Limbo

      Дни сменяли друг друга с такой скоростью, что Минхо, по ощущениям, успевал только моргать. Лишь благодаря Джисону он смог узнать, что уже прошла неделя. Водные процедуры закончились на пятый день, чему он был невероятно рад.       Его мутило, казалось, каждый час. Кашель стал сильнее из-за добавившегося переохлаждения, и теперь в приступах он сгибался пополам, выплёвывая кровь сгустками на бетонный пол с невыносимой частотой. Во рту постоянно стоял омерзительный вкус металла, а дышать было сложно, словно лёгкие густо забились пылью. Само дыхание было хрипящим, свистящим, и Джисон качал головой в паузе между их разговорами, когда наступала тишина и можно было услышать затруднённый вздох Минхо.       Всё, что Хан смог сделать, это раздобыть таблетки от кашля. Минхо отнёсся к ним скептически, прекрасно понимая, что его болезнь подобным средством не вылечить.       Рана на руке тоже выглядела неважно. Края укуса были воспалены, и постоянно хотелось расчесать их, но он сдерживал себя, чтобы не сделать хуже. Минхо не знал, как обстояло дело с венами на лице, но на теле они стали темнее и чётче, словно под его кожей завелись змеи. От этого становилось мерзко даже ему самому. Мерзко и жутко.       Его постоянно мучали жажда и голод, но, сколько бы он ни ел, побороть это не удавалось. Джисон приносил иногда хорошие обеды, жертвуя собственным приёмом пищи, но это помогало лишь отчасти. Спасало не от голода, а скорее от истощения организма. Еда ощущалась пресной, а некоторые продукты и вовсе отдавали неприятным привкусом гнили, хотя в их свежести не было никаких сомнений.       Минхо не обманывался — все эти изменения и муки принёс с собой вирус, чёрт знает как и зачем до сих пор сохраняющий ему жизнь.       Спустя неделю он вдруг понял, что его слух и зрение также изменились. В то время как Джисон натыкался на углы рукомойника или кровати в его тёмной камере, сам Минхо чётко видел каждую деталь немногочисленной мебели. Теперь ему удавалось заслышать шаги по коридору издалека, ещё до того, как дверь в помещение с камерами открывалась, чего не получалось в первые дни его пребывания здесь. Можно было назвать эти способности полезными, но оказалось, что от яркого света его глаза болели так сильно, что ощущение отдавало в мозг, и от него начинало тошнить. То же самое случалось и с громкими звуками. Порой ему даже казалось, что его барабанные перепонки полопаются, когда обычному человеку такая бытовая громкость вовсе не приносила какого-либо дискомфорта.       Но на все эти вещи у него не было сил реагировать или как-то обдумывать их. Большую часть времени он просто лежал на койке под тонким одеялом и пытался собрать себя воедино. Недомогание и слабость всё ещё одолевали его, а порой доходило до головокружения и рвоты.       Джисон успокаивающе сообщил, что через это проходит каждый зараженный здесь, но также тревожно добавил — нет стопроцентной гарантии, что эти симптомы не одолеют Минхо. Он мог умереть прежде, чем его тело остаточно примет свою новую форму.       — Правда… Может наступить финальная стадия. Ну, знаешь...       Джисон поскрёб короткостриженый затылок и поджал губы, опустив взгляд. Слабые пружины койки просели и жалостливо скрипнули под его весом. Минхо подтянул к себе ноги и почти безучастно посмотрел на друга.       Было около одиннадцати часов вечера. Прошло почти десять дней, как он находился здесь.       — Я должен предупредить тебя, что ночью, ближе к рассвету, тебя отведут в лабораторию.       — Зачем?       Минхо ощутил резь в глазах как при высокой температуре во время гриппа, когда посмотрел вбок, на друга, и поспешил закрыть их. Снова тошнило, но сейчас у него хотя бы была вода, чтобы немного облегчить это состояние.       Хан пожал плечами и покачал головой.       — Мне точно неизвестно, что они там делают, но вроде как в первый раз просто проверяют твоё тело. Как оно реагирует на раздражители, какие у тебя симптомы, и как вирус влияет на твой организм. По правде говоря, они так преподносят всё, что делают тут с пострадавшими вроде тебя.       Минхо такой ответ никак не порадовал и не успокоил. Он всё ещё не понимал, к чему стоит быть готовым. Все действовали слишком непредсказуемо, и только он привык к тому, что его водят в ледяной душ несколько раз на день, как они сразу это прекратили и оставили его в полном одиночестве, забыв о нём на долгое время. Причём тотально — если бы не Джисон, за этот период у него во рту не оказалось бы ни крошки еды, ни капли воды. Забавно, что рукомойник в камере даже не имел крана. У Минхо не было никакой возможности не то что попить в любое время, он не смог бы даже умыться.       Иногда он с сожалением и стыдом думал, что у других подобных ему заключённых таких друзей рядом нет.       — Чего они вообще добиваются? Не легче ли нас перестрелять? Вряд ли они пытаются разработать вакцину.       — Я правда мало знаю об этом. Моя задача охранять эту секцию, и дальше своих обязанностей я не могу ничего выяснить. Меня не допускают в лаборатории, держат под надзором, как юнцов в армии. Здесь всё не так, как было раньше.       Джисон, на самом деле, и без этой информации много чего сделал для Минхо. Так что тот подумал, что вина, прозвучавшая в его словах, совсем неуместна. Если бы не старый друг, то, возможно, он бы свихнулся уже на третий день.       Разве что от этого его ещё могли спасти мысли о Хёнджине. О нём Минхо думал каждый раз, как его сознание вырывалось из плена отвратительного самочувствия.       — Как там Хёнджин?       Джисон немного расслабился.       — Я ходил к нему пару раз. После того, как ты попросил. Чон помог ему в карантине, сказал, что у него всё в порядке. Он приводил ему врача несколько раз, чтобы осмотрели и подлечили. С того времени ему лучше. Чон говорит, он вроде поладил с соседом по палате. Я не могу наведываться к нему часто. Это не очень безопасно.       Минхо удовлетворённо кивнул. Сильно волноваться о Хёнджине не было никакого смысла. Он знал, что условия его жизни точно лучше, чем здесь, и что за ним присмотрит, как оказалось, не только Джисон.       Минхо не рассчитывал на особую помощь от знакомого солдата, но, судя по всему, тот сделал больше, чем он просил. Мысль об этом приятно легла на больное сердце. А новость, что Хёнджин смог хотя бы немного сблизиться с кем-то на базе и вовсе вызвала улыбку.       Что если всё сложится иначе, и он сможет найти в себе силы двигаться дальше самостоятельно? Это было бы хорошо для него, и, в таком случае, Минхо стоит быть осторожнее с напоминаниями о себе. Чтобы лишний раз не бередить эти раны и не провоцировать на поиски и терзания.       Сложнее всего было заткнуть свою глухую тоску по чужим доверчивым глазам, знакомому тёплому запаху и этому мягкому, всегда каплю восторженному "хён".       Джисон ушёл спустя час, оставив Минхо пару бутербродов, бутылку воды и яблоко. На удивление, есть не хотелось. Причина была проста. Его начало тошнить, и, пока друг был здесь, Минхо из последних сил сдерживал в себе порывы выблевать сгустки чёрной крови и ещё бог знает чего. К тому же, новость, что ночью его ждут новые испытания, заставила желудок болезненно сжаться в приступе тревоги. Ожидать можно было чего угодно, и никогда нет гарантии, что однажды он сможет вернуться в камеру живым. Ему всё ещё были непонятны мотивы всех этих действий.       Нервы натягивались, словно канат, и грозились лопнуть, как тонкая нить, в любой неудобный момент.

***

      Короткий сон закончился головной болью. Минхо с трудом разлепил глаза и сразу же увидел перед собой высокого, похожего на деревянную жердь, солдата, чьё лицо скрывал шлем с пластиковой маской. Тот постучал по железной кровати резиновой дубинкой, и Минхо скривился оттого, насколько пронзительным и болезненным оказался этот звук.       — Давай, шевелись.       Он поспешил подняться с кровати сам, прежде чем его поднимут за шкирку. Это он уже проходил. Осознание, что его выучили как собаку и в каком-то роде покорили своей воле, сделали удобным в некоторых вещах, болезненно резануло. Но он поспешил найти для себя оправдание. Слишком несопоставимы были его силы и жёсткие условия. Ему бы не хотелось делать своё пребывание здесь ещё хуже, и уступить в каких-то мелочах было благоразумно для самого себя.       Руки заковали за спиной в наручники, и солдат несильно толкнул его в спину, дав приказ двигаться по коридору, когда они покинули камеру. Взгляд сам собой зацепился за плывущие мимо решётки, и Минхо стал рассматривать других пленных за ними. На каждой койке спали люди в такой же позе, что и сам Минхо несколько минут назад. Поджав к груди ноги и пытаясь согреться под тонкими, дырявыми одеялами.       Он невольно замедлил шаг у одной из камер, где на кровати сидел молодой парень и смотрел куда-то в пустоту, опустив голову. Даже в полумраке можно было разглядеть его впалые щеки и худые руки. Он опустил босые ноги на бетонный пол, сложил ладони на коленях и смотрел стеклянным взглядом в никуда, а его сухие губы что-то бормотали. На мгновение показалось, что Минхо очутился не на военной базе во время зомби-вируса, а в психиатрической лечебнице, а вся катастрофа и разрушенный мир, в том числе Хёнджин, были лишь мельтешащими образами его больного мозга.       Мощная ладонь охранника вновь толкнула его в спину, и Минхо запнулся о собственную ногу, сделав всего шаг вперёд, не более. Парень в камере, привлечённый шумом, резко вскочил с места, и теперь Минхо точно был уверен, что смотрел тот на него. Глаза заражённого широко раскрылись в ужасе, а тело дёрнулось, словно он хотел рвануть к решётке, но не рискнул. Сухие губы приоткрылись, и до чувствительного слуха Минхо донёсся хриплый, измождённый, встревоженный голос.       — Беги!       Если бы Минхо мог. Его вновь толкнули, и он двинулся дальше по коридору, только теперь в его голове с жужжанием крутился страшный образ увиденного.       Солдат направил его вправо, когда они покинули зону с камерами. Вокруг было пусто и тихо. Казалось, они шли по некогда заброшенному корпусу минут десять. Местами с потолка свисали оборванные провода или куски утеплителя. Краска со стен сползала слоями то тут, то там, а бетонный пол раскрошился в тех местах, где чаще всего ходили люди. Откуда-то из глубины длинного коридора слышался звук воды, капающей с крыши в железное ведро. По помещению гулял морозный сквозняк — стёкол в редких окнах не хватало.       Спустя пару поворотов коридоры стали напоминать больничные. Как и стойкий запах медикаментов, мгновенно заполнивший лёгкие. Теперь по пути можно было увидеть каталки, кушетки и даже инвалидные кресла. Всё это давно покрылось пылью, но хорошее освещение и редкие звуки скрежета, стонов и шагов давали понять, что больничное крыло не заброшено.       Вскоре они вошли в помещение, напоминавшее не то лабораторию, не то приёмную какого-то врача. Холодный яркий свет больничных ламп, который обычно можно встретить в кабинете стоматолога или хирурга, больно ударил по глазам. Минхо поморщился, а резкая головная боль заставила его отшатнуться назад, но солдат не только удержал его на месте, но и подтолкнул вглубь кабинета. Он подвёл его к кушетке и расстегнул наручники.       — Садись.       Минхо замер. Он смотрел на облезшее кресло и ремни на подлокотниках и нижних выступах, на тех местах, где должны быть руки и ноги. Но больше всего его напугали провода. Они тянулись от странного, неприятно пищащего огромного аппарата по полу к самому креслу. Какие-то были подсоединены к ремням, а какие-то просто лежали рядом.       Сердце заколотилось. Рядом с кушеткой, на подносе, были разложены металлические инструменты. Одни напоминали те, что он видел у своего дантиста, а вторые ему доводилось наблюдать в фильмах о больницах, где хирурги профессионально проводили операции. Но что-то подсказывало, что таких же профессионалов к нему не приведут, а инструменты не принесут ничего хорошего.       Это напуганное замешательство стоило ему того, что большая и сильная рука схватила его за ворот рубашки, устав ждать, и толкнула на кушетку. Перед глазами мелькнуло измученное, искажённое ужасом лицо того парня из камеры.       "Беги".       Минхо отреагировал инстинктивно — отпрянул от кушетки и рванул в сторону от солдата, но крепкий ублюдок успел схватить его за ткань рукава, а потом дёрнуть, обхватив руками. Минхо понял сразу, что разные весовые категории, физические силы и условия жизни, влияющие на способность вести борьбу, никак не на его стороне. Но инстинкты заставляли его бороться, и в какой-то момент он ощутил себя гораздо сильнее, чем когда был в камере полчаса назад.       Рыча от усилия, он яростно рвался и выкручивался из чужой хватки, пытаясь достать руками до чужих лица или горла. Тело извернулось, покрываясь испариной, действовало почти само по себе. Минхо потерял так много сил, но им теперь двигала злость. Унижение, которое он терпел всё это время, достигло предела.       Когда ему повезло, наконец, руки вцепились в чужое лицо ногтями, схватились мёртвой хваткой, которую невозможно было стряхнуть. Расцарапанная кожа закровоточила, Минхо навалился на солдата, от боли ослабившего хватку, и рывком вдавил большие пальцы прямо в глазные яблоки. Тот заорал так громко, разинув рот, что Минхо, слепой от ярости, тоже вскрикнул от звенящей боли в ушах, зажмурился, но надавил сильнее, и они вместе повалились на пол, хрипя от усилий, один — пытаясь скинуть с себя обезумевшего противника, другой — убить.       Мелькнула злорадная, ликующая мысль, что было просто тупо отправлять с ним только одного, пусть даже такого здорового и сильного, как бык, но в этот же момент распахнулась дверь, и в кабинет ворвались двое других. Очевидно, сюда их привёл этот шум. Солдат, воя, хватался за собственное окровавленное лицо и руки Минхо. Кровь забилась под ногти, окрасила пальцы, осталась на ладонях, когда Минхо рванули назад, оттаскивая прочь. Его прижали к полу, удерживая его руки и ноги, а потом подняли и буквально кинули на кресло. Ремни затянулись на запястьях и щиколотках, а Минхо смог только выгнуться дугой в попытке увернуться от чужих рук. Но он потратил последние силы, чтобы вырваться из хватки громилы и разукрасить его как следует, поэтому против двоих смог только зарычать от боли, которую ему причинили тонкие на вид ремешки. Грудь тяжело раздувалась от каждого запыхавшегося, злого вздоха.       Его бросили одного, чтобы увести своего раненного и стонущего от боли товарища. Это могло бы стать шансом, но ремни затянули так туго, что Минхо почти сразу перестал чувствовать свои конечности. Он выдохся полностью спустя пару минут бесполезных попыток порвать оковы или выскользнуть из них.       Когда в кабинет вернулись всё те же солдаты, вслед за ними вошёл мужчина в белом халате. На вид ему было около шестидесяти. Его маленькие чёрные глаза посмотрели на Минхо поверх очков. Крючковатый нос, обвисшие, потерявшие эластичность от возраста щёки и низкий рост делали его похожим на мифического персонажа, но, несмотря на нелепость внешнего вида, его лицо сохраняло суровость и спокойствие. Ни одна мышца не дрогнула на морщинистом лице, когда Минхо сделал яростный рывок в его сторону, стоило ему подойти к кушетке. Он только смерил пациента очередным ровным взглядом и поднял с подлокотника один из проводов.       До напряжённого слуха обрывками донёсся разговор дежурящих тут же солдат. Они были полностью безучастны к происходящему даже несмотря на то, что несколько минут назад Минхо чуть не лишил глаз их сослуживца. Ошмётки фраз навязчивым зудом забирались в мозг, но не несли никакого смысла.       — Что там у Минхёка случилось на патруле?       — Да поймал какого-то пацана в коридоре. Что-то вынюхивал здесь, говорит, искал капитана.       — Я бы таких запирал в камерах с вот этими вот, — солдат кивнул в сторону Минхо. — Шатаются по всей базе, от них куча проблем. Не понимаю, чё им ровно не сидится. Всё есть, чуть ли не на тарелке им приносят. Может, обратно в город их отправлять, если тут скучно?       Слова проскакивали мимо. Минхо посмотрел на солдат, ощущая, что они говорят что-то важное, что-то значительное есть в их болтовне, но доктор наклонился над ним, и он панически дёрнул головой в сторону, попытавшись увернуться от провода с диодом. На удивление крепкая ладонь схватила его за челюсть, и провод оказался крепко приклеен клейкой лентой к его виску. Остальные два прилепились к его груди.       — Будешь сопротивляться — сделаешь хуже только себе.       Голос врача оказался скрипучим и по-старчески хриплым, но высоким. В нём совершенно не ощущалась враждебность. Напротив, казалось, он давал спокойный совет, предупреждал и пытался расположить к себе. Это насторожило ещё больше. Минхо подозрительно покосился на мужчину, когда тот продолжил.              — Мне нужно осмотреть тебя и понять, в каком состоянии твой организм. Ты, наверное, не знаешь, что с тобой происходит. Меня зовут доктор Пак, я сделаю необходимые тесты.       Мужчина неторопливо подошёл к стойке с инструментами, поправил очки на переносице и прищурился, рассматривая пинцет. К облегчению Минхо, его он отложил, и вскоре в руках оказался более безобидный на вид фонарик.       — Ты заражён, и нет никакой гарантии, что вирус всё-таки не победит твой иммунитет. У каждого это происходит по-разному. У нас есть больные, которые провели здесь уже три месяца, и их состояние давно стабильно. Но есть и те, кому повезло меньше. Чтобы понять, насколько ты счастливчик, я должен проверить, как сильно вирус повлиял на твой организм.       У Минхо сжались зубы от резкого наплыва раздражения. С одной стороны, доктор говорил полезную информацию (хотя Джисон ему уже рассказал почти то же самое), но тон, пропитанный снисхождением, вызывал тошноту. Невозможно было не ощутить, что к нему относились, как к животному, повредившему лапу. Внимательно, но с превосходством. Любой на этой базе мог бы ощутить себя кем-то большим и лучшим, чем Минхо.              Он не был уверен, что сейчас ему действительно не собирались причинять боль, но всё же в этот раз, когда доктор приблизился и протянул руки к его глазам, противиться не стал. Яркий свет маленького фонарика, заставивший зрачок сузиться, прошил мозг. Захотелось крепко зажмуриться, Минхо скривился.       — Тошнота, кашель ещё есть? Как со зрением и слухом? Вкус еды?       Он промолчал. Моргнул, посмотрел мужчине в глаза и упёрто молчал, сколько бы новых вопросов на него не посыпалось. Врач не настаивал, не выпытывал, он будто просто совершал действия по заученной схеме, безучастно и прохладно. Во всём этом что-то было не так.       Это «не так» Минхо ощутил физически, когда доктор подошёл к тому самому аппарату. Среди десятка ручек и кнопок тот выбрал первую слева. Посмотрел на Минхо выжидающе, задержав палец на включателе, и произнёс:       — Я советую тебе сотрудничать с нами, иначе тебе не понравится результат наших бесед.       Он подождал ещё пару секунд и, не дождавшись ответа, нажал на переключатель. Тело Минхо пронзила боль. Словно сотни маленьких игл разом впились в каждую клетку его тела. Мышцы напряглись, и, запрокинув голову против своей воли, Минхо напряжённо вытянулся на кушетке, сжав челюсть до скрипнувших зубов. Удар не продлился долго, зато чётко дал представление о методах «обследования».       Спустя три секунды тело обмякло на кушетке. Его покрыла дрожь и холодный пот, мышцы мелко сокращались.       — Так что с твоими симптомами?       Минхо с трудом сглотнул. Яростные глаза налились кровью.       — Пошёл ты... Старый ублюдок.       После такого «уговора» на сотрудничество он ощутил железный протест и желание гнуть своё до конца, не отступая назад. Чего бы ему это не стоило. Его не считали за человека. И он не видел смысла быть покорным перед этими людьми — вместо этого выбрал играть того, за кого его принимали.       Из горла вырвался громкий вскрик, когда тело прошил разряд ощутимо сильнее. Его затрясло. Кожа горела, а мышцы сводило так, что после их схватила болезненная судорога. Он покрылся весь холодным, липким потом. Спустя ещё один удар к горлу подступила тошнота. Тело больше не слушало его, и ему не удавалось пошевелить даже пальцем. Комната поплыла перед глазами от сильного головокружения, и взгляд с трудом зацепился за чужое, искажённое в гримасе злобы лицо. Вот оно и потеряло всё своё напускное спокойствие.       — Повтори ещё раз, что ты сказал? Плохо слышу.       Даже губы слушались плохо, а дыхание стало поверхностным и болезненным. С каждым новым ударом сила тока увеличивалась, и, хотя они были непродолжительными, совсем скоро тело Минхо болело, а звук чужого голоса словно звучал из глубины. Захотелось вырвать не только скудное содержание своего желудка, но и все органы вместе.       Он выпихнул из себя с огромным трудом всего одно слово, презрительно искривив непослушный рот.       — Сдохни.       Последнее, что услышал Минхо, прежде чем отключиться от нового разряда, так это смех солдат в стороне и скрипучее «И не таких в гробу видал».       Организм выбрал лучший способ борьбы с огромным скачком стресса и боли — сознание просто перешло в режим энергосбережения. Продержаться дольше не было ни шанса, ни смысла.

***

      Что-то мешает его рукам свободно двигаться. Металлический лязг заставляет открыть глаза. Запястья скованы за спиной и прижаты плотно друг к другу кожаными ремнями. От них тянется цепь к крючку на стене позади его кровати в знакомой камере.       Минхо болезненно и сонно морщится. Почему никогда раньше он не обращал внимания на этот штырь...       Он оглядывается вокруг воспалёнными, будто засыпанными песком глазами. Больше никаких нововведений в его камере нет. Никак не удаётся вспомнить, как он оказался здесь и долго ли был в отключке. Голова раскалывается, словно по ней колотят тяжёлым предметом. В висках пульсирует. Попытавшись сесть, он ощущает тошноту, подступившую вместе с головокружением. Эти симптомы сопровождают его и так каждый час, но сейчас, похоже, причина вовсе не в вирусе. Во всём теле чувствуется дрожь. Во рту страшная сухость, как после всенощной попойки, и он бы предпочёл, чтобы всё было именно так, а не то, что на самом деле произошло с ним. Яркий свет, ток и боль, крошащая на куски. Теперь он вспоминает...       Бутылка с водой под подушкой не находится, как и припасённый на попозже злаковый батончик. Всё, что принёс Джисон, кто-то забрал. Вероятно, тот, кто сковал его руки цепями, как будто он мог как-то сбежать в таком состоянии. Этой цепи не хватает даже для того, чтобы дойти до угла с санузлом. Минхо может двинуться свободно на полтора метра от койки, а дальше только вытянуть руки и выкрутить суставы, чтобы добавить себе ещё один шаг вперёд. Наказание ли это за его драку с тем солдатом или очередная пытка — неясно, но, скорее всего, он быстро поймёт.       Звон ключей в конце коридора и шаги по направлению к его камере звучат через почти часовой промежуток. Через маленькое узкое окно под потолком проникает тонкий солнечный свет, значит, уже давно день.       Перед решёткой встают три силуэта, и руки одного из них открывают дверь его обители. Тот, кто посередине, будто чуть ниже двух других, но более крепкого телосложения. Со своего места Минхо видит его приподнятый подбородок и чувствует ауру, сообщающую издалека, что в руках этот человек держит власть. Широкие плечи и напряжённая выправка не оставляют сомнений в том, кто стоит в тени, отбрасываемой солнцем и стенами камеры. Будь проклят тот день, когда гостю его тюрьмы удалось выжить.       Дверь со скрежетом отворяется, и человек уверенно переступает порог, а Минхо ощущает, как его тело вдруг молниеносно напрягается, словно зверь внутри него готовится к схватке. Когда с чужого лица соскальзывает тень, он знает, что схватка и правда будет. Может, не сегодня, но будет насмерть.       — Привет, Минхо. Рад тебя видеть.       Губы в ответ искривляются в ухмылке, полной отвращения, взгляд заостряется. Чан встаёт перед ним, сложив руки за спиной, и окидывает внимательным, пренебрежительным взглядом, потом вдруг улыбается. Почти тепло и дружелюбно, но Минхо не покупается на обман этой улыбки. Ему известно лучше всех, что скрывается за ней, какая ложь блестит в пристальных глазах напротив. В отличие от Чана, он не пытается вообще выглядеть счастливым от их встречи. Такую ненависть невозможно прикрыть масками.       — Слышал, сегодняшний осмотр прошёл не очень хорошо. Мне жаль, что с тобой такое приключилось, я обещаю помочь тебе, чем смогу. Но без твоего сотрудничества нам не справиться.       Чан поворачивается полубоком и неторопливо пересекает камеру по горизонтали, не сделав ни единого шага навстречу, двигаясь чётко по линии. Словно между ними невидимая стена, которая не позволяет даже носку его ботинка ступить дальше положенного. Мимо вниманиям Минхо это не ускользает. Он переводит взгляд от пола и чужих ног к лицу капитана.       Бан Чан, сукин сын, знает, куда достаёт цепь. Как далеко она позволит Минхо двинуться.       Держит безопасное расстояние.       — Прекрати свой любезный тон. От этого тошнит ещё больше.       Собственный голос кажется Минхо незнакомым. От сухости в горле он срывается, басит и хрипит.       Чан улыбается шире, но теперь в этой улыбке наконец-то отражаются настоящие чувства. Насмешка. Он считает Минхо жалким, забавным зверьком и не может упустить момент, чтобы не позлорадствовать. Скорее всего, за этим он и пришёл.       — Я это от всего сердца, Минхо. Зря ты так, — поглядев на него, Чан ведёт бровью, всё так же улыбаясь. — Мы ведь всё-таки старые друзья, а мир вокруг рухнул. Разве мы не должны забыть прошлые обиды и держаться вместе, чтобы выжить?       Минхо чувствует, как закипает. Чужие слова совершенно пустые, но каждое заставляет фитиль бомбы внутри него медленно тлеть. Мало того, что воспоминания о конфликтах и их последствиях часто не давали ему спать почти каждый день его жизни, так ещё и заклятый друг не только запер его в клетке, как опасного зверя, но и нашёл в себе наглость заявиться сюда и играть с ним, насмехаться.       — Никакого сердца у тебя не было и нет. Зачем ты пришёл? Точно не поиграть в сочувствующего друга. Что тебе нужно от меня?       Когда нервы натягиваются, Минхо встаёт с кровати. Хочется заставить Чана уйти, чтобы он не возвращался в эту камеру никогда. Но просто попроси он его об этом, и тот непременно станет приходить сюда несколько раз на день, только бы заставить Минхо взрываться от раздражения. Бан всегда был тем, кто питается чужими эмоциями.       Чан качает головой, сохранив самодовольную улыбку на лице.       — Перестань, мне просто захотелось лично проведать тебя. Ты прав, я бы никогда просто так не пришёл к тебе. Хотя мне сообщили, как только ты появился перед воротами, кто к нам пожаловал. Так вышло, что один человек пробудил во мне желание увидеться с тобой.       Минхо чувствует, как вмиг тошнота и слабость отступают, полностью уступив место адреналину, готовящему тело к неожиданным исходам этого разговора. Чан останавливается прямо напротив и смотрит ему в глаза. Долго, изучающе.       — Прекрасный парнишка. Волнуется о тебе. Так сильно, что даже пошёл ночью тебя искать по всей территории. А потом с такой надеждой просил меня о встрече с тобой. Видно, ты ему очень дорог.       Дыхание, сердцебиение, мысли и любой другой процесс в его теле разом замирают. Взгляд теряет звериный холод. Глаза широко открываются, губы открываются, дрогнув. На секунду Минхо парализует, и он осознаёт, что не удержал — раскрыл свою уязвимую сторону, стоило только понять, о ком говорит Чан. Всего одна его слабость и всего секунда, но этого достаточно, чтобы капитан прочитал мимику, уловил перемены и вцепился в это, словно акула в истекающую кровью жертву.       Выражение его лица становится таким довольным, в глазах вспыхивает огонь. Он знает, что целил пальцем в небо и выиграл джек-пот. Подростковый восторг ничего не доказывает, Хёнджин — симпатичный, глупый мальчик, запавший на статного военного и глядящий на мир сквозь призму сериалов, которых успел насмотреться, но вот Минхо... Непрошибаемый Минхо, отреагировавший так уязвимо — это кое-что интересное, и Чан выжимает ещё.       — Хочешь, я ему что-то передам от тебя? Думаю позже его навестить. Он кажется интересным парнем, правда? Ты, видимо, сам заметил и уже успел оценить. Но что поделать, ты теперь тут. Жаль, что мальчик так горюет в полном одиночестве.       Цепь натягивается до громкого звона, до хруста суставов Минхо. Металлический лязг разрушает тишину далеко за пределами камеры. Их лица оказываются в считанных сантиметрах друг от друга. Минхо выдыхает яростно, впившись глазами в цепкие, не дрогнувшие глаза напротив.       Чан знает безопасное расстояние так, словно вымерял его линейкой.       Его губы вновь растягиваются в улыбке, хотя полсекунды назад он, кажется, всё же был ошарашен тем, как быстро Минхо рванул к нему. И с такой силой, что крючок на стене опасно дёрнулся.       Теперь он чувствует прерывистое дыхание Минхо и видит его почерневшие глаза очень близко. Вены на шее Ли вздуваются, напряженно проступают желваки, он яростно скалится, будто готов порвать на части. Но, какой бы сильной не была его злость, дотянуться до Чана он не может и только рычит:       — Не приближайся к нему.       — Мм, — Бан поджимает губы и изображает короткую задумчивость, веселясь. — Раз ты так яро его защищаешь, значит, в нём есть что-то особенное. А, Минхо? Что же это?       Минхо испытывает всего миг ликующей, злой радости. Единственный ответ, который он может дать, единственное, что заставляет Чана хотя бы на мгновение потерять спесь, застыть, поражённо заткнуть свою пасть.       Это липко и мерзко. По чужой щеке стекает вниз густой плевок — слюна вперемешку с чёрной кровью. Улыбка напротив сползает, сквозь трещины в этой маске проступает растерянная ярость.       Чан вытирает лицо рукавом военной формы и уязвлённо усмехается.       — Повторить? — Минхо хрипло, вызывающе хмыкает.       Это малое, что он мог сделать. Пнуть бы ещё ногой, но тяжело дотянуться.       Чан стискивает зубы, когда его руки впервые за всё время появляются из-за спины, и пальцы сжимаются в кулаки, словно он прямо сейчас лично кинется на него и поколотит от души. Он теряет своё хвалённое самообладание, и эта картина забавляет Минхо. Как когда-то, когда они ещё были гораздо моложе, и Чан всегда был вспыльчивым. И злопамятным.       Стоит отдать ему должное, он возвращается к своему змеиному хладнокровию достаточно быстро, чтобы сохранить лицо перед двумя ожидающими его солдатами. Колючий взгляд и губы, сжавшиеся в тонкую полоску, — последнее, что видит Минхо перед его уходом.       — В карцер его. Без еды и воды. Следите за тем, чтобы никто к нему не приближался.       Рванувшись ровно в тот момент, как Чан поворачивается к нему спиной, Минхо почти вырывает из стены металлический штырь, к которому прикручена цепь. Сквозь грохот металла уже из-за решётки доносится отрывистый, жёсткий голос.       — Хан Джисона приведите ко мне в кабинет. Есть о чём поговорить с ним.