Limbo

      Спустя пару долгих зимних ночей, засыпающих мир снаружи снегом, на который Хёнджин смотрел через высокое окно, он выполнил первое из своих обещаний — снова сидел в полутьме бетонной камеры, гладя дремлющего Минхо по волосам.       Джисон завёл его внутрь и закрыл решётчатую дверь, сказав, что у них есть достаточно времени, пока он совершает обход. Никакого шума — и тогда никто не заметит. Хёнджин гладил Минхо, лежащего у него на коленях, — тот уткнулся лицом ему в живот и обнял за бёдра руками — и думал о том, что Минхо тоже выполнил своё обещание. Выжил до их следующей встречи. Цена, которую он за это заплатил, отпечаталась у него на лице, во всей его устало приникшей к Хёнджину фигуре.       Хёнджин гладил его, перебирал спутанные волосы и думал о том, что радостная новость должна вдохнуть в Минхо новую жизнь.       И выжечь до основания его собственную.       Дженни ему так и не поверила до конца, но, наверное, надежда коснулась её, потому что она, успокоившись, рассеянно перебрала кое-какие продукты и вложила Хёнджину в руки, слушая его объяснения о том, что Минхо заражён, но жив и борется. Её лицо, по которому блуждали сдерживаемые, хаотичные эмоции, на миг потеряло краски, когда она хрипло и бесцветно выдохнула:       — Значит, он всё равно умрёт.       И Хёнджин твёрдо ответил:       — Нет.       Хотя никакой уверенности в этом у него не было.       Осталось самое сложное — сложнее, чем под покровом ночи незаметно устроить воссоединение разлучённой семьи.       Сказать Минхо.       Хёнджин чувствовал, как сухой язык прилип к нёбу, глаза будто засыпали песком, а сердце тоже высохло, давно обескровленное, но ещё билось. Он позаботился о том, чтобы Минхо поел, и помог ему как следует спрятать завёрнутые остатки еды. Он сам долго сидел в его объятиях, закрыв глаза и прижавшись к груди, слушая, как Минхо дышит и как урчит его сытый желудок, покуда Минхо не устал и сам расслабился в его руках.       Теперь Хёнджин готовился, наверное, попрощаться. Было так больно, так больно, что, казалось, подкосятся ноги, когда он встанет, но было и радостно. Минхо будет жить счастливо. А если это — одни из его последних дней, он обретёт покой, напоследок увидев здорового сына.       Когда-то Хёнджин уже думал об этом — на пути в город, в неизвестность старой квартиры, хранящей болезненные воспоминания. Он молился, чтобы, если они умрут, у Минхо был шанс окружить себя хотя бы тенью родных людей напоследок.       — Хён, — пальцы дрогнули у чужого виска, убрав отросшие волосы со лба. Минхо слабо погладил его по пояснице, не открывая глаз.       Оказаться вновь в объятиях Хёнджина ощущалось как глоток умиротворённого спокойствия, близкого к небесам. После повторения мучительной процедуры и нового приступа наркотического трипа, выйти из которого было тяжело, Минхо уже не был уверен, что доживёт до этого момента. Да и после, когда он ощутил родное тепло и посмотрел в блестящие юные глаза, ему не хватило уверенности в реальности происходящего.       Говорить о чём-то совсем не хотелось. Измученный организм отчаянно требовал отдыха. Зимний мороз пробирался сквозь щели в облезшие коридоры и сырые камеры. Собственное тело ощущалось каменным от холода.       А от Хёнджина пахло теплом. Он сам был теплом. Не только из-за здорового жара, исходящего от него, но и от того умиротворения, что он дарил. Вновь хотелось, чтобы эти объятия длились вечность. Жалеть себя уже не было никаких сил, как и чувствовать неловкость и сожаление от своего отталкивающего вида. Хёнджин с нескрываемой нежностью гладил его по голове, перебирал волосы и позволял отдохнуть, склонившись на его колени.       Блаженный миг натянулся будто струна, как только прозвучал его взволнованный голос, явно чем-то встревоженный. Минхо скользнул ладонями вдоль чужой поясницы, обнимая его, как бы говоря, что готов выслушать. Хотя не смог сдержать напряжения. Что-то внутри странно дрогнуло в неприятном предчувствии.       По правде говоря, бывали дни и ночи, когда Минхо настороженно ждал от Хёнджина удара. Такого, который перечеркнул бы тот смысл, за который он отчаянно пытался зацепиться, чтобы жить. Казалось порой, что Хёнджин оставит его, не выдержав бесконечной муки.       Глаза широко открылись в неверии. Показалось, что тело похолодело ещё сильнее.       У Хёнджина слова застревали в горле, царапали корень языка и упирались в зубы. Он вытолкнул их сквозь сдавленное дыхание.       — Я пришёл сказать тебе, что я встретил... Я нашёл твоего сына. И Дженни. Здесь.       Минхо не двинулся, но показалось, что он перестал дышать. Хёнджин перестал тоже. Он заставил себя продолжить, когда Минхо поднял голову и затем сел и посмотрел на него, и от его открытого, уязвимого взгляда, в котором зияла пронзительная рана, Хёнджин ощутил головокружение.       — Они живы и с ними всё в порядке.       Он испугался до тошноты, когда Минхо неожиданно засмеялся — звук показался сорвавшимся, неестественным и очень резко оборвался, так же, как и возник.       Минхо беззвучно поперхнулся. Показалось, что Хёнджин предал его. Родной Хёнджин, знающий его слабости, говорящий в глаза такую горькую ложь. Зачем и почему именно сейчас?       Невозможно было даже предположить, что это может быть правдой. Джисон сказал бы ему давно.       Следом он будто спал с лица, чёрные глаза посмотрели мрачно, и он глухо подал голос — с укором, затаённой, гигантской болью.       — Это не смешно, Хёнджин.       Тот схватил его за руку, безмолвно задыхаясь.       — Я не шучу. Я бы никогда не стал так шутить над тобой, хён.       Они молчали, глядя друг на друга. У Хёнджина щипало в носу и горели лёгкие, сердце сжималось спазмами. Глаза Минхо блеснули в полутьме, он показался вдруг не то сломленным окончательно, не то воспрявшим. Воздух между ними сгустился, почудилось, что он лопнет как снаряд, — но только Хёнджину.       Он крепко держал ладони Минхо в своих, смотрел на него испуганно и отчаянно, и, кажется, его нижняя губа задрожала. Он не выглядел так, словно получал удовольствие от своей шутки и пытался до конца играть свою роль.       Он не врал.       Мир мгновенно сжался до трёх слов.       "Твоя семья жива".       Минхо был не в состоянии подумать о том, как, должно быть, чувствует себя Хёнджин, и какие мысли могли посетить его юный разум. Он не мог подумать и о том, как выглядит со стороны, — взволнованный блеск глаз, оживлённое эмоциями лицо, болезненное душевное возбуждение.       Бетонная камера взорвалась и брызнула осколками, толкнувшими Хёнджина в грудь, когда, наконец разомкнув сухие губы, Минхо выдохнул напряжённо и требовательно, умоляюще и слабо:       — Приведи сюда.       Плевать на его плачевное состояние и опасность. Он должен лично убедиться, что с ними действительно всё в порядке. Что они правда живы и здоровы. Его сын наверняка так вырос за это время...       Хёнджин не выдержал, замер, потом быстро кивнул. Ему было так чертовски жаль, чувство вины затопило его, но не смогло удержать от того, чтобы отнять руку от ладони Минхо и встать, попятившись, а потом отвернуться и шагнуть к решётке. Будто он торопился выполнить просьбу.       Когда Джисон появился у камеры, Хёнджин выскочил из неё, едва его видя, и устремился по коридору прочь, не обернувшись. Может быть, это было зря, и если случится так, что он видел Минхо в последний раз и об этом не знал, эта вина не отпустит его никогда, но болело так сильно, что он поспешил скрыться, спрятаться где-нибудь, где это чувство не мучило бы его. И, конечно, не смог.       Минхо долго сидел на койке и смотрел на дверь своей камеры. Новость окончательно ударила его уже в одиночестве, и не было никого, с кем он смог бы разделить свои чувства — боль и счастье. Эту слабость можно было доверить только Хёнджину, но тот спешно покинул его, не прощаясь, не обняв, не позволив себя поцеловать.       Всё смешалось, и показалось, что голова разорвётся от потока сбивчивых мыслей.       — Что-то случилось? Почему Хёнджин так быстро ушёл?       Джисон появился на пороге и медленно прошёл к центру камеры. Минхо взглянул на него без единой эмоции, хотя они теснились и горели внутри.       — Сколько месяцев я здесь уже? Два? Больше? За это время тебе не хватило смелости сказать мне.       — О чём?       Это был глупый вопрос. Джисон запоздало понял это, когда лицо друга исказилось в искренней злости, а тёмные глаза остро сверкнули.       У него не было достойного оправдания, он это знал. Стыд и вина мучили его долгое время. Дилемма выедала его каждый день, и он бесконечно колебался, хотел поступить как лучше, хотя никакого права распоряжаться чужими жизнями самостоятельно у него не было.       — Минхо, прости меня. Я думал, что у меня были причины не говорить об этом. И я был не прав.       Минхо больше ничего не сказал. Он отвернулся, демонстрируя желание остаться в одиночестве. Поразительно, но теперь ему этого действительно хотелось.       Однако Джисон, даже понимая намёк, всё равно не уходил. Он потоптался на месте и сделал шаг вперёд. Были вещи, которые при всём его сожалении и желании объяснится, требовали их неотложного внимания.       — Послушай, это неподходящий момент. Но я узнал кое о чём для вас с Хёнджином.       — Я не могу, Джисон. Не сейчас.       Это было глупо, но Минхо даже не услышал смысла чужих слов. В голове стоял противный шум, а тошнота медленно пробиралась вверх по пищеводу. Его мутило и воротило от резкой нагрузки психики. Переварить хоть что-то ещё было уже невозможно.       Джисон ушёл бесшумно, медленно покинув камеру виноватой тенью.       Ближе к рассвету Чонин слез с верхней койки, сонно потирая глаза, и забрался к Хёнджину под одеяло. Тот не выразил ни протеста, ни одобрения, только повернулся к нему, нырнул между раскрывшихся рук, ткнулся в плечо и, содрогаясь, глухо зарыдал. Шея Чонина мокла от горячей соли, он поглаживал вздрагивающую спину и облегчённо и в то же время сочувственно зажмурил глаза, расслышав во влажном шёпоте, что Минхо не умер.       Просто Хёнджин пытался отпустить, чтобы было правильно.       — Не решай за него, — Чонин прижался щекой к макушке, чувствуя, как чужие пальцы сжимают и до треска натягивают рубашку у него на спине. Хёнджин усердно старался сдержать рассыпающиеся обломки себя. — Он от тебя никогда не откажется.       В этом у Чонина не было никакой уверенности тоже. Он видел Ли Минхо только на фото.       Даже на фоне апокалипсиса случилось что-то из ряда вон.

***

      На следующий день Минхо вновь повели в уже слишком хорошо знакомую лабораторию. Поразительно, но его не ждали очередные мучения и пытки — всего лишь проверка состояния, хотя даже если бы ему пилили ногу, он бы сидел в этот раз с бездушным лицом, глубоко уйдя в свои мысли.       Хёнджин выбил и без того рыхлую землю из-под его ног. Он ощущал себя где-то не здесь, думая о том, что там, в казармах, бегает его сын, а Дженни пытается успокоить его материнским словом. В безопасности ли они? Не угрожал ли им Чан? Насколько они здоровы? Точно ли Хёнджин видел именно их?       Что ж, вдвоём с Джисоном они не могли ошибиться.       Тот, появившийся в столовой в середине обеда, перекинулся с Хёнджином несколькими быстрыми фразами, невзначай задержавшись рядом. Сверкнул сосредоточенным взглядом, кивнул в ответ на поспешную просьбу и быстро обозначил запрет ходить ночью по коридорам целой толпой. Хёнджин может взять кого-то одного и привести самостоятельно. Только когда охрана сменится после полуночи.       Минхо он предупредил о гостях заранее, поэтому у того был шанс морально подготовиться. Хотя сколько бы он не пытался успокоить нервы, предугадать такую встречу и разговор было невозможно.       Отказавшись от еды, Минхо в ночь то и дело наматывал круги по камере, чтобы после вновь и вновь садится на койку с усталостью в ногах. Этот день казался вечностью, и чем больше он думал обо всём, тем сложнее было дышать.       Он фантазировал о том, как сейчас выглядит Дженни, как сильно она изменилась. Думал, о чём с ней говорить и как себя вести. Не испугается ли она его внешнего вида, не побрезгует? Успев похоронить собственную жену, теперь он осознавал, что увидит её живой, и это было безумием. Кто поверит в такую сказку?       Дженни наотрез отказалась отправить Джуна вместе с Хёнджином. Она колебалась, было видно, как её терзает надежда, горькое, неверящее, но горячее желание, чтобы всё это было правдой, однако, напуганная этими отчаянными месяцами одиночества, она заявила, что сама пойдёт первой. Об этом Хёнджин и сверился с Джисоном заранее, чтобы предупредить Минхо.       Ей было страшно отпустить от себя ребёнка в любом случае — скрепя сердце, она упросила женщину, ночующую в казарме рядом с ними, приглядеть за ним, и, когда в темноте, в конце длинного помещения Хёнджин показался в дверях, взволнованно поднялась и устремилась к его прямой, будто гипсовой из-за светлой одежды фигуре.       Он не казался ей угрозой, не казался враждебным, скрывающим что-то, и она почему-то ощущала к нему щемящее сопереживание. Наверное, потому что он был тем, на ком всё-таки замкнулась радостная, тревожная правда о Минхо, и был тем, кто, похоже, помогал ему выжить. Она не расспрашивала, но Хёнджин обмолвился парой вещей, подтвердивших, что он знает Минхо очень хорошо.       Теперь, когда их шаги дробным эхом усеивают путь по пустому коридору, она только дёргано оглядывается время от времени и старается не отставать, давно уже тревожная постоянно, с покалеченными, истрёпанными нервами.       Хёнджин запрещает себе чувствовать что-то. Минхо учил выполнять свой долг без эмоций, оставить их в стороне до того момента, пока дело не будет сделано. Он выполнит просьбу хёна, и тогда уже, после, пусть все чувства сожрут его спущенными с цепи скулящими псами.       Но даже вроде бы зная, как ему будет тяжело, убедив себя в том, что вытерпит, — он к этому не готов.       Он знает, что Минхо замечает их снаружи камеры, когда тень решётки проскальзывает по их силуэтам, чувствует, как Дженни и сама обращает внимание на прекрасно знакомую ей фигуру на железной койке. Джисон ожидает их, отпирает замок и впускает внутрь, предупредив о тишине. Дженни его вряд ли слышит и даже видит, а Хёнджин бесцветно кивает и замирает на входе.       Ноги прирастают к полу, внутри всё какое-то каменное, тяжёлое, и дыхание сочится сквозь этот монолит понемногу.       Минхо поднимается, и в полутьме его лицо идёт целым потоком мелькающих эмоций, отделить друг от друга которые невозможно. Дженни замирает тоже, будто бы испугавшись, и не издаёт ни звука — с трудом оторвав немигающий взгляд от Минхо, Хёнджин замечает, что она зажимает ладонью рот, и её поднятые плечи вздрагивают. А потом она делает шаг, неуверенно протягивает руку, отнимает другую от лица и шокировано выдыхает. Всхлипывает. Издаёт поломанный звук, когда Минхо протягивает к ней руки в ответ, и они соприкасаются. И Минхо, с трудом сглотнув тяжёлый ком в горле, прикрывает глаза и мягко обнимает её затрясшиеся плечи.       Дженни хрупко сжимается вся, прильнув к нему. Хёнджин слышит, как она плачет — плачет навзрыд, не веря тщетности всех пережитых месяцев горя. Он видит, как Минхо приглаживает её волосы ладонью, как обнимает её, и до его слуха доносится его утешающий шёпот — ласковый, уговаривающий.       Он хотел бы не смотреть, отвернуться, потому что ему кажется, что он ворует это мгновение. Потому что ему больно, ведь до этого это был только он — тот, кому Минхо шептал нежные слова, вытирая своими руками слёзы с горящих щёк. Но он не может отвести взгляд, продолжая быть свидетелем целой жизни двоих людей, один из которых ощущается, как его собственная. Долго не может, чувствуя всеобъемлющую слабость в костях и мышцах. Постепенно просачивающееся, оседающее внутри смирение. И, в конце концов, выходит в приоткрытую решётку камеры, отвернувшись и пройдя чуть дальше по коридору.       Минхо услышал шаги ещё до того, как дверь в коридор открылась. Он был способен различить, кому они принадлежали. Его сердце быстро и гулко забилось.       Дженни всегда ходила так, словно ступала лишь на носочки, и всегда спешила за его шагом.       Сейчас в полумраке, благодаря хорошему зрению, он может видеть, как она постарела будто на несколько лет, погребённая под отпечатком горя. Её хрупкие плечи, которых он касается, дрожат, и Минхо чувствует, как внутри что-то крошится.       Перед ним стоит его прошлая жизнь. Счастливая, мирная и спокойная. Ностальгическая нежность переливается через края сердца, и, кажется, в уголках глаз собирается влага.       Может быть, всё это просто сон, но, к счастью, не кошмарный.       Её плач ощущается как нож в сердце. Минхо знает, что это не от горя. Она успела похоронить его, так же, как и он её. Никто из них уже не надеялся вновь увидеть друг друга живыми. Они несли в себе месяцами эту боль ужасной утраты, помнили и молились.       Минхо не замечает, что этот миг остаётся без одного одинокого свидетеля, вместе с Дженни переступившего порог камеры.       Она отстраняется от него первая. Кладёт маленькую ладонь на щетинистую щеку, коротко гладит. Минхо не может отвернуться или опустить глаза, даже если испытывает стыд за свой внешний вид. В глазах напротив он видит только сожаление и сострадание. Она выражает эмоции как всегда. Такими же мягкими и гладкими остались её ладони с тонкими кистями.       — Что они с тобой сделали, Минхо?       — Это вирус.       — Я вижу, где вирус, а где человеческая рука. Не ври мне.       Минхо не может сдержать улыбки. Он и забыл, с кем говорит. Дженни всегда поразительно тонко чувствовала его и словно знала всё, что происходило с ним, даже если её рядом не было. Порой она шутила, что в её роду были провидицы, но на деле она слишком хорошо знала своего мужа и его окружение.       Чана тоже.       — Я в порядке, правда. Выгляжу не очень, но жив.       — И в это всё ещё сложно поверить.       — Мне тоже.       Он не может оторвать от неё взгляда, как и она от него. Это счастье и облегчение. Они оказались в сложной, плачевной ситуации, но знание, что все живы, делает всё не таким уж и страшным.       Минхо подводит её к своей койке и садится рядом. У него много вопросов и, конечно же, в первую очередь они касаются Джуна. Он понимает, почему его нет сейчас здесь. Даже предполагает, что, возможно, он и не увидит его, потому что приводить его сюда слишком опасно. Они все рискуют, однако за себя не так страшно, как за невинную маленькую жизнь. Минхо бы не выдержал хоронить сына во второй раз.       Дженни начинает разговор прежде, чем он задаёт первый вопрос. И начинает поразительно точно с того, что интересует больше всего.       — Джуни в порядке. На самом деле, он упёрто не верил, что тебя больше нет. Постоянно говорил о том, как мы с тобой встретимся. Делал мне больно, но сейчас я понимаю, что он знал больше, чем я.       Её губы трогает нежная улыбка. Она улыбалась так каждый раз, когда говорила об их сыне. Малыш просто не мог не вызывать трепетные чувства. Минхо ощущает, как сильно скучал по нему, и улыбается в ответ.       Их разговор не особо серьёзен. Они говорят о том, как им удалось выжить, и как прошли эти месяцы. Слишком мало времени, чтобы обсудить что-то большее. Минхо это понимает, поэтому не расспрашивает глубоко о лжи Чана. Каким бы монстром тот не был, и как бы Минхо не ненавидел его, он чувствует блеклый укол благодарности в этот момент. Похоже, в это время Чан неплохо к ним относился. Но обманываться этим нельзя. Сложно переоценить его способность из всего извлекать конечную выгоду.       — Этот мальчик, Хёнджин... Вы выживали вместе, да?       — Да. Я столкнулся с ним в магазине летом, когда его чуть не сожрал зомби, и не смог оставить там на волю судьбы. Ему было тяжело в одиночестве. Он хороший парень. Не думаю, что у меня получилось бы выжить без него. Он много раз меня спасал.       Минхо чувствует, как его уши загораются, и он предательски не может посмотреть Дженни в глаза. Говорить с ней о Хёнджине странно, учитывая, кем они все приходятся друг другу.       По большому счёту, он не испытывает вины. Они давно не жили в браке как муж и жена и оставались вместе ради ребёнка, сумев сохранить тёплые, дружеские отношения и дать Джуну пример хорошей семьи. Минхо думал, что она погибла... И, несмотря на память и скорбь о ней, его сердце занял собой черноволосый, некогда нескладный мальчик, на глазах превратившийся в мужчину.       К счастью, словно заметив смущение супруга, Дженни не допытывается до истины, но чуть лукаво улыбается. Минхо и без лишних вопросов выдаёт довольно много. Обычно он не отвечает так развёрнуто, если его об этом не просят.       — Послушай, ты наверняка и без моих наставлений знаешь, что эта база не так уж и безопасна, но я всё равно попрошу тебя быть осторожнее и не доверять тем, кто служит Чану. Хёнджину и Джисону можно доверять. Помнишь Чона? Он тоже безопасен, я уверен. Они помогут в случае чего. Верь им как мне, ладно?       Дженни поджимает губы, и её взгляд мрачнеет на мгновение. Конечно, она знает. Даже если ей и её ребёнку никто пока не навредил, она всё равно знает. Минхо замечает в ней тень сомнения, но это быстро проходит. Ему она может доверить свою жизнь, и если он говорит, что к этим людям можно обратиться, она с этим согласится.       Кивнув, она смотрит на свои руки, когда Минхо мягко касается их. Безумно жаль и больно, что всё обернулось именно так. У него нет возможности помочь им по-настоящему, защитить их самостоятельно, и всё, что он может, — это доверить всё своим друзьям и Хёнджину.       — Я очень рад, что вы живы. Обними крепко Джуни, передай ему мой привет.       Откуда-то с потолка редко капает просочившаяся талая вода. Джисон ушёл на время, выполняя свои обязанности, — оно и к лучшему. Хёнджин не смог бы поддержать никакой разговор. Только открыл бы рот, и из него бы вырвалось что-то непредсказуемое. Слёзы уже стали казаться утомительными, их было так много, что он устал от них и больше не может.       Протекают, кажется, часы, пока он стоит у холодной стены, бессмысленно глядя в противоположную, покрытую струпьями облупившейся краски. Сознание укрывается мутным куполом, приложив все усилия, чтобы абстрагироваться. Хёнджин чувствует себя онемевшим, словно его обкололи анестетиками со всех сторон, — защитная реакция, которой в какой-то момент придёт срок.       Пока ещё не придумали лекарства ни от охватившего мир вируса, ни от чувства, которым он глубоко болеет.       На самом деле, проходит всего несколько минут. Может быть, десяток. Он бездумно идёт обратно, надёжно помня об установленных Джисоном временных лимитах.       Минхо действительно хорошо обучил его всему, что касается выживания. Пытался научить Хёнджина жить без него и только лишь в этом не преуспел.       Хёнджину страшно застать картину взаимного счастья сверх той, которой он стал свидетелем. Но когда он снова появляется на пороге, они сидят рядом на узкой койке и только о чём-то говорят. Дженни взволнованно заламывает пальцы и иногда улыбается, и Хёнджин теперь убеждён — улыбка Джуна у него всё-таки от матери.       Взглянув на него почти одновременно, они принимают это безмолвное появление за сигнал. Минхо что-то говорит жене, о чём-то просит, тоже улыбается — счастливо улыбается — у Хёнджина трещит под рёбрами от восторга, капающего кровью.       Дженни часто кивает и бросается крепко обнять его снова, а затем отпускает и, оглянувшись разок, отходит к решётке, зияющей просветом выхода.       — Обещай больше не умирать, ладно? — Минхо смотрит ей вслед, тоже поднявшись.              Она улыбается и издаёт тихий смешок.       — Тебя просить об этом не имеет смысла, да? Ты умер уже два раза.       — Похоже, я всегда воскресаю.       Минхо так дорожит ей. Пусть они больше не любят друг друга, как когда-то, но они провели столько лет вместе и через столько всего прошли, сохранив взаимное уважение, доверие и тепло. Цена была большая, но они всё равно смогли.       Дженни кивает и, взглянув на него в последний раз, выходит в коридор. Её ноги не врастают в пол, как Хёнджину чудится каждый раз, когда он покидает Минхо. Она только вздыхает, будто бы успокоенная, будто бы ей хватило этих жалких минут, не дотянувших до получаса, чтобы многомесячная тоска изжила себя почти вмиг.       Хёнджин, не находящий сил посмотреть Минхо в лицо, делает шаг назад, колеблется, хочет отвернуться, не знает, как себя повести. Между ними нет стены, но, наверное, он должен сам её построить, или в какой-то момент она и так вдруг устремится внезапно до самых небес.       Ему нужно уйти.       Он берётся за холодящий пальцы выступ железной двери, когда Минхо окликает его. Голос бьёт в спину, мгновенно растекается по телу жидкой болью и невероятным теплом.       Минхо невероятно, невыразимо благодарен ему. Чести и человечности в этом молодом парне оказалось так много — больше, чем у Минхо и Джисона вместе взятых. Он ощущает огромное сожаление, видя глубокую тень тоски на красивом, поникшем лице, понимает, о чём Хёнджин думает, догадывается, что так сильно гложет его, и, может быть, именно сейчас как-то не к месту проявить большую нежность, но Минхо чувствует этот порыв и просто делает.       Он любит его, и это не изменилось за прошедшие пару суток.       Желаемый жест не выглядит со стороны как дружеский, но это безразлично. Хёнджин с лихвой отплатил за своё спасение давным-давно, и Минхо чувствует, что отплатит ещё. Он думал раньше, что это он хранит Хёнджина от бед. Бросал на это все свои силы. Но оказалось, что это тот всегда вытягивал его из самой бездны.       Хёнджин ни о чём не думает, когда оборачивается и послушно, стремительно подходит к нему. И ему стыдно, ему жаль и так щемит облегчением, что Минхо всё понимает, когда их взгляды всё-таки сталкиваются. По крайней мере, ему не хранить этот тяжёлый, дурной секрет.       Минхо всегда его понимал без слов с тех пор, как они сблизились, окунувшись в омут своей привязанности друг к другу. И когда Минхо, внимательно посмотрев, берёт его за плечо и притягивает к себе, обняв, Хёнджин чувствует, как между ними натягивается невидимый канат. Вибрирует от напряжения, перетирается местами, но не грозится лопнуть, как бы он этого не боялся.       Минхо говорит ему на ухо, как благодарен за его смелость и силу, находит его безвольно висящую руку и переплетает с ним пальцы, притянув их сцепленные ладони к губам и поцеловав. Не заботясь ни о времени, ни о Дженни, стоящей по ту сторону решётки и наверняка глядящей на них.       Когда-то его с Хёнджином связь была лишь тонкой нитью, но не после... всего.       — Прости, хён, — Хёнджин сипло бормочет ему в плечо, не зная, за что извиняется. Набирается всё-таки сил ухватиться за Минхо, прижаться и зажмурить глаза. Минхо живой — вот что главное, а не какие-то ещё чувства. — Всё в порядке, не беспокойся.       "Я так сильно люблю тебя".       Наверное, если бы Минхо ничего не сказал, если бы не прикоснулся к нему, посторонившись из-за присутствия жены, Хёнджин бы не сумел удержать рассыпающиеся осколки себя.       Он кивает и хрипло шепчет ещё раз, что всё хорошо. Обещает быть осторожным по пути обратно и находит в себе силы вымучено улыбнуться, когда Минхо касается его щеки.       Им пора идти.       Джисон, появившийся в конце коридора, когда Хёнджин притворяет решётчатую дверь, жестом велит поторопиться. Они разминаются, обменявшись коротким планом на следующую встречу, и вскоре крыло, где содержат заражённых, сменяется на более широкие серые коридоры с тусклыми лампами под потолком.       Дженни идёт рядом, молчаливая и задумчивая. Хёнджин чувствует себя ещё более странно рядом с ней. Сюрреалистично. Но она кажется более умиротворённой, чем до этого, будто вся её фигура и выражение лица обрели пусть временный и всё же почти безмятежный покой.       — Хёнджин, — когда она неожиданно обращается к нему, он вздрагивает и удивлённо смотрит, почти напуганный. Выдернутый из своих мыслей, сбившихся в тёмный, спутанный ком. — Спасибо.       Он только и может, что дёрнуть головой, отрицая какую-то заслугу. Если бы она знала, что он не хотел... Но она продолжает, немного замедлив шаг.       — Прости, что не поверила тебе. И мне жаль, что я не верила Джисону.       — Не говорите ничего, — Хёнджин выдавливает из себя, стиснув одной ладонью холодные пальцы другой. — Я просто помогаю Минхо-хёну.       Её короткая улыбка его тревожит, а слова повергают в испуганное смущение. Чудится, что в её быстром взгляде мелькает крошечная лукавая искра. Сейчас она не похожа на ту встрёпанную, напуганную целым миром женщину, не верящую ни единой душе. Страх отступает от соприкосновения с надеждой.       — Ты ему очень дорог. Ты же знаешь?       Хёнджин упирается глазами себе под ноги, не веря своим ушам и не в состоянии посмотреть ей в глаза, хотя чувствует, как Дженни смотрит на него почти в упор. Сейчас она скажет, как ненавидит его, порицает, и станет угрожать. Потребует его исчезновения. Обвинит его, может быть, ударит. И, наверное, будет права. Она обо всём догадалась, она ведь видела...       Наверное, он почти съёживается, придавленный этой виной и грустью. И просто нежеланием существовать в эту минуту на земле.       — Я так давно знаю Минхо. Он всегда был такой, — Дженни обнимает себя руками, зябко поведя плечами, и будто укутывается в воспоминания, как в шаль. — Очень упрямый, принципиальный, строгий в делах. Но такой мягкий за всеми своими масками. Он был таким смешным и безрассудным, когда мы были ещё совсем юными и влюблёнными. Он заботится, когда любит. Забывает про себя и заботится о чужом здоровье, счастье, удовольствии, чувствах. Для Джуни он стал идеальным папой — всегда старался уделить ему каждую свободную минуту. Когда-то и мне тоже, однако иногда любовь остывает и превращается в проверенную временем связь, но уже без особых чувств. Я так рада его видеть, Хёнджин. Он много лет был для меня самым лучшим другом и самым любящим отцом моему ребёнку.       Хёнджина режут её слова — тёплые, звучащие трепетно. Спокойно, ностальгически, но они о чувствах, которым он сам совсем не чужд, и он вроде бы рад, а вроде бы быть свидетелем чужому счастью неумолимо больно, и он плохо понимает, зачем она делится с ним и к чему клонит.       Их путь почти подходит к концу, когда она касается его локтя, остановив. Затем он смотрит на неё, почувствовав внезапно свою собственную юность против её зрелости, собственную глупость и страдающую искренность против её проницательности.       — Минхо когда-то тоже так на меня смотрел. Как на тебя. Я... рада, что это так. Что он был не один и ему было, о ком заботится. И сейчас есть. Ему нужен смысл.       Что-то внутри Хёнджина лопается — странное, пристыжённое, будто его самые интимные чувства оказались на виду, но не были ранены, и ему так странно, что Дженни признаёт его, вместо того, чтобы клеймить позором. Понимает? Понимает буквально?..       Смущённый, он глядит на неё покрасневшими глазами, которые сухо печёт, моргает потерянно, и это нечто, лопнувшее в нём, растекается призраком облегчения, камнем, покатившимся с души. Он, уставший, измученный, боялся этого столкновения, не понимая, должен ли бороться, и оно обернулось принятием.       Сдавленно выдохнув, он неуместно, просто повинуясь порыву, раскрывается перед ней, как и она раскрылась перед ним, чтобы утешить, и дрожаще выговаривает сквозь спазм в горле:       — Он один раз полез через забор на участок, полный мертвецов, чтобы достать мне яблоки, и поранился.       — Дурак, — Дженни качает головой и коротко смеётся, и Хёнджин тоже с удивлением обнаруживает вырвавшийся из груди смех. — У него девять жизней и, кажется, он сам в это верит. Вот увидишь, эта — не последняя.

***

      Джисон приходит вне своей смены на следующую ночь. Он выглядит виновато, скрывая взгляд за упавшими на лоб волосами. Минхо знает его настроение. Оно ему знакомо сквозь многие годы их дружбы.       Хан никогда не был хорош в выражении своих чувств и не особо умел извиняться. Ему было легче перетерпеть, пересидеть ссору где-то вдали от оппонента, даже если он виноват, чем первым пойти на мировую. То ли гордость, то ли стыд обычно не позволяли ему сделать первый шаг. Скорее всего, сейчас он приходит потому, что не имеет возможности избегать Минхо, так как знает, что нужен ему.       И Минхо мог бы его прогнать, на самом деле, но уже не видит в обиде никакого смысла. Джисон — не плохой человек, не подлый, не скрытный. И он ему самый близкий друг. Его поступок сперва показался предательством, но теперь...       Минхо не злопамятен. Он всё ещё может в любой момент умереть. Лучше он будет жить с лёгким сердцем, насколько может.       — Я вот принёс тут... Хёнджин передал немного еды из столовой. Поешь, пока тёплое.       Джисон топчется посреди камеры, явно испытывая горячее желание что-то сказать. Минхо принимает из его рук контейнер с едой, попытавшись скрыть желание съесть всё в один укус. Конечно, он и без еды рад другу. Хотя бы потому, что его присутствие дарит спокойствие. К тому же, аппетитно пахнущая еда в его руках — от Хёнджина. Они попрощались смазано, быстро, но Минхо почувствовал тень чужого облегчения к своему собственному.       Теперь остаётся надеяться, что Хёнджин не лишил себя порции ради того, чтобы передать немного еды ему.       Пока Минхо старается есть медленно, Джисон осматривает камеру, будто видит её впервые. Вспоминается внезапно, что, кажется, Хан хотел о чём-то ему рассказать. Наверное, он пришёл именно за этим, а не только чтобы передать еду.       Минхо с трудом отставляет контейнер и смотрит на друга, хлопнув пару раз по месту на койке рядом с собой.       — Я не злюсь на тебя больше, Джисон. Не хочу выяснять отношения из-за этого. Уже неважно, почему ты промолчал.       Джисон стыдливо, но облегчённо садится к нему.       — Прости меня, мне правда жаль. Я думал в тот момент, что поступаю как лучше. Хёнджин младше меня и без стратегического и боевого опыта, но гораздо смелее.       — Да уж, у него яйца побольше твоих будут, — Минхо усмехается и жалеет, потому что Джисон мгновенно расплывается в ухмылке.       — Ну конечно. Ты точно можешь судить об этом наверняка, да?       — Заткнись, ладно?       Смешки от дурацкой шутки разрушают тяжёлую атмосферу. С Джисоном всегда легко общаться. Он может намеренно вести себя глуповато и смешно, когда нужно рассеять тягостное настроение, и бывает серьёзным и сообразительным, когда это максимально необходимо.       Но сейчас, спустя несколько минут беспечного разговора, позволив Минхо доесть ужин, Хан заговаривает о главном.       — Я разузнал вот что. Раз в неделю в город отправляется группа солдат. Они проверяют территорию, иногда подбирают выживших, собирают продовольствие и бензин. Обыкновенные вылазки. С ними часто ездит Чон. Он рассказал одну вещь, которая привела меня к идее.       Минхо заинтересованно прищуривается. Начало звучит... многообещающе. Связь с внешним миром давно уже казалась чем-то, навсегда оставшимся в прошлом.       — В общем, к югу от базы раньше был заповедник. Если ехать вдоль него, то это самый долгий путь в город, но, оказалось, самый безопасный. В радиусе двадцати километров нет ни одного мертвеца, словно их кто-то уничтожил. Чон сказал, что там есть люди. Вроде как... поселение.       Минхо, почти не моргая, вперяет в Джисона взгляд. В голове роятся мысли со скоростью бьющихся о стекло мошек, пытающихся найти выход на свет.       — Судя по всему, у них есть многое для выживания. У них точно есть вооружённый патруль, который зачищал территорию и охраняет их, и вроде даже врач.       — И что ты скажешь об этом?       — Когда кто-то отправится в ту сторону в следующий раз, можно попробовать... Не знаю, выбрать правильных людей, отправить вас с ними. Чон поможет.       Минхо усмехается и опускает голову, взволнованно глядя в серый пол. Джисон, конечно, в некотором роде гениален и очень смекалистый, чтобы создать хороший план. Ему под силу сделать многие вещи. Он ловкий и хитрый, но даже ему вряд ли удастся вытащить Минхо за пределы этой зоны. Они оба понимают это, поэтому Хан спешит добавить.       — Я ещё не знаю точно, как вывести тебя отсюда, но, думаю, это возможно. Я нашёл способы привести к тебе Хёнджина, найду и шанс отправить тебя наружу незамеченным.       Покачав головой, Минхо вздыхает без особой уверенности.       — На Хёнджина могут закрыть глаза псы Чана или те, кто держит нейтралитет, но со мной не будет так легко.       — Да, я знаю. Ещё нет плана. Но стоит рискнуть, Минхо.       Конечно, стоит. Шанс выбраться отсюда радует его, но сомнения, подкреплённые опытом, одолевают сильнее. Откровенно говоря, он чувствует себя запуганным, и это ощущение отравляет былую решимость. Вряд ли Чан отпустит его так просто.       Пока всё, о чём говорит Джисон, звучит как утопия, но и реальность куда более жестока, чем можно представить. Естественно, Чан не так глуп, чтобы не следить за ним и не знать буквально о каждом шаге. Минхо уверен, что даже внешне безопасные походы Хёнджина и Джисона к нему в камеру точно известны его старому другу. Другой вопрос — почему тот позволяет это.              Однако, узнай капитан, что они готовят побег, в тот же день жизни лишится не только сам Минхо, но и Хёнджин с Ханом. Это слишком опасно, и позволить этому случиться он не может.       Отдать свою собственную жизнь? Никакой проблемы. Минхо воспитывал это в себе годами службы. И был уверен, что Джисон мыслит так же. Но он не хочет, чтобы друг погиб из-за него. А мысли о жизни, благополучии и здоровье Хёнджина вовсе некогда привели его на эту базу в поисках светлого будущего для Хвана.       Теперь по этой же причине, не зная до конца всех деталей и не имея чёткого плана, он не может отказаться от идеи убраться отсюда.       Стоит добыть больше информации. Что тоже не безопасно, но Джисон хоть и не разведчик, однако, будучи снайпером, обладает хорошими навыками скрытности и умеет быть осторожным.       По крайней мере, Минхо на это надеется.