Limbo

      Сил давно уже слишком мало, и их остатки покидают Минхо спустя минуту бессмысленных ударов кулаками о железную дверь.       Несколько минут назад он выворачивал собственные суставы в попытках освободиться от жёсткой хватки солдат. Отчаянно пинался ногами, упирался и даже оставил след ногтей на лице одного охранника, но это не имело никакого смысла. Удар грубого ботинка под колено, наручники на запястьях и цепкая хватка в волосах заставили его дойти до карцера. И сколько бы он в приступе отчаяния не бился в дверь, надежды выбраться у него не было.       Теперь тело дрожит не то от слабости, не то от перенапряжения и стресса. Ноги больше не держат и, опустившись вниз, на побитый бетонный пол, прислонившись спиной к металлу, Минхо оглядывает камеру.       Пространства так мало, что он вряд ли сумеет лечь, вытянувшись в полный рост. В углу стоит ржавый унитаз, а на полу валяется тонкая материя, когда-то бывшая матрасом, и что-то, похожее на одеяло. Правда, укрываясь им, явно стоит выбирать, что именно хочется согреть. Его длины с трудом хватит укрыть ноги целиком.       Это место более убогое, чем его прошлая камера. Он бы никогда не подумал, что станет скучать по клетке или найдёт её комфортнее, но именно это он чувствует с холодом в сердце.       Лампочка под потолком изредка мигает, раздражая чувствительные глаза. Нет ни единого окна, кроме маленького вентиляционного отверстия под потолком. От запаха сырости и затхлости оно не спасает. В углах комнаты разрастаются чёрные пятна плесени. Запах канализации вызывает тошноту.       Минхо устремляет усталый взгляд на таракана, смело сидящего на стене недалеко от него. Вот кто хозяин камеры.       От нахлынувшего отчаяния начинает мутить. Тошнота встаёт поперёк горла, лёгкие забиваются, и наружу воздух вырывается вместе с надрывным кашлем. Во рту возникает знакомый, по-прежнему неприятный привкус гнилой крови.       Один только дьявол знает, сколько он здесь пробудет. О Боге можно забыть. В таких местах он не водится.

***

      Нервы Джисона натягиваются, как струна, стоит узнать, что его вызывает капитан Бан. Нужно быть полным дураком или стереть себе память и лишиться критического мышления, чтобы не понять причину вызова. Рано или поздно это случилось бы, он знал. Чану был известен каждый шаг всех солдат на базе, и оставалось лишь задаваться вопросом, почему он не вызвал Джисона раньше. Впрочем, подогнать его поведение под рамки общей логики всегда было тяжело, как бывает тяжело понять сумасшедшего психопата.       Каждый раз задерживаясь в карантинной зоне для заражённых дольше, чем нужно, или посещая её вне рабочего времени, Хан постоянно рисковал оказаться в кабинете капитана, но ему казалось, он был готов к этому. Готов получить выговор, выслушать угрозы и даже понести наказание.       Но на деле, когда солдат из личной охраны капитана пришёл в его комнату в дальней казарме для служащих и с насмешливой, самодовольной улыбкой, полной презрения, передал приказ, Джисон почувствовал, как внутри всё застыло от ужаса, а на лбу выступил холодный пот. Чего ожидать в чужом кабинете — предсказать было невозможно. Он мог только догадываться, основываясь на воспоминаниях из прошлого. На том, какой характер у капитана Бана. На том, насколько испачканы у него руки.       Просто пальцем перед его носом не покрутят. Будет что-то хуже. Теперь собственная бравада кажется пустой и глупой.       Стоя перед дверью в кабинет Чана, Джисон думает, что ему нужно собрать всю свою волю в кулак, найти в себе силы выдержать беседу один на один, что бы там его не ждало, и ни в коем случае не дать слабину.       Хотя он уже её даёт, когда так долго не решается постучать в дверь. Со стыдом находит, что его руки дрожат.       Чан лишает его необходимости стучать неожиданно, пугающе, будто караулил под дверью, как хищник, которому не терпится, чтобы брызнула горячая кровь. Перед носом Джисона дверь распахивается сама. Глаза напротив спокойные, но холодные, и в них — неприятная сталь, словно человек перед ним лишён души. Хотя это уже давно не кажется изящной метафорой. Души там вовсе никогда и не было, или Чан продал её дьяволу.       Капитан делает глубокий вдох, словно собирает своё самообладание по крупицам. Ровная осанка, расправленные плечи. Почти ничто не выдаёт, что Чан зол, за исключением вздутой вены на виске и сжатой челюсти.       Джисон мысленно проклинает себя за то, что его вид, должно быть, полностью противоположный. Застигнутый врасплох взгляд как у оленя, приподнявшиеся брови, приоткрытый рот. Выражение смятения, удивления и испуга отразилось на его лице вспышкой, когда дверь перед ним распахнулась. Он вовсе этого не ожидал и не сумел собраться вовремя.       Никогда не будучи слабым духом или трусливым, он всегда удивлялся тому, как его тело каменело в ужасе от одного взгляда этого человека. Через сколько бы страшных ситуаций он не прошёл, только Чан мог заставить его понервничать до болезненной бледности и озноба.       Часто думая об этом, Хан пришёл к выводу, что боялся не смерти от его рук. Он боялся отдать свою жизнь в его распоряжение, потому что жить под его контролем было невыносимо.       Только когда их зрительный контакт затягивается, Джисон спешит расслабить лицо и поднимает голову выше.       — Прошу, Хан. Проходи.       Обманчиво вежливый тон. Джисон никогда не позволял себе обманываться этой иллюзией. Все усилия приложены, чтобы, наконец, скрыть признаки волнения. Он прячет руки в карманах формы.       — Сесть не предлагаю. Разговор не займёт много времени.       Джисон делает всего пару шагов от двери, словно для него это призрачная возможность к побегу в случае слишком неожиданного поворота, но он знает, что, оказавшись на территории Чана, любой сразу же становится добычей. Капкан захлопывается, больно прищемив лапу под немигающим взглядом охотника.       — О чём вы хотели поговорить, капитан Бан?       Тяжёлые от грубой подошвы военных ботинок шаги кажутся гулкими в напряжённой тишине и гнетущей атмосфере кабинета. Чан проходит вдоль комнаты и останавливается у стены с политической картой и обилием приколотых бумажек с заметками. Джисон не сводит с него внимательного взгляда, боясь пропустить малейшее движение. Внешне почти безмятежный, мужчина явно не собирается вести с ним светскую беседу. Он не поворачивается даже, когда наконец-то говорит, спустя долгую паузу.       — Хотел узнать, как проходят твои дежурства. Не сильно тяжело? В последнее время у нас добавилось заражённых. Думаю, — Чан оборачивается и многозначительно смотрит в глаза, — ты и сам успел заметить.       Вопреки всему, Джисон не успевает подавить в себе порыв усмехнуться. Чан слишком очевидно клонит разговор в необходимое для себя русло. Намекает, но в тоже время говорит прямо, давая ясно понять, о чём пойдёт речь дальше, однако зачем-то играет в любезность. Он всегда был таким, и Джисон знает, что ему это нравится. Просто нравится. Он любит чужой страх.       Это нервно забавляет. Лицо капитана резко грубеет и мрачнеет после мелькнувшей несдержанной эмоции. Какая это ошибка по счёту? Первая была, когда Джисон переступил порог кабинета.       — Знаешь, этим людям очень не повезло. Представь, какая несправедливость свалилась на их плечи. Каждый из них был укушен и вопреки всему не погиб. А теперь вынужден сидеть здесь. У каждого равные условия жизни, и каждый проходит через всё то же, что и остальные. Они едят одно и то же, спят под одинаковыми одеялами, пьют воду в одно время.       Подойдя к своему столу, Чан открывает верхний ящик. Его тон приобретает эмоции, местами выразительно повышается, словно у сказочника, вещающего историю со сцены, и Джисон ощущает, как внутри него всё сжимается в болезненно тугой ком.       Чужая рука небрежно ставит на стол начатую бутылку воды и кидает рядом злаковый батончик — редкое угощение на базе.       — Вот только один из них живёт не так, как все. Ему повезло больше. Повезло питаться чаще и лучше, пить воду в любое время и носить чистую одежду. Несправедливо по отношению к другим, как ты думаешь? Получается неравенство среди одинаковых людей. Поразительно!       В кабинете виснет тишина. Нависая скалой над столом и упершись в него руками, Чан глядит на Джисона закипающим, тяжёлым взглядом. Тот молчит. Отрицать что-либо не имеет никакого смысла, как и гадать, что его теперь ждёт.       — Попробуешь оправдаться?       — Он мой друг. Я не мог иначе.       Чан смеётся. Утробно, низко и вовсе не весело. Джисона передёргивает ознобом, когда расстояние между ними сокращается.       Чан — хищник. И Хан ненавидит его за то, что тот знает — контроль полностью в его руках.       — Давай я тебе кое-что напомню. С того момента, как в их организм попадает яд, они больше не люди. Они не те, кого мы знали раньше. Тебе может лишь казаться, что с ним всё в порядке, а в следующую секунду он слетит с катушек и разорвёт тебе горло зубами. Минхо больше не твой друг. Он больше никто.       Джисон чувствует горячее дыхание на собственном лице. Чужие глаза уже не напоминают зверя. Они принадлежат зверю. Дикому, непредсказуемому и агрессивному. Челюсть прошивает тупая боль оттого, как сильно грубые пальцы вдруг сжимают её, вынуждая сфокусировать взгляд. Наверняка останутся синяки, но думается, что если ему удастся пережить этот разговор, то следы — сущий пустяк.       — А ещё не забывай, что камера в конце коридора всегда свободна не просто так. Она в ожидании своего особого жильца. Я могу тебе показать, как чувствуют себя эти твари. Тебе даже не понадобится вирус в крови. И без него можно организовать тебе полный тур по их жизни на базе. Со всеми примерами, без сокращения и цензуры.       Чан отталкивает его лицо и трясёт рукой, словно хочет избавиться от грязи на ладони. Джисон двигает челюстью, ощущая онемение, и морщится от унижения. Хочется как можно скорее уйти, принять душ и стереть из памяти этот разговор. Чан заставляет чувствовать себя жалким, задевает гордость и самоуважение. Он делает так всегда. Сначала разрушает личность, а потом уничтожает физическое тело, оболочку.       — Запомни, Минхо всё равно не жилец. Даже если его организм окажется сильнее вируса. Свободен!       Джисон почти вываливается из кабинета на ватных ногах. Его тело покрывает мерзкая дрожь. Нет никаких сомнений, что чужие слова — не пустая угроза. Такие люди, как Бан Чан, не бросают слов на ветер. Теперь один неверный шаг — и Джисон оступится. Он больше не в том положении, чтобы испытывать хлипкую удачу.       Минхо же, кажется, вовсе попал на острие.

***

      Неизвестно, сколько прошло дней, и была ли сейчас ночь или, может, утро. Изолированная от дневного света комната освещается только яркой лампочкой. Она горит беспрестанно. И так ослепительно, что Минхо выбрал мёрзнуть, а одеялом закрывать глаза. В противном случае у него никак не получалось уснуть, а голова болела до белых вспышек под закрытыми веками. К тараканам он привык довольно быстро, переборов отвращение. Хотя они были наименьшей проблемой. Их можно было даже считать плюсом — так ему казалось, что он в камере не один. Одиночество угнетало ослабленную психику. Он пытался искать что-то положительное и превратить всё это в больную шутку.       Судя по тому, как сильно теперь скручивает живот от голода, а во рту сухо настолько, что слюна едва ощущается, Минхо может судить, что идёт третий день его пребывания здесь. Сил подняться больше нет, разве что только принять сидячее положение. От этого кружится голова и перед глазами плывёт. Но он предпочитает больше сидеть, опустив веки, и уходить в слабую дремоту. Так меньше мутит.       Живот урчит с такой громкостью, что, кажется, съедает сам себя. Тишина давит на слух. В последнее время он слышит только шум своей крови в висках, и как тараканы ползают по шершавой от облезлой краски стене. В голове давно пусто. Чтобы думать, нужна глюкоза или хотя бы её подобие. И даже вирус будто бы давно его не пожирает, видно, сконфуженный настолько незавидным состоянием тела.       Образ Хёнджина больше не всплывает даже во сне. Мелькающие изредка мысли — только о воде и еде. Все его желания свелись к базовым потребностям, выбившим из него всё то, что когда-то делало его личностью. Нет возможности попытаться вернуть себе хотя бы часть своего достоинства. Если бы он постарался, сейчас у него бы не вышло осознать себя жалким, не удалось бы принять своё положение или корить себя за принятое решение прийти на эту базу. Эти мысли недоступны, пока тело отчаянно требует хотя бы крошку еды или лучше каплю воды. Что-то, что может заглушить поглощающее чувство болезненной пустоты в его животе.       Тёмные глаза широко распахиваются, когда чувствительный слух жалит тонкий писк мыши. Минхо вперяет воспалённый взгляд в угол.       У маленькой щели в бетонном полу сидит мышонок и с любопытством водит носом по воздуху. Даже и в голову бы не пришло, что тут может быть кто-то, кроме тараканов. Может, это просто плод воображения. Или воплотившаяся мечта...       Кажется, маленький гость совсем не боится присутствия Минхо. Возможно, тот просто больше не пахнет как человек. Возможно, он больше вовсе не человек. Точно не сейчас.       Его глаза неотрывно следят за тем, как мышонок отбегает от своего укрытия, обнюхивая окружающий мир.       ...такой маленький, что его тело невозможно будет даже ощутить во рту, а кости и вовсе, наверное, мягче хрящей. Никакого насыщения от такой добычи. Только возможность получить немного времени, прежде чем он найдёт другую еду. Стоит лишь протянуть руку, приложить усилия к своей ловкости, и маленький грызун задохнётся в крепкой хватке его ладони, а дальше… тепло хрустнет во рту. Возможно, это даже будет терпимо на вкус, а может и вовсе хорошо...       Минхо вздрагивает, ужаснувшись собственным мыслям. Голодным, почти алчным. Его взгляд проясняется, глаза наполняются слезами. Он теряет сам себя.       Он не собирался этого делать. Нет, конечно, нет. Есть мышь, да ещё и всё маленькое тело без разбора, целиком. Зверство, дикость. Это животная дикость. Но ему бы это помогло выжить, дало бы ему немного времени...       Он судорожно ищет оправдание пугающим мыслям, но тихий голос оставшейся человечности шепчет, что так нельзя.       И всё-таки, тяжело сглотнув, даже не ощутив, как в пересохшем горле закололо, Минхо медленно шевелится, подаваясь вперёд. В этот момент его тело словно собирает несчастные капли оставшихся сил ради спасительной охоты. Слабость больше не на первом месте. Только голод.       Мышонок напряжённо замирает, уставившись на него маленькими глазами-бусинками. Его нос и тонкие редкие усы шевелятся. Минхо тоже замирает, боясь спугнуть. Один рывок и цель достигнута....       Но, напуганный неожиданным стуком в металлическую дверь, грызун исчезает в стене.       — Командир Ли.       Минхо вскидывает голову, чтобы увидеть в маленьком окне в двери бледное лицо молодого парня.       Незнакомец. В этом нет сомнений, но, очевидно, солдат знает его. И его обращение к Минхо чудится предвестником чего-то хорошего — вспыхивает надежда. Отчаявшаяся охота позабыта.       Опираясь на стену, Минхо с трудом поднимается на ноги. Его трясёт. До двери хватает всего одного шага.       Молодой парень там, снаружи, воровато оглядывается по сторонам и, нервничая, закусывает губу. Его движения резкие, суетливые, и он почти не смотрит в камеру, сосредоточенный на другом. Явно очень взволнован. В окошке вдруг появляются его руки, а в них — сокровище. Иначе Минхо назвать это не смог бы. В голове мелькает мысль, что это всё ещё сон, вызванный болью голодного желудка.       Три булочки из белой муки лежат на небольшом куске ткани. Дрожащими руками, резким, торопливым движением Минхо хватает их, словно опасаясь, что, как мираж, они растают прямо на глазах. Следом показывается и бутылка воды.       Ждать объяснений или ещё чего нет никаких сил. Прижав бутылку к груди, он сразу принимается жадно поглощать одну из булочек, не заботясь о том, как это выглядит. И без того его внешний вид просто жалок. Желание как можно быстрее умерить голод не может сделать его образ ещё ничтожнее, чем он уже есть.       — Говорят, вас здесь продержат до конца недели. Я не уверен, что смогу принести вам ещё что-то.       Молодой солдат говорит шёпотом и продолжает оглядываться. Он напоминает того мышонка прямо перед тем, как Минхо собирался его схватить. Прекратив жевать, он глотает всё, что осталось во рту, почти целиком, и внимательно глядит на незнакомца. В голове один за другим вспыхивают вопросы. Что за добрый поступок от неизвестного человека? Подстава? Теперь он умрёт, отравившись?       Ни одной эмоции, кроме обессиленной апатии.       — Кто ты такой?       — Я не могу назвать имя. Просто знайте, что здесь есть люди, которые на вашей стороне, командир Ли, и помнят вас. Мне уже нужно идти.       Минхо не успевает ответить или задать ещё какой-то вопрос. Окошко с лязгом закрывается, и солдат исчезает.       В дрожащей ладони остаётся половина булочки. Посмотрев на неё тоскливым, голодным взглядом, Минхо принимает волевое решение. Это даётся с огромным трудом, а желудок всё твердит «ещё всего лишь один кусочек, ещё один». Но он заворачивает скудные остатки еды в ткань и прячет под одеяло. Стоит экономить любые запасы — он не понимает, сколько прошло дней и сколько ещё осталось.       Желудок снова урчит и болезненно сжимается. Того, что в него попало, катастрофически мало, но достаточно, чтобы пережить ещё один день. И достаточно, чтобы спасти мышонку жизнь.

***

      Конец недели, по мнению Минхо, наступает сегодня. Он убеждается в этом, когда дверь в камеру распахивается, и в проёме вырастает высокий солдат.       Тот парнишка больше не появлялся, и Минхо так и не узнал, кем он был и от кого явился, но точно понял, что делать, чтобы не поставить его под угрозу. Пустую пластиковую бутылку он спрятал в вентиляции, с трудом, но дотянувшись до отверстия вверху стены. От булочек же не осталось и крошки. Мышонок был жив и даже не голоден. Кусочки булочки достались и ему.       Минхо никак не противится своему освобождению из карцера — в этом нет смысла. Более того, он мог бы выбежать из этой камеры и вприпрыжку скакать к карантинной зоне — только бы подальше от этого места. Но сил для этого нет. Возможно, на такую покорность Чан и надеялся, когда запер его в этом месте. Покорность и полное отсутствие сил и желания сопротивляться и бороться.       Наручники свободно висят на исхудавших запястьях. Солдат больше придерживает его, чтобы он не рухнул на пол, чем насильно волочит за собой. Теперь с ним с лёгкостью справляется всего один из них.       Минхо чувствует себя таким убогим, разбитым, жалким после этой пытки — другого названия подобному времяпровождению и не дашь. Ему страшно, что его дух всё же сломался. Внутри нет никакого желания бороться, а мысль об этом и вовсе утомляет его. Словно бунтарство умерло вместе с последними каплями гордости в карцере.       Хочется только спать, есть и... к Хёнджину.       Мысли о нём вернулись несколько дней назад, когда голод притупился хотя бы немного милостью незнакомого солдата. Только Хёнджин всё ещё служит напоминанием о причине выжить. Если, конечно, он сам сейчас жив и в порядке.       Оказавшись в своей камере, Минхо падает на койку и накрывается уже родным, истрёпанным одеялом. Оно напоминает ему его самого. Такое же тонкое, больше похожее на половую тряпку, и грозится вот-вот рассыпаться по ниткам в пыль. Так ощущается собственное состояние. А вернуться в камеру даже капельку радостно — здесь он хотя бы может укрыться полностью.       Веки тяжело закрываются. На улице день, но в клетке царит долгожданный полумрак. Никакого яркого освещения под потолком. Спать хочется неимоверно, и уставшее тело моментально проваливается в сон.       Его будит осторожное прикосновение к плечу и тихий шёпот. Минхо с трудом разлепляет глаза. Над ним возвышается тёмный силуэт, и в другой ситуации, ощущай он себя сильнее, Минхо точно бы ударил, но сейчас может только испуганно и слабо дёрнуть плечом. Кто-то перед ним присаживается и снова зовёт его по имени.       Джисон. Какое облегчение.

***

      После разговора с Чаном Джисон так и не смог принять никакого решения. Понятно, что безопасно для себя — теперь избегать Минхо, но это казалось таким неправильным, и моральная дилемма разрывала его разум на куски. «За» и «против» боролись в его голове каждый час, но решение так и не приходило.       Угрозы Чана никогда не бывали пустыми, и если он продолжит в том же духе, то непременно окажется собратом по несчастью для Минхо, а не другом и помощником. Конечно, бояться за собственную шкуру свойственно каждому человеку, даже если это может стоить жизни кому-то близкому. Инстинкт самосохранения давил на его совесть и заставлял сомневаться в правильности своих решений и доводов, которые Хан выстраивал в голове.       Чан всегда выполняет то, о чём говорит.       Но всё-таки тот не учёл одного. Угрожать военному особого отряда, который на боевых заданиях сталкивался нос к носу со смертью не единожды и, как снайпер, был в самой большой опасности в случае плена, не было полностью выигрышным делом. Особенно когда на кону стояла жизнь боевого собрата, лучшего друга и единственного выжившего близкого человека.       Совесть и прописанный кровью моральный кодекс склонили чашу весов в единственно возможную для Джисона сторону.       Совершая рутинный обход, Хан останавливается у знакомой камеры. В темноте видно свернувшееся, исхудавшее тело друга. Слышится поверхностное, свистящее дыхание, но сон, очевидно, глубокий — тот даже не шевелится от звука шагов. Недельная пытка изнурила его.       За всё время, что Минхо был в карцере, у Джисона не было ни единой возможности проведать его. Каждый шаг любого солдата в этой зоне контролировался с особой внимательностью, доступ туда производился по специальным пропускам. Появись там Джисон, и он точно уже сидел бы в камере в конце коридора.       К счастью, Минхо оказался стойким, справился и без него и теперь лежал здесь. Уставший, измученный голодом, холодом, сыростью и плохим сном. Слабый, нуждающийся в помощи.       Сердце болезненно сжимается. Чужие страдания ощущаются как собственные. Так какая разница, где Джисон окажется завтра, если он тоже мучается прямо сейчас?       Но он может помочь, только оставаясь на своём месте. Значит, нужно сделать всё возможное, чтобы находиться в привычной роли как можно дольше.       Весы обрушиваются, оскорблённые тем, что он в сомнениях пытался положить что-то на их противоположную чашу.       Джисон отмыкает камеру и заходит внутрь.

***

      — Как ты? Выглядишь очень хреново.       — Чувствую себя так же.       Минхо делает попытку сесть, но руки ощущаются как чужие, и он падает обратно на койку с подавленным стоном. Голова раскалывается, его берёт озноб и дрожь. У Джисона такое сочувствующее лицо, что хочется от него отвернуться, чтобы не кормить жалость к самому себе. К счастью, тот не задаёт лишних вопросов и не заставляет Минхо говорить. Лишь садится на холодный пол у койки и тяжело выдыхает.       Всё-таки его присутствие облегчает тяжесть и тоску. В последнее время одиночество стало ещё одной пыткой. За целую неделю Минхо лишь раз видел человека и говорил с ним. Изоляция от внешнего мира, возможно, была даже хуже голода. В этот раз это было гораздо тяжелее, чем когда он выживал в одиночку пару месяцев до встречи с Хёнджином.       Мысль об этом прорезает вязкий мрак в мыслях как тонкий луч света. Как пульсация звезды.       Как там Хёнджин?       Разговор с Чаном дал понять, что он в опасности, даже если сам того не знает. Если до этого Минхо старался отказаться от воспоминаний о нём, пытался отгородить Хёнджина от себя и надеялся, что однажды тот сумеет его забыть, то сейчас он понимает и чётко знает, что ему необходимо увидеть его. Не только чтобы предупредить, но и из-за эгоистичного желания дать себе немного сил. Один только взгляд на Хёнджина непременно придал бы ему их. Дал бы ответ на вопрос, стоит ли ему бороться дальше за свою жизнь.       Передать предупреждение он мог бы и через Джисона, но так хочется посмотреть на него, прикоснуться и ощутить знакомый запах, услышать его голос. Это непозволительная роскошь, очень большая опасность. И пока ещё остающийся здравым рассудок твердит, что им нельзя видеться, но у Минхо не осталось больше ничего, что держало бы его душу в теле так же прочно, как руки Хёнджина, обнявшие его сердце.       Слабый голос Минхо с трудом признаёт своим.       — Я хочу к Хёнджину... Мне нужен Хёнджин.       Джисон оборачивается, но видит только закрытые глаза и нахмуренные в болезненной судороге брови. Кажется, будто Минхо спит, но его беспокойное, сбитое дыхание говорит об обратном.       Переспрашивать нет смысла, Джисон всё и сам понимает. Понимает вопреки тому, что Минхо твердил об этой затее ранее.       Его друг выглядит очень плохо. Исхудавший, ослабший, с тёмными венами, покрывшими неправильными росчерками его тело, он будто тонкий лист бумаги — почти прозрачный и легко уничтожимый. На него больно смотреть и почти невозможно узнать в нём того крепкого, с прямой осанкой и уверенным взглядом отважного командира. От Ли Минхо остался лишь образ, воспоминание в сердцах тех, кто его знал.       Становится вдруг до тошноты страшно, что однажды Джисону придётся сообщить о его смерти.       Хан встаёт с места резко и, не сказав ни слова, покидает камеру. Возможно, Минхо потом проклянёт его. Может быть, он сказал это просто в бреду.       Джисон даже не знает, кто такой Хёнджин на самом деле, но, очевидно, кто-то очень важный для Минхо, раз тот просит не о еде, а о встрече с ним.       Джисон всё равно уже рискнул жизнью.       А угрозы Чана о смерти Минхо сейчас близки к правде как никогда. Почему бы ему, к чёртовой матери, не подавиться ими?!