Limbo

      Как только за спиной закрылась дверь тёмного кабинета, ощущение было сродни тому, когда выныриваешь из-под воды, до этого долго задерживая дыхание. Хёнджин сжал в пальцах две фотографии и с трудом сделал глубокий вдох. Воздуху будто пришлось пробиваться сквозь заслоны в сжавшихся лёгких, в горле что-то зацарапало. На коже осело липкое, тяжёлое впечатление, потянуло к земле — такое остаётся от по-настоящему властных, давящих людей.       Но дело было не в личности капитана Бана. Просто так вышло, что его спокойный, строгий голос вынес Хёнджину почти приговор.       Он не запомнил, как солдат проводил его обратно в казарму. Смотрел под ноги, но не видел пути. Фотографии запрятал поглубже в нагрудный карман рубашки, прижал ладонью, и ему почудилось, что они прожигают ткань, а потом и кожу до самого мяса. В голове роились мысли, пытающиеся сложиться в какие-то выводы, но то там, то тут зияли дыры, информации было недостаточно, а та, которую он получил — её так много — оставалась неутешительной.       Он было обрадовался, действительно воспрял духом, когда капитан сказал, что хоть они и не имеют вакцины, они могут исследовать вирус, чтобы понять, как стабилизировать Минхо. Он на секунду поверил, что именно так и будет. Конечно, у них получится, и ведь Минхо боец. Он уже победил смерть.       Но Хан Джисон не приходил давно, и что-то в его словах всегда тревожило Хёнджина, ему не верилось, что где-то там всё в порядке, хотя он только этого и желал.       Теперь догадка пронизывает его мозг сотней острых игл, заставивших передёрнуться от боли.       Они не могут исследовать вирус отдельно от Минхо.       Что если в попытке вытравить его, уничтожить, они спровоцируют его агрессию и тогда... О какой стабилизации может идти речь? Что если способы добраться до истины могут быть слишком радикальны? Что если Минхо страдает ещё и от рук врачей, хотя они надеялись получить здесь помощь и спасение?       Хёнджин действительно поверил капитану Бану, потому что в его рассудительные, твёрдые слова хотелось поверить. Он так устал, и ему казалось, что он больше не бежит, но теперь босые ноги снова ощущают впивающуюся в ступни бетонную крошку широких каменных коридоров. Поэтому широкоплечая, немного пугающая, но показавшаяся надёжной чужая фигура над ним, пока он стоял над раскрытой коробкой и вглядывался в улыбающееся лицо Минхо на снимке, показалась ему тем единственным, за что он мог уцепиться здесь и сейчас, чтобы не сойти с ума.       И всё-таки его глубокая, детская наивность давно осталась позади, где-то там, в почти неприступном доме на окраине города, где они с Минхо когда-то успели побыть счастливыми. Теперь он верит и не верит, зная, что человек, стоящий у управления, может извлечь выгоду в первую очередь для сотен человек, но не для одного.       Если им понадобится пустить Минхо в расход — они это сделают. Но... Но, может быть, условия более благоприятные. Может быть, капитан действительно ни капли не соврал, пообещав, что они сделают всё возможное в пользу Минхо.       "Пожалуйста".       Хёнджин чувствовал, что готов рвать на себе волосы от в очередной раз застывшей над ним неизвестности. Если бы только его пустили хотя бы увидеть Минхо... Хотя бы взглянуть на него, даже если бы не вышло поговорить, даже если бы Минхо не увидел его в ответ. Почему им не дали увидеться? Разве мог бы Хёнджин попасть под риск заражения, если бы всего лишь посмотрел?       Солдат пропустил его в казарму и закрыл за ним дверь, и в тишине, нарушаемой только чьим-то редким похрапыванием, шорохами и дыханием, он добрался сквозь серую темноту до своей койки. Чонин на верхней полке сопел, свесив руку между двумя боковыми перекладинами.       Хёнджин забрался под одеяло в полном раздрае и накрылся с головой, свернувшись в клубок, будто если он не видел этот мир, то и мир хотя бы на несколько мгновений потерял его и перестал давить таким тяжким грузом. Всё же что-то детское до сих пор было с ним, потому что в глубине души он так и остался там навсегда — в школьном дворе, не успевшем наградить его медалью выпускника.       Пытаться спать было бесполезно, но дело даже не в беспокойстве за Минхо, которое уже стало перманентным, естественным как дыхание...       Дело было в горьком, почти подлом чувстве, густым осадком заполнившем каждый уголок сердца. Лёжа под одеялом и зажмурив глаза, Хёнджин крутил и крутил в голове чужой голос, повторяющий «Они живы. Они сейчас здесь».       В груди становилось тяжело-тяжело. Наверное, он должен был обрадоваться, наверное, должен был ощутить облегчение оттого, что люди не погибли, но почему-то всё было наоборот, и его давило к земле, будто он мог просочиться сквозь матрас и железную сетку кровати, сквозь бетонный пол и слои породы, к самому ядру планеты.       Лёжа в душной темноте, он старался убедить себя, что он не плохой человек. Что он никогда не хотел и не хочет, чтобы ребёнок Минхо исчез. Он никому не желает зла.       Просто казалось, что слишком страшно, если Минхо заберёт смерть, а теперь... Теперь его начинал травить не оформившийся, ядовитый привкус ревности на корне языка. И, боже, как это неуместно, как глупо...       Как ему страшно.       Семья Минхо всегда была для него лишь чужим блеклым воспоминанием, которому он сочувствовал, которое очень ценил — настолько, что берёг фотографию для хёна, зная, как он дорожил сыном, — но которое было лишь призраком прошлого. Столкновение с ними в настоящем ударило под дых так сильно, так неожиданно, что Хёнджин ощутил себя грязным. Может быть, он не смел делать всё, что сделал, и незнание его не оправдывает? Минхо так любит своего сына, что, конечно, узнав о семье, больше не вспомнит о Хёнджине, и это будет правильно... Это будет естественно. Хёнджин не станет винить его.       Не станет, даже если остывшие чувства к жене были только полуправдой. Не имеет права.       Он зарылся лицом в подушку, до боли в кулаках стиснув наволочку, и почувствовал себя одиноким и растерзанным противоречивыми эмоциями. Это так нечестно. Это так больно. Он был с Минхо так долго, что мир без него больше не представлялся ему возможным, конец света ещё не наступил и только сейчас, на самом деле, впервые замаячил на горизонте. Он уже думал об этом, когда Минхо умирал у него на руках, но теперь снова представлять, как он отпускает его, стало всё сложнее и сложнее...       Если он ничего не скажет... Если он эгоистично будет молчать...       Хотелось закричать оттого, как это душило и разрушало его. Так неправильно. Это было бы так подло — поступить с Минхо подобным образом. Разве он не будет счастлив, очень счастлив узнать, что жив его сын, о котором он так тосковал? Это уничтожало его, Хёнджин видел. Наблюдал, как какая-то часть Минхо давно была мертва, отравленная чувством вины и безызвестностью. Но теперь эта часть воспрянет, а это единственное, чего Хёнджин когда-либо хотел рядом с ним и почему всегда к нему так рвался. Убедиться — что Минхо по-настоящему в порядке.       Глаза жгло, но он не мог даже выплакать этот страх и скрутившее внутренности беспокойство, поглощённый дилеммой. До самого рассвета жмурился, стиснув зубы, но так и не пришёл ни к чему, хотя в глубине души довольно легко, отчаянно и признав поражение, сделал выбор. Наверное, от сердца давно осталась только покалеченная аорта, ещё как-то разгоняющая по телу кровь.       Он бы хотел вообразить себе, что прошедшая ночь была просто сном, и всё это ему привиделось, но голова теперь трещит от отсутствия сна и мысленного напряжения, и он вяло разливает коричневую жижу, отдалённо напоминающую кофе, по стаканам, моргая покрасневшими глазами.       Сегодня они с Чонином и три женщины из их казармы — дежурные в столовой, помогающие поварам на раздаче завтрака. Чонин отчаянно зевает и, стоя за стальным столом, нарезает ножом сероватый хлеб.       — А ты где-то был ночью? Я проснулся, когда ты выходил, но заметил потом, что ты, кажется, вернулся очень поздно.       Чужое участливое вмешательство в его спутанные мысли вырывает Хёнджина из прострации, и он чувствует укол, искру этого давящего одиночества опять. Как будто сходит с ума.       Чонин в ожидании немного наивно смотрит на него, и что-то трескается, как тогда, в карантине, когда он не выдержал и рассказал ему всё о Минхо, не в силах нести этот груз молча и самостоятельно.       Сбивчиво, рвано Хёнджин выдаёт новость о живых жене и ребёнке, прикрывает наполовину честной, наполовину фальшивой радостью и застывает в своих словах, чувствуя, что Чонин сам давно понимает, как он относится к Минхо.       Они оба недолго молчат, младший снова берётся за нож и кладёт на доску новую булку хлеба, заключив:       — Да... Ситуация, конечно, полное дерьмо.       Хёнджин ловит его озадаченный, сочувствующий взгляд, услышав то, что он и сам знал, но почему-то от этого становится немного легче. Он не в состоянии быть один. Мимолётно захлёстывает чувство благодарности к Чонину за то, что тот просто есть.       — Слушай, ну, — друг начинает и останавливается, повернув голову к подошедшей женщине, поторопившей их процесс. Они оба неловко кланяются ей и начинают суетится, спохватившись, что скоро в столовую повалит целая толпа людей. Когда Хёнджин управляется с кофе, то хватает второй нож и помогает Чонину поскорее закончить с хлебом. — Ты не должен думать, что Минхо... ну, откажется от тебя так просто. Это очень сложная ситуация, но, судя по твоим рассказам, он хороший человек, и ты ему совсем не безразличен. Кажется, сейчас ты просто сделал за него выбор, и это пугает тебя, хотя всё может быть как-то совсем иначе.       Хёнджин утыкается взглядом в доску, усыпанную хлебными крошками, но не видит ничего, машинально распиливая ножом чёрствую корочку. Может быть, Чонин прав, и он накрутил себя слишком сильно... Но Минхо пока ещё ничего не знает, а Хёнджин должен увидеться с ним, несмотря на запреты, и тогда разве не должен он рассказать ему? Если утаит, будет мучить совесть. Если утаит, это почти предательство.       Боль неожиданно рассекает ладонь, брызнув алыми точками на стол из-под соскользнувшего ножа. Из пальцев с металлическим звоном выпадает рукоять. Глухо охнув, Хёнджин вцепляется в запястье пораненной руки и, стиснув зубы, глядит, как кровь наполняет ладонь маленьким ярким озером.       — Блин, Хёнджин! — Чонин, очутившись рядом, оттесняет к раковине в углу кухни и включает тонкую струю воды из барахлящего крана.       Не особо глубокий порез заматывают бинтом, который выдал солдат-охранник, и на этом всё, только весь день в ладони пульсирует в напоминание о невнимательности и глубокой растерянности.       Хёнджин много думает, забывая о собственных простых потребностях, снова впав в состояние сомнамбулы. Ему чудится, что ему почти всё равно, но он просто замыкается, чтобы не чувствовать этой тяжести.       Ему хочется к Минхо, но теперь даже страшно. Ему хочется принять какое-то решение, хочется понять наверняка, как правильно и что будет в будущем, но это априори невозможно, и это гнетёт.       Он хочет просто уснуть и проснуться в том моменте, когда Минхо уже всё знает. Проснуться и обнаружить, остался ли он совсем один, за спиной уходящего хёна, держащего на руках сына, с идущей рядом женой.       Но тяжелее оказываются не внутренние тревоги и страхи, а тот момент, когда он впервые видит их через пару дней. Они всё ещё казались призраками, пока он намеренно избегал людей в столовой и других местах общего сбора, но этот момент насмешливо застаёт его за ужином, и Хёнджин немеет, сидя на лавке рядом с Чонином, стучащим алюминиевой ложкой в своей тарелке.       Он бы никогда их ни с кем не спутал, потому что засмотрел до дыр фотографию, лежащую в нагрудном кармане. Она опять будто жжётся, и он, не выдержав, вытаскивает сложенные вдвое глянцевые листки и кладёт на стол. Чонин, проследив взгляд друга и заморгав, облизывает губы и оставляет ложку, с молчаливого равнодушного позволения Хёнджина развернув фото.       Мальчик подрос, изменился, но его мягкое детское личико, отчётливо мелькающее среди серой одежды выживших, как две капли воды схоже с Минхо. У Хёнджина в горле встаёт твёрдый ком, и лёгкие сводит судорога. И становится ещё более не по себе, когда выученная наизусть картинка идёт рябью.       Молодая женщина рядом с ребёнком — она и одновременно нет. Она не знает Хёнджина, но Хёнджин знает её — вот оно, её фото, лежит перед ним на столе.       И она почти ничем не напоминает эту красивую, улыбающуюся девушку.       Прижимая к себе перебирающего ножками малыша, она — Дженни — спешно подходит к раздаче в углу, нервно озирается и собирает выданный паёк в платок суетливыми, быстрыми движениями. Похудевшая, растрёпанная, она выглядит запуганной и враждебной, когда к ним подходит мужчина, чтобы поставить в окно посудомойки пустой пластиковый поднос. Худые бледные руки хватают мальчика и прижимают к себе, и она почти бросается отгородить его своим телом от всего лишь прошедшего мимо человека. Даже через расстояние, почти через всю столовую Хёнджин видит безумные, мечущиеся глаза.       Где-то внутри холодеет. От догадки и сочувствия, от неоформленного открытия. От дёрнувшего его порыва подойти... Но он остаётся на месте, глядя до тех пор, пока она не уводит ребёнка за руку, поспешно почти таща его, бегущего за ней.       — Ты точно должен сказать Минхо, — тихо комментирует Чонин, задумчиво проводив глазами неожиданное зрелище.       Хёнджин проводит дни и ночи, боясь потерять себя подобным образом. Он видит их однажды снова в столовой, и снова она появляется, неся мальчика на руках, быстро собирает лишь паёк, ни с кем не общаясь, не садится за стол. Нервно, дёргано оглядывается, торопится и покидает помещение суетливым шагом, прижимая ребёнка к груди. Будто прячется от всех и прячет его тоже.       Может быть, Хёнджин должен им как-то помочь...       Он теряется сам и теряет ориентиры, набираясь мужества, чтобы подойти. Пусть это будет ради Минхо, если он может оказать какую-то помощь. Если она вообще подпустит его близко.       Он долго собирается с силами. По ночам ноет раненная ладонь, не очень-то торопясь заживать, и это смутно беспокоит. Под бинтом краснеют воспалённые края пореза.       Днём по казарме ползёт слух, что то ли грядёт какая-то проверка (Хёнджин с Чонином не понимают, что здесь проверять, — заправлены ли кровати как в детском саду?), то ли что-то случилось, и будет новый инструктаж по технике безопасности.       Становится ясно, только когда в конце вытянутой комнаты открываются двери, и волнение сгущается, захлестнув Хёнджина, как будто он, барахтаясь в воде, нечаянно набирает полный рот и горло.       Всё в порядке. Просто периодически капитан сам приходит узнать, нет ли у людей острой нужды в чём-то. Великодушный, дальновидный командир.       Мимо Хёнджина ползёт одобрительный шёпот и довольные разговоры, пока он не может оторвать взгляд от тёмной формы, пятном выделяющейся на сером фоне толпы. Снова окутывает уже знакомый, давящий трепет, хотя пока ещё капитан Бан далеко, в двух десятках выстроенных в ряд коек. Со своего места Хёнджин видит, как он кивает каждому, с кем общается, изредка сдержанно улыбается, прислушивается и время от времени поворачивается к следующему по пятам солдату, отдавая какие-то указания.       Хёнджин ловит себя на странном открытии — мелко дрожит — и ёрзает, попытавшись прогнать это чувство. Он должен тоже задать свои вопросы, но больше ему хочется, чтобы капитан его не заметил... Это иррациональное, однако сильное чувство, на которое он почти злится.       Бояться нечего, что за глупости.       Конечно, он не двигается, когда мужчина достигает его места. Порывается подняться на ноги, но капитан останавливается так близко, что он рискнул бы столкнуться с ним, если бы встал. Поэтому так и сидит, подняв голову, и неуверенно дёргает уголки губ в улыбке, когда слышит почти тёплый тон.       — Привет, Хёнджин.       — Здравствуйте...       Тёмные глаза при свете дня оказываются светлее, чем ему показалось во мраке кабинета. Всё остальное — такое же, особенно властная, тяжёлая аура, которая не пугает в окружении других людей, но не позволяет забыть о себе и расслабиться.       Впрочем, Хёнджин напоминает себе, что этот человек не враждебный и не грубый, а строгий — черты, которые часто путают между собой.       — Как ты поживаешь? У тебя всё в порядке? — капитан Бан глядит пристально, но будто бы дружелюбно. В уголках его глаз собираются смеющиеся морщинки.       — Да. Да, конечно. Простите, капитан, как... Как там Минхо?       Может быть, чудится, а может быть только что улыбавшиеся глаза остывают и покрываются льдом.       — На этой неделе ему было тяжело. Но он будет в порядке. Он хорошо сражается. Удивительно сильный.       Хёнджин вздыхает вполовину встревоженно, вполовину с облегчением. Минхо держится, но сколько сил у него это отнимает. Как он, должно быть, устал...       Вся боль калейдоскопом отражается у Хёнджина на лице, о чём он не подозревает, задумавшись, пока чужой голос не выдёргивает его из мыслей.       — Что с твоей рукой?       Здоровая машинально прикрывает затёртый, потемневший бинт, но уже нет никакого смысла скрывать, да и тревога по этому поводу вдруг всплывает на поверхность.       — Я поранился в столовой. Ничего страшного. Охранник дал мне бинты, — подняв глаза, Хёнджин натыкается на чужое лицо, и его снова придавливает грузом чужого взгляда из-под нахмуренных бровей. Недовольство направлено не на него, он чувствует, и как-то внутренне радуется этому факту. И зачем-то добавляет, не выдержав. — Она немного болит...       В голосе капитана Бана прорезывается стальная нота — та самая строгость руководителя, многими принимаемая за грубость, а на деле — забота без лишней сентиментальности.       — Я приглашу к тебе врача, он посмотрит. Не стоит молчать, Хёнджин. Разве сейчас здоровье — не самое главное?       Неожиданно пристыжённый, Хёнджин перебирает собственные пальцы, кивает и выдыхает:       — Да, капитан Бан. Спасибо.       Ему и правда немного стыдно. И как-то тоскливо и мягко от проявления чьей-то заботы о нём. Он превратился в беспомощного, оберегая свою внутреннюю боль, и перестал заботиться о банальных, но тоже важных вещах.       Капитан Бан действительно чуткий человек к своим подчинённым и тем, кого он защищает.       Когда он уходит, Хёнджину вновь чудится, что он вынырнул из-под воды и жадно глотает воздух.

***

      Свет луны, сочащийся сквозь небольшие, ничем не прикрытые окна казармы, рассеивает темноту, делая её чёрно-белой. Днём Хёнджин выглядывал туда, наружу, забравшись на стул — нижний край окна находится почти на высоте его роста — и видел снег.       Теперь он ему смутно снится, пока он дремлет ночью, хмурясь во сне. Снежинки запутываются в волосах, прилипают к лицу и тают, стекая по тёплой коже прозрачными каплями. Когда-то он так любил первый снег и всегда ждал его как чуда.       Щеки касается прохладная рука...       Хёнджин резко вздрагивает и распахивает глаза, подскочив на кровати. Лёгкие раздуваются в грудной клетке для напуганного крика, но тот разбивается, так и не прозвучав, о прижавшуюся к его губам ладонь.       — Тшш, — Хан Джисон показывает пальцем соблюдать тишину и, убедившись, что сонные глаза прояснились, перестали метаться и моргнули понятливо, убирает руку.       Сердце бьётся быстро от прерванного сна и мгновенно закрутившегося в животе волнения.       Они не разговаривают, опасаясь шёпотом разбудить кого-то, — почему-то сразу растёт напряжение и становится ясно, что лучше никому их не слышать и не видеть этой ночью. Хёнджин, ведомый тяжёлым предчувствием, быстро выбирается из-под одеяла, как только Джисон встаёт и бесшумно шагает к выходу, и, всунув ноги в завязанные кеды, спешно догоняет того.       Только бы ничего не случилось, только бы не случилось ничего страшного...       Дверь открывается и закрывается, выпустив их, и Хёнджин замирает около неё, заметив стоящего на посту солдата. Тело напрягается в ожидании провала — он запомнил донесённое до него правило, что по ночам покидать казарму запрещено. Но охранник, бросив взгляд на Джисона, коротко кивает, отводит глаза и отворачивается, давая молчаливое разрешение, притворяется слепым, и тот тянет замешкавшегося Хёнджина за рукав и быстро шагает по коридору, уже не скрываясь.       — Куда мы идём? Что-то случилось?       Хёнджин почти бежит следом за решительным, стремительно идущим Ханом, по пути бросившим взгляд на наручные часы и чутко вглядывающимся в пустоту ночных коридоров. Когда они достигают крытого перехода между корпусами базы, и ноги лижет морозный холод, Хёнджин узнаёт вход, через который его завели для осмотра, а потом отправили в карантин. По ту сторону только ворота, блокпост и... что-то ещё.       Джисон останавливает его жестом и поворачивается, чтобы посмотреть в лицо. Сердце начинает колотиться ещё быстрее.       — То, чего ты так просил, Хёнджин. Я веду тебя к Минхо.       Шумный выдох вырывается из груди сквозь дрогнувшие губы. Всплеск огромного волнения разлетается тучей брызг о предупреждающий, быстрый взгляд.       — Мы должны пройти очень тихо, понял? Я не имею права делать этого. Но ты ему нужен. Он только из карцера, он измучен. Не задавай ему много вопросов, ладно? Просто побудь с ним.       Хёнджину чудится, что воздух вокруг превратился в камень. Побледнев до цвета лежащего снега, который они видят, снова сдвинувшись с места, он хватает Джисона за локоть и хрипло шепчет:       — Что значит из карцера?       — Капитан приказал, — Хан цедит сквозь зубы, мрачный, рассерженный, и перехватывает Хёнджина за запястье, поведя за собой быстрее, чтобы не медлить.       Времени не так много, прежде чем это станет опасным для их жизней.       Крыло базы, в котором Хёнджин до этого не был и не мог даже представить, что оно существует, холодное, с гуляющими над бетонным полом сквозняками. Под потолком мигают лампы, рассеивающие тусклый жёлтый свет. Это место выглядит покинутым.       Что-то внутри у Хёнджина скручивается, болезненно сворачивается в тугой комок, в голове друг за другом цепочкой выстраиваются догадки, неприятные, тяжкие импульсы осознания. Ничто из того, что он видит, не соответствует его представлениям о том, в каком состоянии поддерживают Минхо. Ничто не соответствует успокаивающим словам ни Джисона, ни капитана Бана.       "Лжецы".       У него дрожат руки, когда Джисон проводит его мимо решёток тюремных камер — назвать это иначе не получается — и за ними мелькают бледные, пустые лица находящихся там людей. Внутри всё нарастает и нарастает немой, потрясённый шок. Оказывается, от сердца осталось что-то большее, чем просто сгусток сосудов — оно опять рвётся по швам, провисающим окровавленными нитками.        Пальцы, скованные тремором, наталкиваются на холодные прутья, едва Хан его останавливает и звенит ключами, отпирая замок одной из клеток. Хёнджин впивается глазами в полутьму, покрывающую узкую койку и до боли знакомый, зашевелившийся силуэт на ней. Руки перебирают решётку, дверь приоткрывается, и Хёнджин ныряет в темноту с головой, делая шаг, шаг, ещё два, выдавив вместе с воздухом из сжавшихся лёгких:       — Хён...       Его ужасает вид Минхо уже после того, как тот взволнованно садится и, порывисто раскрыв руки, хватает его в объятия. Хёнджин с ногами забирается на койку, обхватив его, прижавшись, спрятав лицо в изгибе шеи и зажмурив глаза. Из груди вырывается сухое, судорожное рыдание.       Минхо под его ладонями, сжавшимися до побеления у него на спине, дрожит, и Хёнджин всем телом чувствует, как он похудел и как ослабел. Под зажмуренными веками жжёт от слёз, но больше — от отпечатавшегося на сетчатке бледного лица с тонкими нитями серых вен на щеках.       Они измучили его сильнее, чем вирус.       Всё, что с Минхо произошло в карцере, он сам порой воспринимал как ночной кошмар, но теперь, когда он видит Хёнджина, слышит его голос, наконец-то чувствует его прикосновения, он думает, что вот сейчас — это сон или галлюцинация. Его тело само собирает силы, чтобы заключить Хёнджина в объятия, хотя он едва может сидеть. Но чужое тепло мгновенно окутывает его всего, измученного, продрогшего, слабого, и остатки выдержки, гордости и какого-то упрямства, которое помогало ему одеревенеть, чтобы не сойти с ума, покидают его. Даже если это розыгрыш его воображения, предсмертная иллюзия, воспоминание, он всё равно чувствует себя таким счастливым.       Хёнджин отлепляет себя от его плеча, беспорядочно гладит ладонями по спине, хватается за него и обнимает лицо, игнорируя прохладную липкость кожи. Не может насмотреться сквозь пелену кипящих слёз, и ему кажется, что Минхо тоже плачет — пальцы, касающиеся его щёк, мокнут.       — Всё хорошо, хён. Минхо... — всхлипнув, Хёнджин порывисто прижимается к его губам, снова зажмурив глаза. Собирает своими влагу с колючей щеки и снова целует в уголок рта, а потом обнимает за шею и шепчет на ухо, зарывшись пальцами в грязные, отросшие волосы. — Всё будет хорошо.       Все былые убеждения о том, что им нужно находиться подальше друг от друга здесь, на этой базе, разбиваются, а после плавятся и испаряются, не оставляя за собой ни единого следа. Приходит осознание, что друг без друга они не способны ни держаться, ни тем более бороться.       Это надо было понять ещё в тот раз, когда над ними впервые нависла угроза попрощаться друг с другом. Ещё в начале их пути, когда пачка мармеладных мишек нанесла Минхо опасную рану, а Хёнджин его не оставил, приютившись на полу под дверью комнаты.       Минхо тяжело держать своё тело в полусидящем положении, даже если Хёнджин удерживает его. Кости ломит, а мышцы судорожно дрожат. Они ложатся на узкую койку, прижимаются друг к другу, и словно бы весь мир исчезает, будто может подождать со своими опасностями и проблемами, даёт им немного времени побыть наедине.       Видит бог, они это заслужили.       Путая пальцы в удивительно мягких волосах Хёнджина, чувствуя его тёплое, влажное дыхание, Минхо хочет выжить. Выжить и убраться отсюда как можно дальше. Они совершили ошибку, придя сюда, и теперь её нужно исправить. И если, вернувшись из карцера, он мог думать лишь о том, что хочет просто умереть и забыть о существовании всего ценного для себя в этом разрушенном мире, то сейчас он снова ясно видит причину жить.       Хёнджин сейчас кажется в полтора раза больше, выше и сильнее него, но, умостившись под боком, укрывшись в его объятиях и спрятав мокрое лицо в изгибе шеи, под ладонями Минхо он ощущается маленьким, хрупким и, главное, драгоценным.       Руки Минхо на его теле, подрагивающие, беспорядочно трогающие и обнимающие, тянущие к себе, прижимающие, — возвращают домой. Теперь, когда Хёнджин наконец-то коснулся его, он сам верит в то, что сказал. Всё будет хорошо.       Он прячется в его объятиях, свернувшись в клубок на узкой койке, и сам прячет его, закрыв спиной от оставшегося снаружи, тактично отвернувшегося Джисона. От всего этого проклятого мира.       Поцелуи горчат от горячих слёз, прерываются и растворяются в крепких объятиях, в которых они оба застывают на несколько долгих мгновений. Хёнджин прижимает ладонь к груди Минхо и слышит частое, лихорадочное сердцебиение, а потом вместо ладони прислоняется к его груди щекой и ухом и снова зажмуривает мокрые глаза, всхлипывая. А Минхо всё гладит его по волосам.       — Я так сильно скучал по тебе. Хён...       — Я тоже, Хёнджин-и. Я так рад тебя видеть.       Джисон снаружи камеры лишь краем уха слышит смущающе острую нежность, просочившуюся будто чудом в это убогое, проклятое место. Его удивляет открытие, кем является Хёнджин для его друга, но оно вызывает в груди какое-то тёплое чувство. Отчаянные объятия, признания и слёзы счастья наравне с тоской говорят о многом.       Эта встреча не должна быть долгой — слишком опасно, но он не может их поторопить, это будет кощунством. Он не в состоянии их разлучить и хочет верить, что больше никто не сможет. Думается, что ради такого даже не страшно попасть в руки Чана.       Хан сделал правильный выбор, пусть его об этом никто и не просил.       Там, в полутьме камеры держа Хёнджина в отчаянных объятиях, Минхо кажется ему более живым.