленьким, хотя был ростом выше него и шире в плечах, но почудилось на мгновение, что его тело такое тонкое, лёгкое, хрупкое, будто птичье. Чонин несколько мгновений обнимал его — такого же ребёнка, как он сам, не заслужившего всего этого, — и чувствовал, что это самое меньшее, что он может сделать. Нет, это было вовсе ничем.       Для Хёнджина эта ночь была всем.       Днём было легче, хотя светлое время суток обозначал только искусственный свет плоских ламп под потолком. Но Хёнджин больше не терял времени напрасно — ему понадобилось несколько минут раздумья и отсутствие возражений Чонина, чтобы отодвинуть маленький стол между их кроватями и занять это место для тренировки. Ему нужно не забыть всё, чему он научился, когда эти навыки снова понадобятся. Пускай база казалась неприступной для мертвецов, он не знал, что их ждёт в её стенах, но уже почувствовал, что здесь могут быть не только хорошие сослуживцы Минхо вроде Джисона и солдата с фамилией Чон.       Чон больше не приходил. Только однажды появился в коридоре, по ту сторону пластиковой двери, коротко окинул обстановку взглядом и поинтересовался, всё ли в порядке. Хёнджину показалось, что на чужом лице мелькнуло беспокойство, будто он не должен был быть здесь, особенно когда где-то в отдалении послышался скрип решётчатой двери, и Чон поспешил уйти.       Джисон тоже пришёл лишь однажды снова — тоже ночью — и так же внимательно оглядывался на решётку в конце коридора, разговаривая бегло и коротко. Принёс гигиенический набор, состоящий из куска мыла, зубной щётки и крошечного тюбика пасты. Просунул в приоткрытую дверь пару свёртков с едой. Хёнджин был благодарен, но его не удовлетворяли ответы Джисона на бесчисленные вопросы, которые он ему задавал. Это было облегчением — иметь хоть какую-то связь с Минхо, знать хоть кого-то, кто видел его, кто понимал, что происходит, однако этого было мало, ужасно мало.       Джисон называл состояние хёна «некритическим», заверил, что Минхо в сознании, что они разговаривали, и он тоже всё расспрашивал про Хёнджина. Хёнджин спрашивал через слово, когда он сможет сам увидеться с ним, но на это у Джисона не находилось ответа. Беспокоило, что тот упорно не говорил, где находится Минхо и лечат ли его. Будто что-то было не так, что-то было не так уж гладко в этих обрывочных заверениях, что всё нормально.       После этого ночного визита Джисон совсем пропал, и Хёнджин плохо спал вплоть до последних суток в карантинной зоне, когда на утро дверь отворил незнакомый солдат и пригласил на выход. Чонина выписали чуть раньше, он пошутил, что займёт соседу койку теперь уже в казарме.       И правда занял.       Бывшие казармы для проживания военных сотрудников отдали под пользование выживших, переселив первых куда-то в другое крыло здания. Эти помещения представляли собой длинные, вытянутые комнаты, вдоль обеих стен которых тянулись десятки двухъярусных кроватей. В начале и конце таких жилых широких коридоров располагались двери, на пороге одной из которых Хёнджин застыл, поражённо вздохнув.       Людей было так много.       И в то же время так мало. С тех пор, как он не видел их месяцами, их фигуры и лица всё-таки сначала показались ему бессчётными, внутри что-то перевернулось, заныло. Они отличались от солдат, на которых он нагляделся в избытке. Многие из них были одеты в то же, во что был одет он — серая, грубая ткань заполонила угол зрения от стены до стены. Там были мужчины и женщины, были старики. Послышался детский смех, монотонный гул голосов буднично висел в воздухе. Некоторые из них посмотрели на новоприбывшего, кто-то ему улыбнулся, кто-то не обратил внимания. Кто-то читал сложенную вдвое книжку в мягкой обложке, кто-то дремал на койке, кто-то сидел друг напротив друга и оживлённо переговаривался. Девочка лет двенадцати и мальчик младше года на три играли в невидимые классики, прыгая, смеясь и гоняясь друг за другом. Взрослая женщина, видимо, их мать, прикрикнула на них и погрозила пальцем.       Хёнджин, ошеломлённый и оглушённый этой картиной, машинально переставлял ноги до выделенной ему койки, пытаясь посчитать передвигающиеся по комнате фигуры. Здесь, в этой казарме, было около пятидесяти человек. Кажется, по пути из карантина они миновали ещё где-то три подобных помещения. Если те были заселены так же, то общее число составило, может быть, чуть большее двух сотен выживших.       Двести человек из города, насчитывавшего сотни тысяч жителей...       Хёнджин осел на нижнюю койку двухъярусной кровати, прижимая к животу маленькое полотенце и свой гигиенический набор, и слепо глядел в пол, не осознавая, было ли ему страшнее, когда казалось, что они с Минхо только вдвоём — единственные живые люди на всей земле, или сейчас, когда катастрофа масштабировалась у него на глазах до размера огромного города и сузилась до узких стен всего лишь четырёх комнат.       Так его и нашёл Чонин, через несколько минут вернувшийся с выдачи пайков. Им повезло — получилось даже занять одну кровать, и младший охотно уступил нижнюю койку, а сам полез наверх и спрятал пакетик с едой под подушку. Он напоминал Хёнджину юркую, запасливую лису.       Уже к вечеру Хёнджин понял, что многие тут держатся вместе. Кое-где обособленно, группами, но даже незнакомые люди легко идут на контакт, постоянно делятся чем-то друг с другом и обмениваются своим скудным имуществом. Любому доверяли присмотреть за детьми, с любым заводили случайные разговоры. Тогда Хёнджина осенило впервые, когда он неуверенно присел на корточки около сидящей на соседней кровати пожилой женщины, попросившей его поднять упавшую ложку.       — Простите, аджума... Вы не встречали здесь Ли Феликса? Он выглядит примерно как я, с веснушками на лице. И немного ниже.       Хёнджин изобразил жестом рост рядом с собой. Бабушка покачала головой, чуть подумав и всматриваясь в его лицо.       — С ним мог быть ещё один парень, такой крепкий, постарше. Со Чанбин.       — Прости, сынок, я таких тут не видела. Здесь редко появляются новенькие. Кажется, до тебя и твоего соседа уже давненько никого не подселяли.       Хёнджин извинился и, поклонившись, отошёл. Его ноги сами двинулись в случайную сторону, сделали несколько шагов, он задумчиво замер, а затем обратился к мужчине, развешивающему постиранные носки на спинке стула. Задал те же вопросы. И тот так же пожал плечами.       Хёнджин бродил от койки до койки, от человека к человеку, обойдя всю длинную комнату, но все они задумывались на мгновение, оглядывались по сторонам и качали головами. Некоторые смотрели сочувственно, кто-то один раз похлопал его по плечу, когда он добавил, что это его друзья.       Хёнджин искал знакомые лица в этой редкой толпе незнакомцев, вглядывался в каждое на ужине в одном большом помещении, отведённом под столовую, куда приходили все из других казарм тоже, но среди них не мелькнуло ни волевое, серьёзное лицо, ни мягкие щёки с веснушками.       Чанбин и Феликс здесь не появлялись.

***

      Тусклые лампы под потолком периодически мигают от перепадов напряжения, в пустом коридоре даже тихие, крадущиеся шаги создают эхо. Внутри холодной струной натянуто волнение, потому что скорее всего он рискует и даже не знает чем. Но он просто не может ждать. Вероятно, затея бессмысленная — база огромная, карты или плана на руках нет, и найти Минхо самому в переплетении коридоров и тупиков невозможно. Но Хёнджин не мог уснуть и прошмыгнул мимо солдат, охраняющих казармы, в их пересменку.       Минхо бы мог успокоить его. Всегда хватало его короткого и мягкого «спи», чтобы Хёнджин расслабился. Он скучал по нему. Он должен был его увидеть.       Он должен знать, как он там.       Где это «там» — предстоит выяснять самому, если никто ему не помогает, и даже Джисон, пообещавший всё рассказать, не появлялся уже несколько долгих дней.       В ночное время пустые коридоры выглядят жутко — в них нет ни души, как будто тут тоже все вымерли. Но, конечно, это не так. Да и сейчас пустота к лучшему, не хочется кого-то встретить, страшно нажить неприятностей. Хёнджин каждый раз медленно и с опаской заглядывает за каждый новый угол, понимая, что забрёл куда-то далёко. Карантинная зона и казармы, находящиеся недалеко друг от друга, остались сильно позади. Здесь, конечно, солдаты не охраняют каждые два метра, но он может столкнуться с ними, если доберётся до цели или хотя бы до какого-то промежуточного пункта, и он пока не уверен, что продумал эту часть плана.       Просто тоска такая слепая, что ноги сами ведут его куда глаза глядят в надежде, что именно там будет Минхо.       Освещение будто становится чуть ярче, тусклые лампы сменяются на белый свет, напоминающий о больницах. Хёнджин замедляет шаг, когда впереди вырастает двустворчатая стеклянная дверь, за которой виднеется такой же коридор, но гораздо лучше освещённый. Около стены стоят передвижные носилки. Ему на секунду чудится, что он улавливает характерный запах медикаментов, естественно заставляющий желудок сжаться. Там, дальше по коридору, ещё двери и широкое прозрачное окно, за которым тоже горит свет. Даже чудится какое-то движение, там кто-то есть. Это напоминает лабораторию...       Неожиданный, отдалённый и приглушённый стенами вопль — где-то там — сотрясает настороженное тело Хёнджина дрожью. Глаза распахиваются, вглядываясь в слепящий свет за стеклом, но ничего не видно, только будто бы слышен ещё один болезненный крик. Дыхание спотыкается, что-то внутри дёргает вперёд, куда-то туда, ноги делают несколько шагов вопреки страху...       — Эй, ты! Ты что здесь делаешь?       Сердце обрывается и испуганно летит куда-то вниз, по пути заколотившись, толкаясь во все органы, как отскакивающий мячик для пинг-понга. Хёнджин подпрыгивает на месте и оборачивается, шарахнувшись от шагающего к нему солдата с автоматом наперевес. Явно охранник. Мысли мечутся в голове, судорожно придумывая достойное оправдание. Заблудился? Будет звучать глупо, ведь очень далеко ушёл от зоны проживания. Что-то искал? Может быть, да. Кого-то, но не стоит говорить правду. Вряд ли его так запросто сопроводят к Минхо, если он скажет.       Солдат, остановившись на расстоянии пары шагов, цепко оглядывает и прищуривается, заключив:       — Ты не пациент. Что тут забыл? Говори.       Хёнджин проглатывает сердце, решившее подняться и застрять в глотке, и набирается смелости, постаравшись прозвучать как можно увереннее и даже требовательно. Решимость узнать правду придаёт сил.       — Я ищу вашего главного командира. Капитана. У меня... — он силится скрыть ложь и страх перед последствиями этого обмана. Хоть бы не восприняли всерьёз и просто отвели обратно в казармы. Наверное, где это видано — мальчишка ночью требует аудиенции начальника. — ...у меня к нему есть вопросы.       Солдат, опешив на мгновение, качает головой и снисходительно усмехается, но потом уничтожает разделявшее их расстояние и крепко хватает Хёнджина выше локтя, просто шагнув в обратном направлении, туда, откуда пришёл. Ничего не остаётся, кроме как переставлять ноги, чтобы не споткнуться, и идти следом. У Хёнджина от волнения начинает болеть живот.       — Пошли, ты нарушитель дисциплины. Ночью запрещено покидать спальное место. Капитан тебе тоже задаст парочку вопросов.

***

      Чёрт возьми, он ведь надеялся, что это не сработает, что это слишком абсурдно, чтобы всё вышло именно так. Похоже, это было просто верхом глупости, ведь даже низкий шанс никогда не равен нулю.       Хёнджин глотает нервную слюну, скопившуюся во рту, когда чужая рука останавливает его перед массивной дверью спустя три или четыре пролёта длинных коридоров. Солдат коротко стучит и открывает, потом подталкивает его внутрь перед собой, встаёт рядом и отдаёт честь заученным, автоматическим жестом. Хёнджин переводит взгляд к центру кабинета, освещённого только настольной лампой и небольшим светильником сбоку на стене.       Пахнет сигаретами.       — Капитан, мальчишка шнырял около лабораторий. Говорит, что искал вас.       Цепкие глаза, с которыми Хёнджин встречается взглядом, похожи на глаза гончей. В детстве он как-то раз видел по телевизору, как охотничья собака вцепляется зубами в добычу — чёрные радужки диковато блестят, а сам взгляд будто стеклянный.       Глаза капитана похожи на хищный, опасный прищур — изнутри поднимается ледяная волна страха, пережимает глотку и... отпускает, стоит человеку напротив моргнуть и снова взглянуть на солдата. Они обмениваются безмолвными жестами. Мужчина кивает подчинённому, тот разворачивается на пятках и исчезает за дверью, и Хёнджин снова чувствует ледяную змею испуга, ползущую по позвоночнику.       Всё внимание теперь направлено на него.       — Подойди, — негромкий, спокойный голос одновременно будто гвоздями прибивает к полу, но и заставляет онемевшие ноги самостоятельно сделать пару шагов и остановиться напротив. Их разделяет только письменный стол.       Теперь, когда свет настольной лампы вблизи выхватывает из полутьмы черты лица, Хёнджин замечает, что капитан — мужчина возраста Минхо, вероятно, несколько старше, но не намного. Его короткие каштановые волосы чуть вьются, волевой подбородок и прямой крупный нос над полными губами создают в совокупности образ мужественной красоты. В сочетании с чёрного цвета военной формой его прямая осанка и спокойная, властная аура разрастается будто бы с каждым новым вздохом Хёнджина, и, хотя он стоит, а капитан сидит в кресле, глядя на него чуть снизу, Хёнджин не ощущает ни капли какого-либо собственного превосходства.       — Что ты делал так далеко от казарм глубокой ночью?       Ладони потеют, но боязно спрятать руки за спину. Боязно даже глубоко дышать или переступить с ноги на ногу. Хёнджину кажется, что его парализовало. И уж если он боится сделать случайный, ненужный жест, будто это повлечёт за собой большие последствия, соврать тем более страшно.       Он быстро облизывает сухие губы и набирается смелости, чтобы выпалить то, что так долго его тревожило. В конце концов, раз уж так вышло, разве он не собирался рано или поздно действительно попасть к капитану и получить ответы на свои вопросы?       — Я искал Ли Минхо. Мне нужно узнать о его состоянии и самочувствии. Пожалуйста, скажите мне, где он.       Надежда бьёт крыльями внутри, как трепещущая в клетке пташка. А может это сердце так заходится. Хёнджину чудится, что в кабинете этот стук слышен не только ему.       Капитан молчит пару мгновений, а затем кивает подбородком чуть в сторону, на стоящий около стола стул.       — Присядь.       У Хёнджина ноги подгибаются сами, хотя кажутся деревянными. Он садится и вытирает влажные ладони о штаны.       — Как тебя зовут?       — Хван Хёнджин.       — Моё имя — Бан Чан. Капитан Бан, как ты уже, очевидно, понял.       Хёнджин кивает, зацепившись нервным взглядом за нашивку на чёрной форме с инициалами К.Ч. рядом с фамилией, один из которых, будто повиснув на невидимой нитке, остаётся в воздухе.       Мужчина складывает руки поверх бумаг, лежащих перед ним.       — Минхо — твой друг?       И снова этот вопрос рождает странную для других, неуместную паузу. Хёнджин бы хотел хотя бы отвести глаза, но чужой внимательный взгляд держит его, и ему на миг становится страшно, как бабочке, пришпиленной иглой к доске.       — Он спас мне жизнь, — начало фразы выходит невнятно и тихо, приходится прочистить горло и повторить. Он уверен, что краснеет, и надеется, что это незаметно в скудном освещении. — Вы знаете, что с ним?       Пусть авторитет и личная аура капитана давят, почти пригибая к земле, Хёнджин собирает в кулак всю решимость, не собираясь отступать от того, зачем хотел сюда прийти. Это случилось раньше, чем он морально подготовился, но это не важно. Хоть у самого дьявола идти узнавать, где держат Минхо, — он готов.       Взгляд капитана Бана ощутимо скользит по лицу, как будто его глаза могут физически прикасаться. Хёнджин поглядывает на него урывками, в то время как он, кажется, почти не моргает, и от этого неуютно, но всё, что нужно, — ответы. Хоть что-то.       К его облегчению, мужчина идёт на диалог.       — Он пограничный заражённый.       Растерявшись, Хёнджин в открытую сталкивается с тёмными глазами.       — Что это значит?       Высокое кресло чуть откатывается от стола, когда капитан неторопливо откидывается на его спинку. Пальцы Хёнджина скомкивают ткань штанов на коленях.       — Он заражён частично. Что-то в его организме мешает вирусу поразить все системы органов, особенно мозг. Наши врачи и учёные не знают, обусловлено ли это генетически или зависело от внешних факторов в момент заражения. У нас было недостаточно... прецедентов, чтобы понять.       Хёнджин, наверное, не дышит, потому что перед глазами чуть плывёт. Тогда губы раскрываются от прерывистого выдоха, но он даже не шевелится. Чувствует, как мысли в голове мечутся так напряжённо и быстро, что из ушей может повалить дым.       Страх и трепет перед капитаном уходят на второй, третий план. То ли всё в порядке, то ли всё плохо, ужасно — Хёнджин снова звучит охрипло, когда быстро спрашивает, не понимая:       — Что его ждёт?       — Мы не знаем. Он может продолжить справляться. Может быть, стабилизируется и будет жить, мало чем отличаясь от человека, — «но» виснет в воздухе и разбивается на звенящие осколки прежде, чем становится озвученным вслух. — ...но вирус также может сломать его и довести до финальной стадии заражения. Полное безумие, которое ты, уверен, видел не раз.       Хёнджина оглушает это, как приговор, озвученный доктором онкобольному. Хотя он, к счастью, никогда не бывал в подобной ситуации, но концепция очевидна. Вам осталось жить несколько месяцев, а может недель, а может дней или вовсе часов, но есть вероятность, что случится чудо, и ваше тело убьёт болезнь или научится мирно сосуществовать с ней. И пускай речь идёт даже не о нём самом — от этого не болит меньше.       — Вы можете что-то сделать? — он почти шепчет, автоматически высказывая самую главную, первую мысль.       Капитан Бан будто бы смягчается, уголки его губ трогает короткая улыбка, суть которой неясна, но Хёнджина она согревает мимолётным участием. В этот момент образ мужчины превращается в почти отеческий, покровительственный, если бы не его глаза.       — Здесь, на базе, у нас недостаточно ресурсов для создания и изготовления вакцины, затруднены поставки медикаментов, реагентов и всего необходимого. Но мы можем исследовать. Мы можем узнать принцип действия вируса и, возможно, помешать ему прогрессировать.       — Пожалуйста, капитан Бан, — Хёнджин хватается пальцами за край столешницы, его лицо выражает умоляющую надежду. Внутри, в груди, так горячо и так больно. Уже и не страшно перед этим властным, взрослым, наделённым влиянием человеком, и не волнительно от такого честного диалога с ним. Да, он строг и серьёзен, но почему Хёнджину говорили, что лучше с ним не сталкиваться — не совсем ясно. — Если я смогу что-то сделать, позовите меня, дайте мне знать, пожалуйста. Можно мне его увидеть?       — Это нежелательно, — смягчившееся выражение чужого лица каменеет, и Хёнджин почти отшатывается от стола, к которому придвинулся. Однако, рассудительный, спокойный тон усыпляет вспыхнувший внутренний протест. — Небезопасно для тебя, волнительно для него. Есть вероятность, что сильные всплески эмоций провоцируют активность вируса. Вы были близки, верно?       Становится не по себе от прозвучавшего подтекста и взгляда, снова вцепившегося в его неуверенные глаза подобно гончей, догнавшей кролика. Приходит осознание, как откровение свыше — капитан Бан знает гораздо, гораздо больше, чем даёт понять, и Хёнджин уверен, что будет проклят за то, что заикается в этот момент, не сумев быстро подобрать нужные слова.       — Мы... Мы выживали вместе. Минхо-хён — добрый человек.       — Верно, Хёнджин, — короткая усмешка в жёлтом свете лампы кажется кривоватой. — Я давно его знаю.       После этих слов высокое кресло вновь придвигается обратно к столу, чужие пальцы берут оставленную ручку, и капитан наклоняет голову, вернувшись к изучению лежащих перед ним бумаг. С Хёнджина будто снимают всё это время давившую на него десятитонным весом бетонную плиту.       — Ты можешь идти. Тебя проводят до твоей казармы.       Поднявшись и не найдя в себе достаточно воли для благодарности или извинений за беспокойство в поздний час, Хёнджин поворачивается и послушно делает несколько неустойчивых шагов к двери. Обилие информации перемешивает всё внутри в вязкую кашу, которую теперь предстоит долго расхлёбывать в одиночестве.       Сначала взгляд, а потом и голос остро входят ему куда-то между лопаток.       — Постой. Я совсем забыл.       Обернувшись, он видит, как мужчина поднимается из-за стола, наклоняется, а затем ставит на его край небольшую картонную, раскрытую коробку.       — Кажется, тут есть кое-что твоё.       Хёнджин не знает, почему все эти несколько минут, что он находится в этом кабинете, его преследует тяжёлое, тревожное предчувствие, ведь человек перед ним не кажется плохим, просто замкнутым и хранящим секреты — естественно для военного командира. Но его обуревает это ощущение, он едва дышит оттого, как оно сдавливает ему лёгкие, и, когда он подходит обратно к столу и заглядывает внутрь коробки, эти лёгкие внутри него сжимаются, выпустив шумный, дрогнувший вздох.       Сверху на ворохе скомканной грязной одежды лежат две фотокарточки, с которых дважды на него смотрит Минхо — с женой и ребёнком и рядом с ним самим. Те фотографии, о которых он горевал, как о навсегда потерянных. Укол захлестнувшей радости смешивается с горьким испугом, рука дёргается, чтобы схватить их и прикрыть от пристального взгляда, но уже давным-давно поздно.       Ничего такого — убеждает себя Хёнджин. На этих фото нет ничего такого.       И всё равно ему так не нравится мысль, что капитан видел их и смотрит прямо сейчас.       — Возьми их. Воспоминания заставляют нас оставаться людьми.       Чужой голос звучит слишком близко, на секунду обоняния касается незнакомый до этого запах — тяжёлая нота сандала, сигаретный дым и порох. Теперь, когда они стоят рядом, он видит, что слегка превосходит мужчину в росте, но это не помогает ему почувствовать себя менее маленьким рядом с ним.       Кончики пальцев трепетно и крепко сжимают края глянцевой бумаги. Хёнджину не надо повторять дважды. К своей одежде он не испытывает ни малейшего интереса.       Он уже почти снова касается ручки двери после того как неловко кивает, на этот раз шепнув «спасибо», и пересекает кабинет во второй раз, как чужой голос опять окликает его.       — Ты знаешь, кто на этой фотографии? Кто эти женщина и ребёнок?       Что-то внутри замирает...       — Да... Да, Минхо-хён рассказывал о них. Его семья.       ...и, в полной тишине сорвавшись с края бездонного обрыва, летит вниз.       — Они живы. Они сейчас здесь.