Limbo

      Кожа Минхо под пальцами горячая и немного влажная. Хёнджин ведёт подушечками по его лбу, убирая волосы, пока лежит на боку так близко, что чувствует его дыхание на своих губах. Ладонь проскальзывает по щеке, большим пальцем разглаживает морщинку под глазом, пока собственное лицо чуть ощутимо стягивает от соли высыхающих слёз. Вблизи из-под всей этой бледности, болезненно ползущих нитями вен и глубоких усталых теней проглядывает тот Минхо, который успокаивал его кошмары, заключая дрожащего Хёнджина в объятия и шепча на ухо утешающие слова. Тот Минхо, который был с ним строг, но заботлив, был его учителем, лучшим другом. Минхо, который его любил. Он всё ещё здесь, тот самый, живой.       Хёнджин оглаживает указательным пальцем его бровь и прямую переносицу, впитывает в подушечки контур губ и измученно улыбается.       Они никому не задолжали. За что они платят так много?       Очень мало времени. Осознание этого горечью оседает на языке, и Минхо, стремясь использовать каждую секунду по максимуму, не отводит взгляд от Хёнджина. Хочется, чтобы время остановилось и дало им побыть вместе чуть дольше. Он бы даже не возражал, если бы мир так и не снялся с паузы, и они навсегда бы остались в этом моменте.       До мерзких мурашек страшно думать о том, что будет дальше. Как он сможет вынести одиночество в этом мрачном месте теперь, когда Хёнджин уйдёт?       На коже остаются следы от горящих взглядов и коротких, быстрых поцелуев. Грустные, но в тоже время счастливые улыбки клеймят сердце. Минхо видит глубокую тень усталости и внутренней муки на чужом лице, и от мысли, что он не в силах исправить это прямо сейчас, невыносимо. Такую тяжесть под маской нежной улыбки он видел у Хёнджина в первые дни их совместного пути. В этот раз она будто бы ещё гуще. Очевидно, что есть вещи, которые глубоко тревожат его, — чуткого, доброго, искреннего мальчика.       Но, в целом, его вид обрадовал Минхо. По крайней мере, Хёнджин физически не истощён.       — Как ты? Тебя поселили в хороших условиях?       Он не может не спросить. Джисон убеждал его, что с выжившими хорошо обращаются, но Хёнджин не был просто выжившим. Хотя бы потому, что гораздо сильнее остальных привлекал к себе внимание Чана.       В груди щемит, когда Минхо приоткрывает сухие губы и шепчет, гладя его по спине. Хёнджин снова прикасается ладонью к щеке и прищуривает улыбающиеся, слезящиеся глаза.       — Я хорошо живу, хён. У меня всё в порядке. Только не хватает тебя.       Он скучал так сильно, но теперь, когда они здесь вдвоём, он ощущает, что то чувство не было и близко таким всепоглощающим, как сейчас. Сейчас, когда первый вопрос, который Минхо задаёт (истерзанный и истощённый, на волосок от смерти, возможно) — о том, как Хёнджин себя чувствует. Его бескрайняя самоотверженность ранит, как и прежде. Минхо настолько он, что Хёнджин пропускает вздох от стиснувшей сердце нежности.       Он с радостью переплетает их пальцы, когда Минхо берёт его за руку, и сжимает его ладонь, не беспокоясь о съезжающем бинте. Порез уже не болит — после мази, которую ему нанёс приходивший доктор. Только Минхо обращает на повязку внимание, и Хёнджин торопится успокоить:       — Я поранился в столовой. Ничего, хён, она уже почти зажила. Капитан Бан прислал ко мне врача, он помог.       Страх мгновенно отравляет кровь, дёргает Минхо подняться на локте. Он чувствует прилив отчаяния в горле и судорожно соображает, что сказать, чтобы донести до Хёнджина истину чужих намерений. Весь спектр его эмоций отображается на лице, и он тяжело сглатывает, поспешно выдохнув самое простое:       — Никогда не доверяй ему.       Бурная реакция, отразившаяся на лице почти неподвижного до этого, усталого Минхо, возвращает из лимба, в котором они хотя бы на несколько мгновений обрели покой, обратно в ад. Хёнджин немного отодвигается, давая ему пространство приподняться, и смотрит широко открытыми глазами в колюче сверкнувшие, настойчивые глаза напротив.       — Но капитан Бан... Он был добр ко мне. Он помогал.       Минхо кажется, что он готов завыть от страха, допустив на секунду мысль, что у него не выйдет убедить Хёнджина. За время своего пребывания в камере он не нашёл способа защитить младшего от чужого влияния. У него совершенно не было на это сил. И сейчас он теряет собранность, не зная, как подобрать слова. Эмоции берут над ним верх, и они же звучат в настойчиво твердящем голосе.       — Я прошу тебя, Хёнджин, поверь мне. Ты не успеешь и глазом моргнуть, как он оставит от тебя лишь образ человека. Держись от него подальше. Он тебе не друг.       Хёнджин пугается того, как Минхо хватает сил встряхнуть его за плечо, настаивая. Он сглатывает, почувствовав во рту нервную сухость, а потом пространство вокруг заново заполняется красками, будто по белому листу расползаются грязные кляксы. Оторвав на секунду взгляд от чужого лица, Хёнджин врезается им в металлическую решётку и обшарпанную бетонную стену, покрытую конденсатом и плесенью. Он оглядывается, чтобы увидеть ржавые крючья в полу и маленькое окно, пропускающее только тусклый свет луны. Холодно, пусто. Минхо болен, бос, укрыт какой-то серой дырявой тряпкой.       "Он только из карцера", — слова Джисона эхом всплывают на поверхность сознания.       "Капитан Бан был добр..."       Хёнджин чувствует, как щиплет в носу от вставшего поперёк горла кома. Он ведь подумал об этом, когда шёл мимо тёмных камер. Он тогда уже понял, но позабыл, как только Минхо появился в поле зрения, на расстоянии вытянутой руки, наконец, в его объятиях. Он обо всём позабыл и хотел бы не вспоминать никогда, но теперь эта мысль вновь раскалённой молнией пронзает мозг.       "Лжецы".       Они ему врали — и капитан, и Джисон. Но Джисон, кажется, хотя бы делал это по какой-то веской причине, потому что вот он, здесь, помогает.       Сердце ускоряет свой ход, от волнения потеют ладони, что-то неприятное тупой болью пережимает внутренности. Хёнджин, чаще дыша, вбирает в себя зрелище этих серых стен и затхлый запах камеры, и чувствует поднимающуюся злость.       Им здесь наплевать на таких, как Минхо. Только это полуправда. Им не просто плевать — они готовы его уничтожить. Хёнджин боялся, что того пристрелят у ворот без разбирательств, но даже не подозревал, насколько чудовищным обернётся мнимое спасение. Они же им верили — миротворцам, спасателям. Они специально шли сюда искать помощи.       Минхо же — их товарищ. Командир.       Очевидно, не для всех. Теперь здесь правит другой.       Хёнджин, моргнув, переводит опустевший и вместе с тем потяжелевший взгляд обратно на лицо Минхо и кивает, посмотрев в глаза.       — Да. Хорошо, хён, конечно. Прости... Конечно, я верю только тебе. Я ошибался.       Не связываться с капитаном Баном и как можно старательнее его избегать. Было бы славно, если бы у него получилось. Его давящее общество всё-таки, видимо, не оправдывается строгостью и справедливостью характера. Ничерта это несправедливо — всё, что Хёнджин видит перед собой и вокруг. И даже если в этом есть какая-то высокая логика вроде спасения человечества, теперь уже Хёнджин плевать хотел на судьбу мира, если чьё-то благополучие отнимет у него Минхо.       Минхо чувствует небольшое облегчение, когда Хёнджин спешит его убедить, что всё понял и верит ему. Его ладонь разжимается и скользит вниз по руке, к пальцам. Он ощущает, как собирается ком в горле, а отчаяние давит на глазные яблоки, вынуждая зажмуриться.       Они шёпотом клянутся друг другу выжить до следующей встречи. Хёнджин прижимается лбом к его горячему лбу, сжимает за руку и обещает, что она скоро состоится опять. Он готов уменьшиться в десять раз, если будет надо, чтобы проскочить незамеченным мимо солдат и никого не подвергать опасности. А потом он снова обнимает Минхо и зажмуривается, прислонившись сердцем к сердцу.       Вот они, они ещё бьются. Так и должно быть.       Джисон, появившийся почти бесшумно, будто из тени, настаивает, что пора уходить. В груди тяжело. Сочувствие давит каменным весом, несправедливость, доля вины, сожаления — всё в нём смешивается, и он кладёт руку Хёнджину на плечо, посмотрев мимо него на Минхо.       — Я попробую найти выход. Отсюда надо уйти.       Не из камеры, не из этого крыла здания, набитого тесными тюремными решётками. Надо бежать совсем.       Хёнджин с трудом разжимает пальцы, с усилием отрывает свою руку от ладони Минхо, когда встаёт. Не может отвернуться, чтобы сделать шаг, не может даже попятиться, но Джисон осторожно оттягивает его за локоть в направлении выхода. Призрачное тепло Минхо, осевшее на коже и одежде, тает слишком быстро.       — Я скоро приду, хён, — Хёнджин клянётся, преодолевая режущий внутренности страх. — Я что-нибудь передам тебе. И принесу поесть.       Минхо хотел бы прогнать Джисона, просить оставить их одних, но послушно принимает судьбу. Они все рискуют, пока Хёнджин здесь. И Хан дал им очень большую отсрочку.       Но, вопреки своему желанию не отпускать Хёнджина, Минхо так же хочет, чтобы тот ушёл как можно скорее. Чтобы это не казалось таким болезненным, и долгое прощание не мучило его потом последующие дни, часы и минуты.       Он старается улыбнуться, позволяет им сохранить зрительный контакт, пока ещё есть возможность.       — Обязательно ещё встретимся.       Это теперь цель. Выжить до их следующей встречи. Сейчас всё внутри сжимается от боли, но оно того стоило. Теперь Минхо видел своими глазами, что Хёнджин относительно в порядке и всё ещё верит в лучшее будущее для них обоих, пока ещё хранит веру. У них ещё есть шанс выбраться из этой ямы.       С Джисоном за его смелость им никогда не расплатиться.       Хёнджин обхватывает руками холодные железные прутья, пока Хан запирает замок, и смотрит, стоя по ту сторону, как Минхо ободряюще ему улыбается. У него это так плохо получается, но Хёнджин проглатывает застрявшие в горле слёзы, чувствуя благодарность и болезненную нежность. Просовывает пальцы и машет ему, дрогнув улыбкой в ответ, прежде чем Джисон уводит его, и Минхо неумолимо, как бы он не цеплялся за его лицо, исчезает во мраке и за срезом стены.       Ноги не идут, упершись в крошку разбитого бетонного пола.       Вдруг ледяными мурашками окатывает осознание, о чём, наверное, он должен был рассказать... Он совсем об этом забыл, потому что кроме Минхо ничего не существовало в этот момент, а теперь эта тяжёлая мысль будто падает с потолка прямо на голову острым кирпичным осколком. Ему надо вернуться. Или...       Хёнджин припадает ладонью и локтем к стене, и Джисон тормозит, пройдя вперёд несколько шагов без него. В его движениях ощущается нервозность, которую он старается скрыть.       — Что случилось? Пойдём, тебе лучше скорее оказаться в казарме. Мы потратили больше времени, чем должны были.       — Ты знаешь, что его семья здесь?       Хёнджин облизывает сохнущие от волнения губы и поднимает взгляд. Его затапливает ватной слабостью от понимания, что сейчас он не смог, но всё равно придётся рассказать. Или это уже сделал Джисон?       Но у того на лице отражается замешательство, а затем мелькает странно печальное, виноватое выражение, и он почти отворачивается, избегнув на пару мгновений смотреть Хёнджину в лицо. Его голос звучит нехотя, будто он не уверен, как именно признаться в этом.       Знает.       — Да.       — И ты сказал ему?       — Нет, Хёнджин.       — Почему?       Если Хан спросит его о том же, Хёнджин не сможет ответить честно. Потому что самому всё ещё стыдно признаться перед собой же, что ему страшно. И он не хочет. Но он знает, что должен, и знает, что сможет, — точно скажет в следующий раз.       Джисон, оглянувшись, подхватывает его под локоть и сворачивает в слепой тупик в коридоре, украшенный электрическим щитком и планом эвакуации на стене. Хёнджин глядит подозрительно, настороженно. Уже однажды он слышал от него только половину правды.       — Ты видел их? Видел Дженни?       — Да.       — Значит, ты должен был понять, — Джисон вздыхает, явно подбирая слова.       — Что с ней?       Предчувствие скапливается в животе неприятной резью. Конечно, он видел. Он даже ночью, под закрытыми веками, видел её пустые, полубезумные глаза, которые испуганно вспыхивали каждый раз, когда она хватала ребёнка и отгораживала его от каждого проходящего мимо человека. Он видел, что она не в порядке, что что-то случилось с ней, и, видимо, Джисон точно знает, что именно.       Тот прижимает двумя пальцами переносицу, на секунду опустив подбородок, будто справляется внутри себя со сложной дилеммой, и Хёнджин чувствует, как его подозрения медленно рассеиваются.       Неправильно винить Джисона в чём-то. Чёрт. Он ведь может поплатиться за всё это так сильно...       — Я ходил к ней много раз с того момента, как они прибыли сюда. Уже очень давно, Хёнджин, задолго до того, как вы с Минхо появились здесь. Джуни в порядке, но она... Всё это слишком потрясло её. Боюсь, она повредилась умом. Она запугана, она никому не верит. Их с Джуном привёз сюда Чан... Капитан Бан. Она была в истерике, казалось, что её просто разорвёт на части от этого и она умрёт. Спустя неделю я смог поговорить с ней.       Капитан Бан.       Везде звучит это имя, и кажется, будто он всё время стоит в тени, поворачивая русло любого разговора в свою сторону. Хёнджин чувствует, как разрастается смутное понимание вперемешку с тревогой, пока Хан продолжает.       — Как только она узнала меня, то расплакалась и сказала: «Джисон, он нас защищал, а я даже никогда не смогу похоронить его как положено. Лучше бы Чан забрал Джуни, а меня оставил там». Она сказала, что Минхо запер их в пустой квартире, а сам ушёл найти для них еды. Но очень скоро дверь сломали военные, и их эвакуировали в срочном порядке. Чан руководил сам, а она всё отказывалась идти и настаивала, что Минхо сейчас вернётся. Надо подождать его или найти, Чан ведь знает его. Он же его друг.       Джисон невесело усмехается, глядя куда-то в пол, а у Хёнджина во рту собирается ядовитая горечь открытия. Друг... Тот заклятый друг, о котором Минхо говорил ему в своём доме, когда они собирали оружие. Минхо надеялся, что он мёртв, а тот всё тоже пытался его уничтожить и сейчас пытается.       — Я узнал от неё, что Минхо погиб в тот день. Что новость об этом ей с сочувствием преподнёс Бан, сказав, что видел на подступе к дому, как Минхо растерзали мертвецы. На куски. Что он смело сражался, но проиграл. Когда я встретил Минхо здесь спустя полгода, я почти не удивился той подлости. Он просто бросил его там, Хёнджин, намеренно и хладнокровно, надеясь, что он действительно умрёт в одиночку. Он много раз так поступал с Минхо на поле боя.       Злость в Хёнджине превращается в тупую ярость, нагревающую кровь, но осознающую, что она не найдёт выхода. По крайней мере, пока что. Безысходность хватает за горло костлявыми пальцами — они все здесь в чёртовой ловушке, в настоящем змеином гнезде. Наивные мысли о том, что капитан был добр к нему, теперь кажутся ядовитыми и вызывают тошноту.       — Я не смог сказать Минхо сразу. Как и ты сейчас. Когда его привели, ему было действительно плохо, хуже, чем теперь. Вирус уживается с ним — похоже, что он врастает в его организм, но не... не знаю, может быть, всё не так плохо. Я не сказал Минхо, но сказал Дженни. Она должна была знать, что он здесь, ей надо было отказаться от этой лжи. Но она не стала даже слушать меня, она только посмотрела и покачала головой. «Мой муж мёртв, Джисон». И всё. Я знаю, что виноват, мне нужно было сообщить Минхо. Я всё думал об этом и сейчас думаю. Но она совсем другая, её сложно узнать и понять, она всего боится, никому не верит, не слушает, а Минхо было так плохо... Мне нужно было придумать что-то, но я запутался в том, как лучше, я побоялся причинить кому-то ещё больше вреда.       Джисон никнет на глазах под грузом вины и ответственности, которую нёс в одиночку всё это время, и теперь Хёнджин чувствует, как этот груз ложится полностью на его плечи. Не потому, что он сам так решил, и не потому, что друг Минхо умывает руки, предоставляя ему самостоятельно решать эту дилемму. Просто, похоже, так уж выходит, что это теперь битва лишь его совести.       Он может попробовать сам убедить Дженни, он должен сам сказать Минхо. Хотя внутри его по-прежнему точит червь сомнений, нежелания и ревности, но он отметёт это всё, потому что так будет правильно. Будет правильно выбрать Минхо, а не себя.       Чудится, что каждая мышца в теле деревенеет от странной, тупой боли, которую он уже почти не чувствует. Хочется только отвернуться от Джисона, чтобы он не видел сложное, нечитаемое выражение на его лице, хочется исчезнуть, как-то уменьшиться, чтобы никто его не замечал. Хочется уснуть и не просыпаться, пока рядом снова не окажется Минхо, который разбудит его ранним летним утром и скажет, что пора во двор, тренироваться. Но сначала они выпьют кофе, сидя на крыльце.       Хёнджин стискивает зубы и сжимает кулаки опущенных рук. Между бровей залегает глубокая, напряжённая складка, скулы обозначаются чётче. Он сдавленно вздыхает, так и не сумев моргнуть — глаза сухо печёт — и говорит почти бесцветно, посмотрев на Джисона:       — Ладно. Ничего. Я сам скажу ему. Спасибо, что поделился, и... Спасибо, Джисон-хён. Надеюсь, ты не пострадаешь из-за нас. Я рад, что у Минхо есть такой друг, как ты.       Они торопятся закончить свой путь, выйдя из ненадёжного укрытия, и Хан всю дорогу смотрит на расправившиеся, напряжённые плечи этого молодого мальчика, весь вид которого выражает тяжело принятое волевое решение. Осознание достоинства, с которым Хван Хёнджин собирается войти в ситуацию, заведомо проигрышную для него, оставляет внутри укол горького уважения.

***

      Уснуть после встречи с Хёнджином не получается. Джисон не возвращается, и так даже лучше. Минхо лежит, вслушиваясь в окружающие его звуки: тяжелое дыхание, хрипы, кашель, скрип старых кроватей и шаркающие шаги. Камеры вокруг наполнены подобием жизни.       Минхо вдруг задумывается об этих людях. Что им стоит рассказать охране о ночных гостях, явно посещающих пленника против правил? Но, похоже, до сих пор никто из них не пытался о чём-либо доложить. По крайней мере, Джисон всё ещё дежурит и всё ещё здоров.       Может быть, они так же хотят просто выжить и озлобились настолько, что даже ради мнимого шанса улучшить своё существование не идут на добровольное сотрудничество с солдатами. Минхо видел чистое презрение и ненависть в их глазах, обращенных к охране. Он такой же, как они. Правда, повезло ему чуть больше.

***

      Утром Хёнджин сидит за столом неподвижной статуей, пока мимо проходят люди, перемещаются по столовой и общаются между собой. Чонин оставляет попытки разговорить его, как только тоже замечает появившуюся в дверях Дженни, ведущую маленького сына за руку. Мальчик прижимает к груди потрёпанную плюшевую собаку с вылинявшим зелёным мехом — ту самую собаку с глазами-пуговицами, близняшку которой Минхо держал над корзиной игрушек в заброшенном супермаркете.       Малыш капризничает — его лицо кривится, и он хочет выдернуть ладошку из крепкой хватки раздражённой матери. Дженни по обыкновению суетится у окна раздачи, скидывает скудные продукты в тканевую сумку и бегло озирается.       — Удачи, — Чонин тихо вздыхает, оторвав от тревожного зрелища взгляд и посмотрев вверх на поднявшегося на ноги Хёнджина. Глаза того по-прежнему прикованы только к ним, вряд ли он даже слышит адресованную ему реплику.       Каждый шаг даётся ему с усилием, будто за ногами тянутся многокилограммовые гири, но он идёт, попытавшись не преследовать слишком явно, но и не скрывается ни от кого. Лучше всего, если никто не услышит и не увидит их разговора, однако это невозможно, поэтому Хёнджин надеется, что беседа хотя бы не выльется во что-то громкое.       Ему страшно.       Сердце толкается в рёбра с рвением разбить хрупкую грудную клетку, влажные ладони неприятно холодеют. Он не знает, чего ожидать и, на самом деле, даже не знает, что именно скажет ей. Так странно смотреть на неё — гораздо ниже него ростом, почти миниатюрную, тонкой напряжённой рукой ведущую за собой ребёнка, и понимать, что всё, что их с Хёнджином связывает и объединяет, — Минхо.       Хёнджин не чувствует неприязни. Только страх перед возвращением одиночества.       Ему везёт беспрепятственно следом за ними, среди ещё нескольких человек, зайти в незнакомую казарму, которая при всём этом как две капли воды похожа на его собственную. Люди, возвращающиеся из столовой, просто разбредаются по сторонам, к своим койкам и уголкам, и Дженни увлекает ребёнка в дальний конец комнаты и там выпускает его маленькую ладошку, бросив свою сумку с продуктами на кровать. А мальчик, немного отстав, роняет на грязный пол свою зелёную собаку.       Когда Хёнджин машинально наклоняется, берёт игрушку и поднимает взгляд, что-то в сердце вздрагивает. Улыбка растягивает бледные губы сама. Как же он похож на Минхо — малыш, настороженно замерший и любопытно глядящий прямо на него. Его ручка тянется к собаке, и он вдруг тоже улыбается, и в этом выражении уже есть что-то незнакомое — наверное, от мамы, но неизвестно, сможет ли Хёнджин когда-нибудь сравнить.       Когда Дженни оборачивается, её гримаса далека от улыбки. Глаза вспыхивают яростным страхом, она бросает на покрывало то, что держала в руках, и кидается к сыну, схватив его в охапку и оттеснив себе за спину. Хёнджин делает невольный шаг назад, оторопев от мелькнувшей тени безумия на некогда приятном женском лице.       Она похожа на маленькую птицу, раскинувшую крылья над гнездом, чтобы спасти птенца, пока её в спину клюёт ястреб.       — Что тебе нужно?! Что ты дал Джуни? Нам ничего не надо, уходи!       Хёнджин теряется, чувствуя, как зашкаливает от волнения пульс. Взгляд натыкается на мальчика, выглянувшего из-за матери. Он почти что маленькая копия...       Кажется, что невозможно проглотить камень, придавивший язык, но Хёнджин позволяет ему упасть прямо в желудок тревожной тяжестью и находит в себе силы снова посмотреть во враждебные глаза женщины.       — Госпожа Ли... Дженни-щи, — она отшатывается назад, ещё сильнее напуганная, поворачивается к нему боком и прижимает к себе маленького Джуна. — Пожалуйста, выслушайте меня.       — Кто ты такой?!       — Я... Я друг вашего мужа. Я пришёл сказать вам, — на секунду ему чудится, что она вцепится в него, и всё внутри холодеет, — что Минхо жив.       Его голос хрипло глохнет, но Дженни разбирает его смешавшиеся слова. Её лицо будто каменеет, черты заостряются, и она почти выкрикивает, привлекая внимание нескольких человек поблизости.       — Мой муж мёртв! Он умер. И я просила оставить меня в покое и позволить мне скорбеть вместе с сыном!       Она делает шаг вперёд, будто надеется, что Хёнджина это спугнёт. Она почти угрожающе напирает, она готова отбиваться от него, ослеплённая потерей и пережитым кошмаром, и он чувствует, как камень из желудка поднимается обратно к горлу, а по телу расползается дрожь. Между ними, на самом деле, в этот момент нет даже тени противостояния — лишь скорбь, во многом похожая друг на друга.       – Хан Джисон просто чудовище, если прислал тебя снова поиздеваться надо мной! Убирайся!       Хёнджину кажется, что он проиграет. Он правда хотел, он попытался, но он не может. Он сумел наступить себе на горло и перекрыть кислород так, что что-то внутри него, наверное, умерло навсегда, но эта жертва, видимо, не окупится. Чужая слепая злость и разбитое сердце обезоруживают его.       Он качает головой, сжав дрожащие губы, чтобы этого было не видно, и просто бездумно тянется руками к нагрудному карману рубашки. Непослушные трясущиеся пальцы расстёгивают пуговицу, вынимают сложенный глянцевый прямоугольник и расправляют края.       Дженни немеет на секунду, и этого мига хватает, чтобы Хёнджину достало смелости шагнуть, взять её за руку и положить на напряжённую ладонь фотографию, с которой ей счастливо улыбается Минхо.       — Возьмите это, — он не узнаёт свой голос, порывисто оставляет ей фото и отдёргивает нервные руки. Его трясёт. — Он жив. Поверьте мне, он рассказывал мне о вас. Я был рядом с ним всё лето и осень и пришёл с ним сюда. Минхо здесь.       Миг оглушающей тишины похож на долгую вечность. Эмоции Дженни не читаемы, её распахнутые глаза ввинчены в одну точку.       А затем её лицо медленно искажается, и с него будто сползает маска злости и глухой печали. Брови ломаются, губы кривятся, и она вся клонится вперёд, опуская голову. А потом из её груди вырывается громкий всхлип, и из глаз по бледным щекам льются потоком слёзы. Пальцы сминают край фотографии, которую она теперь едва видит из-за пелены, но продолжает вглядываться.       — Это невозможно, — твердит сквозь рыдание, прижав руку ко рту. — Это невозможно. Его растерзали, убили, Чан это видел.       Чан.       Хёнджин рвано выдыхает носом, не в силах разжать стиснутые зубы. Держится, пытаясь не разрыдаться тоже, — его рвёт на куски так же, как там, в подлых фантазиях капитана Бана, бросившего Минхо умирать. Он быстро утирает тыльной стороной ладони щеку, заморгав покрасневшими глазами, когда Джун тянет Дженни за край её длинной рубашки.       — Мама, не плачь, — детское встревоженное лицо прижимается к её бедру. — Папа здесь?       Её рука, держащая фото, безвольно повисает, и мальчик вытягивает глянцевую картинку из пальцев, рассматривая ту с большим волнением. Дженни, не контролируя рыданий, опускается вниз, а потом и вовсе садится на холодный пол и обнимает своего сына, встрепав ладонью его волосы и крепко прижав к себе.       — Нет, Джуни, — она гладит его, гладит, отирает ладонями напуганное личико и целует в щёки, всхлипывая. — Папы нет. Он только в воспоминаниях, помнишь, я говорила тебе?       — Он здесь, — Хёнджин перебивает её и протягивает одеревеневшую руку, чтобы коснуться её дрожащего плеча. Ему так её жаль, потому что он знает, каково это было — похоронить Минхо. — Он здесь, Дженни-щи, он жив. Он тоже думает, что вы погибли. Что его сын погиб. Он скорбел о вас каждый день, но теперь он обрадуется, поверьте мне.       Они все будут счастливы, пока Хёнджин отойдёт в тень, чтобы быть молчаливым созерцателем семейного фото воочию.       — Я постараюсь помочь вам встретиться.

***

      Спустя сутки его покормили. Минхо мог бы возмутиться, почему этого не сделали в тот же вечер, как привели из карцера, но он явно был для этого не в том положении. Он с удивлением обнаружил, что, помимо чёрствой булочки и маленькой бутылки воды, ему также принесли тарелку рисовой каши. Та скорее напоминала субстанцию из варёной сечки и слизи, была совершенно несолёной и не пахла хоть малость аппетитно, но воротить нос было бы глупо. Последний раз он ел почти два дня назад, стоило принять любое благо, которое ему перепадало.       Он не оставил не единой крошки и сдержал в себе порыв вылизать тарелку как изголодавшийся пёс. Вытер рот тыльной стороной ладони и уставился в опустевшую железную посуду. Отвращение к себе за то, что он так легко принял мерзкую подачку из рук мучителей и даже был за неё благодарен, отравило чувство сытости. Качество этого блюда ясно описывало всё отношение к нему.       Но размышлять об этом долго не было смысла. Гораздо важнее стало понять, с чего вдруг такая щедрость. Он был уверен, что в другие камеры ничего такого не приносили. На тележке с едой была всего одна тарелка. Это могло означать лишь одно — его к чему-то готовили. Надеяться на неожиданное улучшение отношения к нему было бы верхом глупости. Ничего просто так из их рук он бы не получил — нужно было или заслужить, вывернувшись перед ними, выставив живот и подняв верх лапки, или вымучить, чтобы дальше терпеть ещё большие муки.       Теперь внутренности болезненно скручивает. Целая тарелка каши спустя столько дней голодовки даёт о себе знать не в лучшем ключе. Его тошнит, и он начинает себя корить за то, что так быстро справился с едой и даже не попытался разделить порцию. Но удовлетворение от первой горячей еды за всё время его пребывания здесь всё равно затмевает всё.       Он сидит на кровати, прижав к себе колени и опершись о холодную стену, когда порог его камеры переступают два солдата. Минхо вперяет в них нечитаемый взгляд. Думается, сейчас он и узнает причину щедрости накануне. В голове тревожно звенят предположения, одно за другим. Идти с этими людьми не хочется. Предчувствие кричит об этом, буквально заставляя колени ослабнуть, а ноги — не слушаться. Он напрягается всем телом, попытавшись вырвать руки из чужой хватки, но его как маленького ребёнка стягивают с койки. За спиной звякают наручники.       Выведя наружу, его толкают в спину по коридору, сопровождая к уже знакомому кабинету в конце вытянутой, белой лаборатории. Никто не ведёт его под руки, словно они верят, что Минхо настолько сломлен, что не предпримет никакой попытки сбежать и будет идти покорной овцой туда, куда его направят. В чём-то они правы. Сбегать он не станет. В этом нет смысла, и даже если бы ему каким-то чудом удалось достигнуть ворот, он всё равно не покинет базу без Хёнджина.       Остаётся только идти на убой.       Есть в этом месте что-то от скотобойни. Из них выжимают максимум, попутно мучая ужасными условиями и пытками, а потом, когда взять больше нечего, и они становятся бельмом на глазу, их уничтожают. Наверное, Минхо пока не так далеко ушёл от старта. Чан не даст ему лёгкой смерти, он сопроводит до гроба, крепко держа за руку. И даже подведя к краю могилы, всё равно не позволит забрать его душу без конечных терзаний. Трогательная дружба длиною в жизнь.       В уже знакомом кабинете всё без изменений. За исключением того, что на столике с инструментами появились шприцы и колбы с растворами. От них странно пахнет. Они привлекают внимание Минхо сразу же. В прошлый раз их не было, значит, сегодня их используют. Это логично.       Глубоко внутри он знает, что нет никакого смысла в сопротивлении. Его в любом случае привяжут к креслу. И Минхо позволил бы затянуть ремни, если бы точно знал, что его ждёт то же самое, как в первый раз. Задачей было бы просто вытерпеть. Но он сопротивляется по инерции, гонимый страхом перед неизвестностью и обещанием, данным Хёнджину.       Они ещё встретятся. Они встретятся, несмотря на то, что спустя несколько минут его тело снова накрепко притянуто к креслу грубыми ремнями.       Спустя какое-то время, когда его дыхание приходит в норму, на пороге появляется уже знакомый мужчина. В этот раз его сопровождает ассистент в таком же белом халате. Доктор Пак, остановившись у столика с колбами, наверное, пытается выглядеть дружелюбно, но получается очень плохо. Улыбка на старом лице словно расплывается в оскале. Тонкие губы растягиваются в ниточку, а неестественно белые, ровные зубы напоминают зверя. Зверя, который, несмотря на свой возраст, всё ещё опасен.       Минхо думает, что у этого мужчины и Чана похожий взгляд. Холодный, но тлеющий яростью.       — Рад снова встретиться, Минхо. Надеюсь, в этот раз ты будешь более послушным.       Испытав желание плюнуть старику в лицо, Минхо, сдержавшись, только презрительно кривится. Чужая улыбка превращается в липкую усмешку.       Вынув из кармана ручку и что-то записав, доктор поднимает фонарик.       Лучше всего просто позволить им провести все необходимые манипуляции. Это бы облегчило его и без того немалые страдания, но стоит мужчине приблизиться, и Минхо ощущает острое желание вновь начать борьбу, противиться всему, что этот человек собирается с ним делать. Это желание усиливается мгновенно, как только он осознаёт — ни один провод к нему не присоединён. Может быть, это шанс.       Но стоит только завертеть головой в попытках помешать вполне безобидному осмотру его глаз, как на виски ложатся большие и сильные ладони ассистента. Он надавливает на голову Минхо, прижав к подголовнику с такой силой, что перед глазами пляшут белые пятна.       — По-хорошему так и не хочешь, значит? До сих пор не понимаешь, как это глупо. Вредишь только себе.       Чужие пальцы с огрубевшими подушечками касаются его век и раскрывают шире. Белый свет фонарика больно бьёт по зрению. В голове моментально от приступа боли слышится пронзительный писк. Виски принимаются пульсировать, и Минхо морщится, вновь попытавшись убрать голову от раздражителя, но чужие руки держат крепко. Осмотр второго зрачка заставляет мозг почти заискрить — яркий свет раздражает и причиняет страдания.       Ему измеряют давление, и он вяло позволяет это, но, когда позже в руках молодого ассистента возникают наушники, волна сопротивления вновь толкает его в грудь, а глаза раскрываются от ужаса.       Минхо мало что понимал о вирусе в своём организме и о том, как он на него действует. Ему не было известно, какие симптомы должны наблюдаться, что считается относительной нормой, и как его тело меняется, но что-то он сам замечал в себе. Более чувствительные слух и зрение он зафиксировал спустя чуть больше недели после заражения, и с каждым днём, казалось, эта особенность развивалась. Находясь в карцере, в камере, которая предполагала тишину и изоляцию для заключённого, Минхо регулярно слышал чужие голоса за металлической дверью, шаги, лёгкий сквозняк в забитой вентиляции, шорох лапок насекомых и писк мыши в её норе.       Помня об этом, увидев наушники, он понимает, что боль от света фонарика ему покажется забавой по сравнению с болью в ушах.       Больше всего хочется ошибиться.       Тело выгибается дугой в попытке вырваться, голова мечется из стороны в сторону, и лёгкие взрезает крик. Звук низкого писка, пущенный через наушники, ощущается так, словно его мозг сквозь уши режут ржавой, затупленной пилой. Чудится на миг, что вот-вот из ушей пойдёт кровь, а барабанные перепонки полопаются.       Доктор с прилипшей намертво усмешкой долго глядит, а потом делает записи. Звук такой частоты совершенно безвреден и обычен для людей, но только не для заражённых, которые обладают таким чувствительным слухом.       Писк в наушниках вдруг затихает, и Минхо хотел бы вздохнуть с облегчением, но всего через пару секунд, не дав ему времени на передышку, слух разрывает треск грома. Под его крик руки дёргаются с такой силой, что на них остаётся след ремней. Кажется, что в голове что-то лопается под эти ужасающие раскаты. Его колотит, тело дрожит, а на висках выступает холодный пот. Слишком громко, слишком больно. Звук заставляет его полностью потеряться в пространстве и оторваться от ощущения собственного тела.       Словно бы сжалившись, наконец, а на деле достигнув нужных результатов, с него снимают наушники ровно в тот момент, когда тошнота подступает к горлу и он бледнеет. Дают возможность отдышаться. В голове ещё стоит пронзительный звон, всё вокруг кружится, а тело жужжит от дурноты. Лучше не становится даже спустя несколько минут, но, по крайней мере, он осознаёт своё окружение.       Доктор Пак что-то с усердием записывает на листок, ассистент, ни разу не проронивший ни слова, стоит у столика с инструментами, а два солдата вскоре вовсе покидают помещение.       — Как ты себя чувствуешь?       Доктор Пак поправляет очки на крючковатом носе и вперяет в него внимательный взгляд коршуна. Минхо кажется снова, что уголки его губ вздрагивают в улыбке. Если этот человек действительно испытывает удовольствие, глядя на чужие мучения, то назвать его психопатом было бы мало. И подобные ему клеймят Минхо тварью, плюя ему под ноги.       — Ну, что ж... Готов ли он к новому этапу исследований?       Дрогнувший рот ассистента, не понявшего, ему ли был адресован этот вопрос, нелепо приоткрывается. Впрочем, доктор спрашивает просто в пустоту. Считаться с чужим мнением для него явно унизительно, только, наверное, если это мнение не принадлежит Чану. В этом Минхо уверен так же, как в том, что город полон мертвецов.       Хочется только молиться, чтобы на этом его сегодняшние мучения закончились. Пусть лучше потом, завтра или на следующей неделе, а может даже сегодня ночью, но только не сейчас. Минхо отчаянно хочется назад, в свою камеру, в блок, лишенный громких звуков и яркого, режущего глаза света. Хотя бы на пару часов, чтобы пережить хлещущий визуальный шум, снизить нагрузку на психику.       Возможно, Бог всё-таки где-то есть, потому что старик поправляет со вздохом очки и складывает лист бумаги в папку.       — Пожалуй, хватит на сегодня. А то ещё и подохнет вдруг.

***

      Это продолжается долго. Неделю? Его уже давно не водили в холодную ванную под ледяной душ, зато теперь регулярно водружают на голову наушники. Однажды его рвёт чёрной кровью и остатками обеда. Дезориентация от боли всегда наступает быстро.       Лучше бы его поливали водой.       Борьба утомила, она из раза в раз оставалась бессмысленной. Теперь он пытается только сохранить рассудок, держась за обещание Хёнджину ещё раз встретиться. Всё остаётся прежним — мысль о нём пока ещё держит его на плаву.       Но, наконец, всё иначе. И ничего хорошего в этом, конечно, нет.       Пробирки с неизвестными препаратами всё так же стоят на своём месте. Они никуда и не исчезали всё это время. Но сегодня одна из них выбивается из общей стройной линии, стоит в стороне, подготовленная к использованию. Мутная жидкость желтоватого цвета внутри не вызывает доверия, только ощущение острого протеста и страха.       Его усаживают на кресло, закрепляют ремни, и доктор Пак садится рядом. Никто не собирается светить ему фонариком в глаза, и наушников нигде не видно. В кабинете тихо, только время от времени слышится шорох одежды, бумаги на столе или старческий кашель. Где-то далеко, в коридоре, переговариваются солдаты.       — У меня для тебя хорошая новость, Минхо. Состояние твоего организма в норме. В норме для заражённого, — Пак поднимается со своего места, поправляет очки и подходит к столику с пробирками. — Это значит, что ты идеально подходишь нам для более глубокого анализа.       Во рту пересыхает мгновенно. Тело напрягается, как только в морщинистых руках оказывается шприц. Минхо не моргает и, кажется, почти не дышит. Хочется совершить рывок дикого зверя, разорвать ремни и бежать сквозь стены, но тело так и остаётся в напряжении, слишком крепко скованное, несмотря на часть былой силы, которую он чувствует в себе.       Игла протыкает кожу болезненно и туго входит в вену, словно они у него стали твёрдыми, грубыми. Минхо шипит сквозь сжатые зубы, коротко застонав от безысходности и отчаянного холодного страха. Ему кажется, он ощущает, как густоватый неизвестный препарат разливается внутри вены, и кровь подхватывает его, разносит по артериям и органам, а место укола воспламеняется.       — Что это?       Собственный голос слышится охрипшим, дрогнувшим требовательным тоном и испугом. Доктор Пак, улыбнувшись, выбрасывает шприц в железное ведро. Не спешит отвечать, занимает своё место и вновь смотрит в бумаги.       На висках и лбу Минхо выступает испарина. Взгляд смутно плывёт, в ушах поднимается монотонный шум, и сквозь него то ли чудится, то ли правда звучит равнодушный ответ.       — Галлюциноген.       Сердце ускоряет ход и стучит в ушах, начинает давить на слух. Брови сходятся на переносице, глаза зажмуриваются, грудь высоко вздымается от глубокого, частого дыхания так, словно Минхо испытывает приступ боли.       Доктор Пак снова поднимается с места. Минхо слышит его шаги, отскакивающие эхом, будто это шаги великана. Яркий свет фонарика бьёт по глазам, но всё-таки боли уже нет. Круг белого света кажется чётким, без рассеянных лучей, словно мужчина просто показывает ему шарик для пинг-понга.       — Зрачки не сужаются. Минхо, что ты чувствуешь?       Он дёргается в попытке вырваться. Голос старика раздваивается, превращается в эхо, а вопрос вдруг повторяется, будто на заевшей пластинке. Вновь и вновь. Перед глазами всё плывёт, и мир проваливается в пустоту.       Внезапно Минхо остро ощущает всё своё тело. Каждую клетку, кусочек кожи, волос. Собственный язык чувствуется влажным и мягким, воздух скользит от носа до лёгких, кожа на ладонях кажется грубой, шершавой, волосы на голове касаются друг друга, а во рту скапливается слюна. И вдруг...       Вдруг эти ощущения пропадают. Как и он сам. Мир вокруг теряет краски в буквальном смысле. Лицо молодого ассистента идёт помехами, а лицо доктора и вовсе зияет как пустая дыра. Голова наполняется голосами, шумом дыхания, шелеста, ветра и всего, что только окружает его. А сам он словно наблюдает за происходящим со стороны, но не видит себя. Его нет ни здесь, ни там, ни где-либо ещё. Он как будто бы исчез, растворился, как и весь реальный мир вокруг него.       Кожу обдаёт пламенем, когда чужая мозолистая рука касается его. Минхо резко, по собственному ощущению, смотрит вправо. Перед ним — грузное, низкорослое и дряблое тело. Лицо неузнаваемое, расплывчатое. Неизвестный монстр что-то ему говорит, а потом протягивает к его лицу руку. Когтистую, морщинистую и ужасающе длинную.       Минхо дёргается в сторону и чувствует, как что-то стягивает его запястья и щиколотки. Всплеск ужаса, горячего, влажного страха перехватывает дыхание. Его тело дрожит, что-то крепко его держит, и он отчаянно борется с этим в истерическом порыве сбежать из этого непонятного ему места.       — Минхо!       Он не знает, кто это. Имя кажется очень знакомым. Кажется, так зовут его самого. Это сбивает с толку на мгновение, но он всё продолжает рваться и не чувствует боли.       Вокруг него кто-то суетится, пытается его удержать. Слух разрезает крик, но понять, что он принадлежит ему самому, не удаётся. Перед глазами всё расплывается тёмными пятнами, мир исчезает, блекнет.       В конце концов, его сознание отключается как по щелчку пальцев, но воспалённый от вещества мозг всё ещё создаёт пёстрые картины под закрытыми веками. Тело же вовсе не слушается.       Всё становится странным сном.

***

      Невольно подслушав разговор постовых в зоне для заражённых, Джисон узнал, что сегодня Минхо пришлось несладко. Солдаты не сильно вдавались в подробности в разговоре между собой. Было лишь понятно, что его другу пришлось испытать на собственной шкуре что-то новое. То, чего ещё не доводилось видеть остальным заражённым, которых они изучали.       Такая новость посеяла большую тревогу в Джисоне. Он был уверен, что именно Чан — инициатор идеи сделать Минхо первопроходцем. В таком случае оставалось только с ужасом предполагать, что это могло быть, и в каком теперь состоянии его друг.       Нужно было увидеть его. Убедиться, что он всё ещё жив и сохранил дееспособность.       Как будет горько, если Джисон не успел со своим решением вытащить Минхо с этой проклятой базы...       На часах далеко за полночь. Сегодня не его смена, и стоит быть как можно осторожнее, избегать лишнего внимания и не попадаться никому на глаза. Привычная чёрная форма помогает скрыться в тени. Торопливые шаги предательски отдаются эхом в пустых коридорах, но, к счастью, никто не стремится проверить источник шума.       Джисона это в некотором роде веселит. Псы Чана всегда пытаются вывернуться наизнанку, чтобы выслужиться перед хозяином, и недоумевают, отчего же именно им обычно перепадает львиная доля ярости капитана. Так плохо выполняют свою работу, что Хану удаётся проскользнуть почти за их спинами, будто мышь.       Знакомый запах сырости бьёт в нос, когда Джисон оказывается в узком коридоре с камерами. Он спешит к Минхо, с замиранием сердца опасаясь увидеть там что-то, лишь отдалённо напоминающее его друга. Или и вовсе труп... Кто знает, что они придумали на этот раз, и к чему это приведёт. Минхо всё ещё остаётся смертным, даже демонстрируя подобную стойкость и силу духа.       Руки дрожат, когда Джисон открывает дверь знакомой камеры. Минхо лежит на койке, вытянув руки вдоль тела, и, кажется, ещё дышит. Слабо, едва заметно, но дышит.       Джисон осторожен, подойдя ближе. В блеклом, слабом свете луны сквозь крошечное окно сложно рассмотреть внешнее состояние, но страшнее было бы узнать, что даже внутри от его друга ничего не осталось. Он знает, что вирус может сделать с пограничными заражёнными. Знает, что его действие можно ускорить. Вирус враждебен, но он может и слиться с человеком в симбиоз, если только его агрессию не поддерживают вручную.       В каком состоянии находится Минхо — догадаться сложно. Спит ли он, впал в вегетативное состояние, транс или внутренне умер. Знание, что ему пришлось перенести новое, ранее не опробованное на других испытание, заставляет внутренне паниковать.       — Минхо...       Джисон осторожно касается чужого плеча. Едва заметная реакция следует в виде нахмурившихся бровей и приоткрывшихся губ. Больше ничего. Тогда он пробует позвать ещё раз, настойчивее нажав на плечо.       Чужие глаза резко распахиваются. В полумраке они кажутся полностью чёрными, глазами монстра, хищника. Рот Минхо искривляется в оскале, и неожиданный рывок застаёт Джисона врасплох. Затылок больно ударяется о бетонный пол, тяжесть чужого тела пригвождает к земле. Перед глазами взрываются белые пятна, Джисон шипит и хватает ртом ускользнувший воздух — цепкие пальцы вдруг сжимаются на горле.       В этот момент, пережив неожиданность, его тело, наконец, даёт команду рефлексам, подкреплённым всеми знаниями и боевым опытом. Угроза жизни, дыхнув ему льдом в лицо, заставляет сгруппировать всё, что он может и знает.       Минхо неузнаваем, навалившись на него с низким, глухим рычанием, но он всё ещё человек. Джисон это знает, видит. Это что-то другое, не вирус, иначе он бы его не душил, а просто вгрызся в открытое горло.       Минхо защищается нападением.       Хан с усилием, резким рывком подбивает чужую руку, отрывает от своей шеи, пользуясь неожиданностью сопротивления, и отталкивается от пола ногами, меняя их местами. Минхо силён, но его истощённого организма не хватает, чтобы выиграть этот бой. Джисон не хочет причинять ему вред, но он должен обороняться и постараться заставить его прийти в себя.       Перехватив напряжённые запястья, он с силой удерживает их, теперь сам прижав Минхо своим весом, пыхтя и чертыхаясь. Стоит больших усилий держать Минхо под собой. Всё-таки Джисон никогда не был для того проблемой в тренировочных боях. И в своё время Минхо вытаскивал его с настоящего поля боя под руки без особых усилий.       — Минхо! Твою мать, заканчивай, прекрати! Это я, Джисон. Успокойся!       Он не уверен, что слова хоть как-то могут помочь, и что вообще способно достучаться до чужого сознания. Мышцы ноют от напряжения, на висках выступает пот. Минхо вырывается и рычит от усилия, но постепенно силы оставляют его уставшее тело, и вскоре он обмякает на земле, тяжело дыша. По коже лезут мурашки, когда Джисон, неуверенно ослабив хватку, смотрит в точно полностью чёрные глаза.       Запоздало доходит понимание, что, должно быть, это полопались капилляры.       — Ну же, Минхо. Всё в порядке. Слышишь?       Кажется, что в этих глазах мелькает что-то человечное, осознанное, знакомое. Стиснутая от напряжения челюсть расслабляется. Лицо Минхо замирает, а потом искажается в гримасе растерянного шока и мелькнувшего сожаления. Совсем тихий, охрипший голос звучит — слава небу — как прежде.       — Джисон...

***

      — Он сказал, это был галлюциноген. Наркотики... Прости, я... Не знаю, как это вышло. Я ничего не помню.       — Все в порядке. Это был не ты.       Когда Минхо приходит в себя, чтобы подняться на ноги, они садятся на его койку. В этот момент он выглядит ещё более уставшим и блеклым, чем обычно. Неизвестный припадок словно вытянул из него весь цвет, все силы. Взгляд, кажется, смотрит куда-то в пустоту.       Минхо не может посмотреть на Хана и постоянно отводит глаза. Очевидно, его мучает стыд за неконтролируемый поступок. Но всё, на что злится Джисон, — база, её система и капитан, будь он трижды проклят.       — Как давно тебе поменяли форму? — Минхо спрашивает спустя несколько мгновений оглушающей тишины.       Джисон глядит удивлённо. Требуется минута, чтобы вполне осознать серьёзность чужого вопроса.       — Мне её не меняли. Я всегда был в чёрной форме.       Минхо выглядит сбитым с толку. Всё, что он делает, — потерянно смотрит в пол. Спустя несколько секунд выдыхает тихо, с затаённым в чуть слышном голосе страхом.       — Как у них?       — У кого? Если ты про солдат лабораторий, то у них зелёная. Обычно они за тобой и приходят. Не помнишь?       — Точно. Зелёная.       Минхо медленно поднимает глаза впервые за их странный разговор. Джисон не рискует задавать много вопросов, он и сам догадался, что в припадке Минхо совершенно не различил не то что цвет формы, но и человека перед собой. Он бы посчитал угрозой даже Хёнджина. Хорошо, что именно Джисону случилось застать его в таком состоянии.       — Мне показалось, что ты один из тех солдат. Что пришёл убить меня, — голос Минхо звучит тускло и напугано. Минхо, которого они в бараках всегда ставили друг другу в пример, как хладнокровного и смелого. — Мне кажется, я схожу с ума, Джисон.       "Надо бежать..."       Эхо мысли, которая давно стала ходить за ним по пятам, звучит чуть громче. Лишь идея, пока без плана и чёткого понимания, как он должен действовать, но окрепшая тогда, когда он смотрел сквозь прутья решётки на свернувшегося у Минхо под боком, всхлипывающего Хёнджина.       До сих пор не представилось шанса рискнуть и найти хотя бы шаткий путь, но глядя в истощённые, угасающие с каждым днём глаза Минхо, Джисон утверждается в своей решимости. Он обязан вытащить его и не позволить, чтобы эта камера стала ему могилой, а Хёнджин нашёл последнее пристанище где-нибудь в снегу за окнами казармы или посреди кабинета Бана.       Джисон сумеет. В снайперов тоже стреляют, но он не упадёт раньше, чем землю вокруг него усеют десятки мишеней.