Limbo

      Прошло несколько ночей с тех пор, как нестройные шаги двух взрослых людей неуверенно отскакивали от серых стен коридора. Джисон предостерёг не злоупотреблять мнимой снисходительностью к ночным визитам. Время от времени Хёнджин замечал, как кто-то из охранников около казарм или в столовой смотрит на него, не боясь быть замеченным, будто следит за каждым словом, которое он говорит Чонину, за каждым движением ложки в алюминиевой тарелке. Он старался никак не взаимодействовать с Дженни и Джуном у всех на виду, но казармы всё равно были полны людей, а он уже не мог отказаться от того, чтобы навещать их.       У него на душе посветлело. Несмотря на страх от нахождения здесь и на тревожные сны о том, как все они погибают, так и не увидев напоследок занесённый снегом мир снаружи, у него с плеч всё равно будто свалился огромный груз, и он задышал глубже.       Болезненная ревность и порыв пожертвовать своим сердцем даже показались позже немного смешными. Если бы он только знал... Хотя внутри продолжала теплиться уверенность, что это ничего бы не изменило. Он бы отдал ради Минхо всё своё и ещё немного. Просто теперь был рад, что ему повезло. И за всё благодарен Дженни.       Напряжение между ними ушло, оставив только у Хёнджина каплю стеснительной неловкости в жестах. Наверное, потому, что он хранил воспоминания о Минхо, о которых она всё-таки не догадывалась, и ему было странно осознавать, что у неё есть такие же. Но кроме этого он впервые за долгое время почувствовал себя почти комфортно, навещая её, знакомясь и сближаясь с Джуном, принося им кое-что из еды, припасённой во время своих дежурств на кухне.       Джуни воспринял его как долгожданного друга, без которого он так долго томился, одинокий в своих неизобретательных детских забавах. Другие дети разного возраста здесь тоже были, но тревожные родители, во многом очень похоже на Дженни, редко пускали их прыгать и носиться по всей казарме. С Хёнджин-хёном же спустя некоторое время мама даже вдвоём отпустила в столовую и пройти по большому коридору туда и обратно. Это захватывающее приключение ещё долго волновало детские эмоции, и после него Джуни сразу вложил в руки растерявшемуся Хёнджину плюшевую собаку и потянул к своей кровати показывать другие игрушки: гладкие камешки, которые он невесть где нашёл, и свёрнутую из тряпочек куклу, видимо, сделанную мамой уже здесь.       Хёнджина щемило нежностью, смехом и удовольствием от общения с ребёнком. Немного несуразно, но искренне он подыгрывал его выдумкам, охотно отвечал на повторяющиеся любопытные вопросы и потакал периодическому желанию мальчика забираться ему на спину, стоило только ему присесть. Хёнджин никогда особо не думал, как относится к детям, пока сам ещё был ребёнком, но устоять перед очарованием Джуна было невозможно. Он был очень смышлёным, и, хоть иногда и сводил с ума нервную мать своей подвижностью и некоторым баловством, всегда слушал, когда к нему серьёзно обращались. Поладить с ним было просто. Казалось, он очень хорошо понимает опасность, будто под маской малыша скрывается маленький мудрый человечек.       Хёнджин искренне желал ему другого детства, но был рад, что хотя бы такое у него есть.       А ещё Джуни всё время напоминал Минхо. Не только внешне, но и жестами, в которых порой проглядывалось упрямство, твёрдая, упорная мысль и нестандартность поведения. Иногда казалось, что он делает что-то странное или направляет игру по непонятному сценарию, но затем обнаруживалась неожиданная логика, да такая неоспоримая, что Хёнджин убеждался — растёт гений.       Привязаться к этому мальчику было очень легко.       — Когда придёт папа?       Время от времени Джун задавал этот вопрос, поднимая от своих незамысловатых занятий чистые глаза, или прикасался к рукаву Хёнджина и слабо тянул, если тот не смотрел на него в этот момент. Хёнджин очень нервничал, слыша это, но не потому, что ему нечего было ответить, а потому, что страх подвергнуть ребёнка опасности захлёстывал мгновенно.       За себя, бродящего по холодным ночным коридорам, ему давно не было страшно. За Дженни — тоже, с тех пор как она выразила принятие и оказывала помощь. Она была взрослой и заботилась о себе сама.       В беде, висящей над Джуни, в случае чего виноваты будут они.       Но Хёнджин, собрав волю, взял на себя смелость пообещать. Это надо было сделать. В этом был весь смысл. Может быть, сама суть для Минхо, идущего на поправку (на это он горячо надеялся день и ночь, замечая некоторые перемены).       — Мы сами пойдём к папе. Ему нельзя сюда приходить, но мы можем его навестить.       Невозможно было не улыбнуться в ответ детской радости, озарившей воодушевлённое личико. Джун забрался с ногами на койку, на которой они сидели, и подпрыгнул на коленях, маленькими руками схватившись за плечо Хёнджина. Тот погладил его по спине и заглянув в глаза.       — Слушай, Джуни, — для убедительности захотелось взять ладошку мальчика в свою. Она была тёплой и полностью утонула в хёнджиновой руке. — У нас с тобой будет большая миссия. Ты должен не спать поздно ночью, договорились? Мама не будет ругаться, она знает. Я приду и заберу тебя, пойдём вдвоём.       Глаза возбуждённо захлопали длинными ресницами, рот приоткрылся — Хёнджин убедился, что Джун наверняка уже представил себя героем истории про шпионов. Для ребёнка всё это звучало захватывающе — не спать ночью, пойти куда-то, где он ещё не был, быть незаметным.       — Нам нужно будет вести себя тихо, хорошо? Это очень важно. Ты должен быть послушным мальчиком и очень смелым, обещаешь? Я буду с тобой. И мы обязательно увидимся с папой.       — Хорошо, Хёнджин-хён, — Джун прошептал почти в благоговении и стиснул ладошкой его пальцы в ответ. И нетерпеливо подался вперёд, почти забираясь на Хёнджина сверху и заглядывая в лицо. — Это сегодня?

***

      Такое ощущалось странно спустя месяцы умирания, но Минхо заметил улучшение в своём состоянии. Скорее с точки зрения психики, однако это не могло не отразиться и на его теле. Впервые за долгое время он увидел проблеск света, почувствовал надежду на то, что отсюда можно выбраться. Так сильно его взволновала даже не возможность вернуть собственную свободу и безопасность, а шанс уберечь семью, частью которой стал и Хёнджин.       Когда Минхо узнал, что его жена и сын живы, он испытал не только облегчение, но и ужас. С того момента, как он оказался здесь, над ними нависла огромная опасность, и их нужно было спасать в первую очередь. Новости, принесённые Джисоном, и встреча с Дженни облегчили неподъёмную тяжесть у него на душе, и воля к борьбе вернулась. Теперь смысла в ней было больше. Стало не так мучительно и страшно отправляться в лабораторию и терпеть однообразные — хотя всё такие же болезненные, угнетающие — пытки. Вскоре Минхо даже показалось, что дело не только в его изменившемся отношении к ситуации и сильнее проявившейся стойкости, но и действительно в его организме.       В одну из ночей, когда Минхо накрепко был привязан к кушетке, доктор Пак, нахмурив брови, смотрел в листки с собственными отчётами. Он бормотал слова, выведенные корявым старческим почерком, и в конце тяжело, поражённо вздохнул. Минхо слышал его заключения. Тело, не подчиняясь привычной логике, становилось устойчивее к раздражителям, которые в него внедряли, и с каждым разом здесь, в лаборатории, они были вынуждены усиливать свои испытания.       Его больше не сопровождали один-два сонных охранника. Наручники за спиной стали строго обязательным атрибутом, и каждый раз со всех сторон его окружали чётко построенные солдаты, как бы создающие своими телами живой заслон. С течением дней Минхо всё меньше ощущал жуткую усталость в теле и постепенно обнаружил, что может идти спокойным шагом, не волоча за собой ноги и не уговаривая спину держаться ровно.       Чудилось, что вирус, прекратив таиться и выедать его изнутри, выбрал просто врасти в это тело, становясь одним целым с каждым сокращением лёгких, с каждым кругом крови по организму, с каждым движением суставов и натяжением мышц. Будто раздумал его убивать и просто... поселился.       Тошнота перестала душить поминутно, как и пропали чёрные сгустки крови, выхаркиваемые вместе с кашлем. Минхо продолжал ощущать физическую слабость от нехватки еды и отсутствия нормального сна, но это были совершенно другие ощущения — отличное самочувствие по сравнению с выжирающим внутренности вирусом.       Минхо чувствовал странный трепет. Тяжёлый. Зловещий. Эти перемены предсказывали что-то невообразимое, он не мог их не ждать. Но нельзя было сказать, что они по-своему не пугали.       На фоне этих изменений в собственном теле клубилась надежда вокруг слов Джисона.       Минхо не стал строить никаких планов по поводу собственного освобождения, но уцепился за возможность вывезти отсюда свою семью. Именно об этом он и размышлял день и ночь. Хотя думать было нечего — решение было принято сразу же, как только Джисон обмолвился, что есть шанс и потенциально безопасное место.       Поселение. Минхо не знал, насколько там лучше, но был убеждён наверняка — здесь значительно опаснее и страшнее. Каким-то образом он ощущал, что атмосфера вокруг тяжелеет, и дело было не только в его внутреннем чутье. Он часто слышал, как солдаты, сопровождающие его, перешёптываются между собой. Не всегда мог разобрать слова, но их тон и мрачные лица наталкивали на недобрые догадки.       Пора выбираться. Лучше и важнее всего, если первыми это сделают Дженни с сыном и Хёнджин.       Когда Джисон появился в очередной раз, первым, что сказал Минхо было:       — Ты узнал, что к чему? Мне нужно, чтобы при первой возможности ты отправил с машиной разведчиков Хёнджина и мою семью.       Разделяться было опасно. Не для них, но для него и Джисона — да. Минхо хранил уверенность, что они вдвоём с другом не пропадут, справятся. Это значительно легче, чем если бы его семья была на базе, и ему бы пришлось думать о них и волноваться, отвлекаясь от собственной борьбы.       Но шансы на успех собственного побега с момента отъезда машины устремлялись с обрыва вниз.       Впрочем, Минхо верил в Чона. Надёжный приятель всегда был хорош в том, чтобы вызволять товарищей из плена.       Джисон хмурился, молча смазывая скрипучий замок в решётке маслом.       — Я думал отправить всех вас вместе. Будет сложно вытащить тебя после них. Поднимется переполох, и в худшем случае нас с тобой поставят к стене.       — Джисон, мне всё равно, что со мной будет. Чем дольше мы тянем с этим, тем сложнее и опаснее становится ситуация. Их нужно вывезти как можно скорее. Не хочу, чтобы что-то случилось, пока они здесь. Мы с тобой сумеем выбраться позже.       — Мы?       Джисон выглядел удивлённым, подняв глаза от своего занятия. Казалось, он волновался и пытался не подать виду, чем-то занимая руки.       — Ты хочешь остаться? Даже не думай, я тебя забираю.       Хан неуверенно улыбнулся, действительно ни разу до этого не допустив мысль о том, что ему тоже нужно выбираться отсюда. Это место было ненавистным, но с тех пор, как Минхо оказался здесь, он-то и занимал все его мысли, потому что собственное положение не казалось и близко таким плачевным, как у друга. Наверное, Минхо был прав... Неожиданно это воодушевило Хана.       По правде говоря, Минхо думал, что и его бы отправил при первой возможности, но так бы ни за что не вышло по двум причинам: Джисон не согласится, и без него Минхо не прожить здесь и пары дней, даже пары часов, наверное.       Он также знал, что и Хёнджин, вероятнее всего, откажется, но для него Минхо припас рычаг давления, за который даже не было стыдно. Он попросит Хёнджина присмотреть за его семьёй. Сошлётся на то, что не доверит это больше никому. И, дай бог, это повлияет на упрямого, принципиального Хвана, не сумевшего покинуть его даже под страхом собственной смерти. Несколько раз подряд.

***

      Несколько ночей назад быстрые шаги двух взрослых людей пытались быть тихими. Теперь только один человек старается ступать бесшумно — маленькие ножки рядом почти не издают ни звука, перебирая по крошащемуся бетонному полу.       «Пожалуйста, пригляди за ним». Дженни несколько раз порывалась обнять мальчика, глядя на Хёнджина, тихо остановившегося у их койки в спящей глубокой ночью казарме.       Он несколько раз взял на себя ответственность за маленькую жизнь. Самому тоже было страшно. Но больше всё-таки радостно.       — Привет, Джуни, — Джисон встречает их ещё до дверей в крыло с камерами, треплет мальчика по волосам и провожает дальше. Они с Хёнджином не разговаривают, но обмениваются короткими улыбками, и, наверное, Хан чувствует меньший груз вины.       Эта ночь, как минимум, наступила. Наверное, лучшая ночь для Минхо в этом проклятом году.       Замок камеры издаёт характерный железный скрежет, Джисон пропускает их внутрь, и Минхо наверняка слышит звуки, но, кажется, крепко спит, повёрнутый ко входу спиной.       Ему не удаётся нормально спать с тех пор, как он очутился здесь. К счастью, бывают редкие ночи покоя, сквозь которые его не тревожат кошмары и шум коридоров и соседних камер. В этот раз чуткий слух не распознаёт Хёнджина. Сон держит Минхо в своих руках, посторонние звуки кажутся фантазией.       У Хёнджина снова колотится сердце от бешеного волнения и предчувствия, собирающегося в горле комом. Они все изголодались по радостным встречам, по живым людям, по утерянным родным.       Джуни, напуганный мрачным помещением, прижимается к его ноге и тычется головой куда-то в бедро, и Хёнджин ободряюще обнимает его одной рукой, когда Минхо на койке ведёт плечом и шевелится, всё же разбуженный.       — Хён, — он тихо зовёт его, пока волнение разливается в теле волнами, а сердце собирается выпрыгнуть из груди, и Минхо оборачивается и приподнимается, сонно фокусируя взгляд.       Ровно стучащее, только что спавшее сердце с треском обрывается при виде двух силуэтов возле его постели.       Его взъерошенный вид и уязвимое выражение ранят нежностью. Хёнджин закусывает изнутри дрожащие губы и смотрит, как Минхо переводит подёрнутые туманом сна глаза ниже, и даже в полутьме становится видно, как они мгновенно наливаются мокрым блеском. Он поворачивается и поспешно садится, встрёпанный, бледный, задержав дыхание будто, и вдруг его лицо напрягается и искажается, даже, кажется, краснеет. Он сощуривает глаза и искривляет приоткрывшиеся, затрясшиеся губы. Его тело, подавшись вперёд, вздрагивает от сухого рыдания где-то в глубине груди.       Впервые в жизни Хёнджин видит, как Ли Минхо беззвучно, сжав на коленях побелевшие пальцы и уронив голову, вот так плачет.       Надежда вновь когда-то ещё встретить сына живым была мертва так давно. Он не смел даже просить привести его, когда узнал. Даже мечтать об этом не позволял себе. Пламенное желание увидеть мальчика Минхо удерживал в себе из последних сил, чтобы однажды не сорваться и не поставить его под угрозу. Было гораздо важнее сохранить ему жизнь и вытащить отсюда. И сейчас важно.       Хёнджин не прав, что подверг Джуна опасности, он не должен был этого делать, но всё, что Минхо чувствует, это разрывающее счастье и благодарность. Он запретил себе просить, но Хёнджин сделал это для него.       Отцовское сердце горячо колотится в груди, пока непрошенные слёзы омывают лицо, и Минхо ничего не может с этим поделать. Эти эмоции удержать в себе ему не под силу. Перед ним стоит и жмётся к Хёнджину его сын, его самая большая слабость и гордость.       Он спешно сползает с койки на холодный пол и протягивает руки к несмело потянувшемуся к нему Джуни. Прекрасно знает, как выглядит в глазах собственного сына. Чудовище. Монстр из-под кровати. Из всех самых страшных кошмаров, заставляющих детей плакать. Невозможно винить Джуна в скользнувшем по его личику испуге. И себя корить за гримасу боли и досады невозможно тоже.       Мальчик льнёт к Хёнджину, испугавшись нездорового вида отца, но с течением секунд его маленькое тело неуверенно расслабляется, отрывается от своего «защитника», и он отрывистым бегом преодолевает те два взрослых шага, что разделяют его с папой. Минхо издаёт ещё одно сдавленное рыдание, прижав ребёнка к себе, обхватившего его за шею руками, привлекает ладонью его голову к своему плечу, прячет лицо, склонившись вниз. Его широкие, похудевшие плечи вздрагивают, а Джуни жмётся к нему в ответ, по-детски бормочет что-то и ёрзает.       Вся тяжесть мира, клонившая Минхо к земле, падает с плеч и разбивается, когда сын его обнимает. Минхо не слышит собственные всхлипы, не чувствует своих слёз. Только родное тепло и знакомо мягкие, детские волосы, щекотно скользящие по его щеке. Джуни пахнет теплом и домашним запахом.       Минхо зажмуривает мокрые глаза, желая оттеснить этот момент не только в своей памяти, но и в сердце, в себе самом и во всём теле как клеймо. Вот теперь, с нежностью и трепетом прижимая к себе маленького сына, он правда верит в свою удачу. В свою собственную. Он выберется отсюда тоже. Ради семьи, ради Джуни и ради Хёнджина.       Хёнджин кусает дрожащую улыбку, быстро смахнув пальцами тёплые слёзы. Его тело дрожит, но от облегчения — будто пройден какой-то этап, прожит рубеж, забиравший их силы. И теперь, даже если отнимут их жизни, и он, и Минхо повстречали всех, кого должны были. Только главное встретить ещё раз друг друга в день смерти.       Минхо, с трудом оторвавшись от сына, гладит его по голове и не может насмотреться, а потом сквозь заливающие лицо слёзы смеётся, и Хёнджин тоже не может сдержать тихого смеха, когда Джун протягивает ладошку и прикасается к щеке и ресницам папы. У Минхо от челюсти к виску скользит тёмная вена под кожей, и белок левого глаза чернеет сеткой капилляров.       — Папа... Ты похож на Венома, — Джун с настороженностью, удивительно смешанной с восторгом разглядывает его, не смущаясь тянуться к самому лицу. — Круто!       Самый смелый мальчик в мире, весь в своего отца.       Минхо улыбается, когда маленькие пальцы скользят по его щекам. Такое сравнение даже приободряет его. Больше всего он боялся напугать и отвратить Джуна своим видом. Стать для ребёнка причиной ужасных снов. Но он и забыл, каким храбрым был его маленький сын. Каким сообразительным и любопытным.       Он поднимается с пола, подхватив сына на руки, пересаживается на койку и устраивает Джуна у себя на коленях, захваченный им полностью, оживший, прежний. Хёнджин счастлив, что у него, до этого измождённого, едва способного сидеть, хватает на это сил. Подойдя, он присаживается рядом, надеясь не помешать, но натыкается на мгновенно накрывшую ладонь прохладную руку. И глаза ещё раз предательски слезятся, когда Минхо так же счастливо, благодарно взглянув, притягивает его за плечи и обнимает вместе с ребёнком, доверчиво ткнувшимся Хёнджину в грудь.       Незаметный поцелуй в висок Хёнджин смущённо размазывает по чужим губам лбом и коротко жмётся лицом к щеке Минхо, влажной от высыхающей соли. Внутри плещется дрожащий как пламя свечи, радостный жар.       Минхо не может отказать себе в жестах, полных нежности. Хёнджин сделал гораздо больше, чем он сам для него когда-то. Он обнимает тех, кто ему дороже себя, и не может поверить, что катастрофа отобрала у него целый мир, но взамен подарила Хван Хёнджина и сохранила самое ценное из прошлой жизни.       Они выжимают всё возможное и самое лучшее из пары десятков минут, которые могут себе позволить. Хёнджин знает, что это не его время, поэтому всё равно не мешает, но ему безумно тепло оттого, как Минхо, даже глядя только на сына, слушая и отвечая на его детские рассказы, иногда сжимает его ладонь, доверчиво лежащую рядом и незаметно при случае цепляющуюся за его пальцы.       Хёнджин улыбается, когда Минхо наставляет Джуни слушаться маму и защищать её, а также обязательно хорошо питаться. Расспрашивает мальчика, хорошо ли он живёт и есть ли ему с кем поиграть, когда скучно.       — Хёнджин-хён играет со мной, — с готовностью делится Джун. — Почти каждый день. Ещё мама разрешает мне ходить с хёном в столовую и есть за большим столом с его другом.       Джуни рассказывает о своей жизни на базе по-детски наивно, но Минхо слушает с интересом, впитывает каждое слово и задаёт вопросы, искренне интересуясь. Улыбка появляется сама, а взгляд вновь встречается с Хёнджином, когда сын рассказывает, как тот подружился с ним. Для Минхо это значит так много.       Минхо так его любит.       Неумолимое время рисует в дверях камеры силуэт вернувшегося Джисона. Заторопившиеся сборы на выход, нежелание прощаться и ощущение усилия, с которым нехотя размыкаются объятия, пугают вдруг захныкавшего Джуни. Минхо снова жмурится, ещё раз крепко обняв его, и быстро шепчет на ухо успокаивающие обещания.       "Всё будет хорошо, обязательно встретимся снова. Скоро мы будем вместе".       Расставаться с сыном совсем не хочется. Он бы отдал всё на свете, чтобы ещё немного послушать о том, насколько здесь невкусная каша, и что почти все фломастеры, где-то добытые мамой, засохли и нечем рисовать, а мальчишка с соседней койки дразнит Джуни из-за выпавшего переднего зуба, но время подстёгивает тревогу и подгоняет, толкая в спину.       Маленькие ладошки хватаются за папу, Хёнджин, встревоженный плачем ребёнка и громким звуком, гладит маленькую спину и присоединяется к тихим уговорам. В конце концов, вмешавшийся Джисон забирает Джуна на руки и виртуозно перетягивает внимание выразительной болтовнёй.       Минхо смотрит им вслед. Он должен выполнить все свои обещания. Он должен, даже если для этого ему придётся собственными руками задушить каждого охранника на этой базе. За натянутой улыбкой, пока Джун через плечо Джисона смотрит на него, скрывается ужас от расставания с ним. Хёнджин видит эту маску насквозь и осторожно прикасается к чужой опущенной руке, скользнув в ладонь пальцами. И пока Хан, выходя наружу и убалтывая Джуна оживлённым «Ты так вырос! Ну-ка покажи, каким ты стал сильным. Ух ты, боец!», отворачивается вместе с ним, Хёнджин порывисто прижимается к Минхо с объятием, крадёт быстрое ощущение его обхвативших за плечи рук и смазывает о его губы тоскующий, переполненный чувством поцелуй.       Только три или четыре непростительно короткие секунды.       Минхо чувствует, как пустота накрывает его, и испытывает приступом желание схватить Хёнджина за руку, только бы тот не уходил, но он не может себе этого позволить. Время торопит их, не позволяя остаться наедине чуть дольше положенного. Но хочется верить, что шанс ещё будет.       Их пальцы скользят по кистям рук друг друга, переплетаясь, прежде чем они вновь расстанутся на долгие часы и дни.       — Я скоро вернусь, хён, — ставшее привычным обещание вместо прощания. От прощаний давно уже невыносимо тошно, их было слишком много. — Дождись меня. Джисон сказал...       Снаружи тот негромко зовёт, торопя, и Хёнджин нехотя отпускает руку Минхо и пятится к решётке.       — Потом поговорим об этом. Ты знаешь, да? Мы попробуем.       Бежать.       Джисон расплывчато обмолвился, но и это тоже зажгло ту искру, которая была необходима Хёнджину, чтобы жить. Он поверил. Пусть даже в призрачный, пока ещё маловероятный шанс. Ему было, ради кого верить, мечтать и хотеть выжить, в конце концов. И пока ещё было с кем.       Надежда делает сердце почти лёгким в это расставание. Хёнджин ободряюще улыбается Минхо, а тот улыбается ему до того момента, пока его лицо не исчезает в темноте, оставшись в пределах камеры.       Минхо остаётся один до глубокой ночи и больше не может найти для себя покой. У него не получается уснуть от смешавшихся эмоций. Тоска смешивается с родительским счастьем, а мысли от пугающих до полных надежды захлёстывают его волнами подобно бушующему океану.       До утра он бы сошёл с ума, но Джисон возвращается и остаётся с ним почти до рассвета. Они мало говорят, зато чужое присутствие успокаивает. Минхо много думает о том, чем заслужил таких людей рядом с собой. Семью, определённую не кровью.       Обговорив детали плана и сойдясь на том, что первыми базу покинут семья Минхо и Хёнджин, Джисон собирается на выход, дав обещание чётко выполнить просьбу друга. Минхо верит ему не потому, что больше ничего другого не остаётся.       — Джисон.       Хан улыбается, остановившись по ту сторону решётки, и вопросительно приподнимает подбородок.       — Береги себя, ладно? Хочу, чтобы мой лучший друг остался жив.       Джисон усмехается и кивает, легко подмигнув.       — Не обещаю, командир. Но постараюсь.

***

      — Чонин, ты... можешь отказаться, конечно, всё в порядке, – Хёнджин заламывает пальцы, отчаянно желая, чтобы всё-таки тот согласился. Даже не только, чтобы сработал его план, а потому что здесь становилось опасно для всех. По крайней мере, постепенно нарастало предчувствие, будто зреет взрывная волна, и Чонин от её эпицентра тоже находится не так уж далеко. Хёнджин к нему привязался как к настоящему другу — больно допустить мысль, что они расстанутся, хотя если на время, то всё в порядке. — Но мне нужна твоя помощь.       Чонин, закинув подушку на свою верхнюю койку, будто невзначай становится ближе и принимается складывать одеяло, бросив острый взгляд мол «говори». Хёнджин, покосившись на охранника у двери, подтыкает одеяло на своей постели. Со стороны они выглядят непримечательно — выполняют обыкновенную рутину по примитивной уборке.       — Есть путь наружу. В другое место, — Хёнджин шепчет, не поворачиваясь, но кожей чувствует, как Чонин напрягается. У того никогда особо не было повода бояться и мечтать сбежать отсюда, но он всегда верил рассказам друга и поддерживал его некогда несбыточный план. — Минхо-хён, он... Он хочет сначала отправить свою семью. И меня. Я отказался.       — Почему? — Чонин почти перебивает, наградив быстрым взглядом. Тянется наверх, кладёт на койку одеяло и принимается подпихивать его края под матрас.       Хёнджин беззвучно вздыхает, опустив глаза и почти яростно набивая пододеяльник. Он понимал, чем руководствуется Минхо в очередной раз, и всё же разозлился, не принимая его благие намерения. Он его никогда не бросит. Ни за что не отправится без него, как бы Минхо не обещал, что вскоре Джисон вызволит и его тоже, — они оба знали, что это ненадёжно, как и весь этот пока ещё не оформившийся план.       И при всей своей любви, при всём уважении, при всей покорности перед как правило мудрыми, расчётливыми решениями хёна, Хёнджин взбрыкнул в ответ даже на настойчивую просьбу уехать первым ради его семьи. Позаботиться о них, проследить за их безопасностью. Это Минхо мог доверить только ему, но Хёнджин, скрепя сердце, упрямо упёрся, не побоявшись разочаровать его.       Он от него не оторвётся.       И всё-таки теперь его мучает совесть и опасения. И на Чонина он не будет давить, но если бы Чонин согласился... Минхо может доверять Хёнджину, а тот — Чонину. И если что-то случится здесь, тот хотя бы точно не будет замешан, находясь уже далеко, в безопасном (они надеются на это) месте.       — Слушай, я просто... — идеально разровняв складки на покрывале, Хёнджин нервно прочёсывает пятернёй длинные волосы и выпрямляется, стаскивая с запястья резинку и завязывая на затылке небольшой растрёпанный пучок. — Я бы хотел переправить тебя с ними в это поселение. Я знаю, тебя здесь вроде бы никто не обижает, но капитан — двуличный человек, и, я боюсь, он следит за нами. Чонин, прости... Да, прости. Это всё не твои проблемы, верно.       — Эй, нет, — закончив заправлять кровать, тот ныряет под верхнюю койку и плюхается на место Хёнджина, посмотрев на него снизу вверх. — Говори. Если честно, тут полный отстой. Пока ты пропадаешь по ночам, я слышал, как в коридорах происходит что-то странное. В пересменку охраны атмосфера такая, как будто вот-вот грянет гражданская война.       Хёнджин облизывает нервно сохнущие губы и внимательно глядит на друга. Сердце колотится как перед важным экзаменом. В памяти всплывают цепкие взгляды солдат, постоянно обращённые к нему, куда бы он ни шёл, — значит, не паранойя.       Отмахнувшись от страха, он дёргает плечом и добавляет на одном дыхании:       — Я тобой дорожу и, помимо всего прочего, я хотел бы знать, что ты в безопасности и когда-нибудь встретишь своих родных и проживёшь большую жизнь. Спасибо, что ты был здесь с самого начала, Чонин-и, потому что без тебя я бы умер. Если ты согласишься... Давай встретимся снова и ещё когда-то позаботимся друг о друге?       Долго посмотрев, Чонин улыбается и придвигается к краю койки, спустив ноги. Хлопает по покрывалу рядом. А потом по спине Хёнджина, когда тот садится и разделяет с ним совсем не неловкие, приятные объятия.       Они согреваются друг о друга искренней дружбой, которая поддержала, когда они падали (Чонин, наверное, в меньшей степени, но и ему было нелегко в одиночестве, пока Хёнджин не возник и не свалился в обморок на пороге карантинной палаты).       Они сидят так пару мгновений, ещё не прощаясь, но чувствуя, что расставание всё-таки наступит. На время — хочется надеяться обоим.       Чонин соглашается.

***

      Смутной тревоге, всегда неожиданно собирающейся в желудке капля по капле, Джисон привык доверять. То, что называется интуицией и развитым чутьём, не раз спасало ему жизнь или помогало вовремя спустить курок в направлении важной цели.       Он доверяет этому чувству и сейчас, покинув перед рассветом камеру Минхо, но в широком коридоре по направлению к солдатским комнатам неожиданность бьёт из-за угла прямо под дых.       Перед глазами успевают мелькнуть только знакомые лица — не друзей, не врагов — сослуживцев, с которыми он с недавних пор в натянутых отношениях. Трое солдат из охраны.       Псы Чана.       Джисон отшатывается, но не от испуга — крепкий кулак молниеносно врезается в скулу, по ощущениям треснувшую от вложенной силы. В ушах вспыхивает пронзительный звон. Неожиданность срабатывает не в его пользу. Устояв на ногах и сгруппировавшись, он выбрасывает ответный удар, попадает — костяшки вспыхивают болью — но их трое, и через мгновение несдерживаемая агрессия обрушивается на него сплошным потоком, сбивая с ног. Дыхание вышибает из лёгких ударом в живот, в бок, чьё-то тяжёлое колено подбивает его и валит на пол. Адреналин закипает в крови, подгоняя его отбиваться, но это не честное сражение, где у него была бы хотя бы секунда форы, чтобы встать.       Из горла вываливается рваный хрип, руки прикрывают голову, а потом уязвимый живот, в который бьют и бьют грубые армейские ботинки. Рот наполняется горькой тёплой кровью, выплюнутой на равнодушный бетонный пол от очередного удара, вдавившего внутренности в позвоночник. Быстро заплывает наливающийся гематомой левый глаз.       Трое солдат избивают его как обезумевшие, сцепившиеся над добычей звери. Не удивительно, если кто-то из них получает от этого удовольствие. На то они и псы.       — Тебе привет от капитана, — шипит кто-то из них, с размаху пнув скорчившееся на полу тело в бок. Джисон хрипит под треск собственных рёбер. — Он тебя предупреждал не лезть, сука, а ты к зомбаку экскурсии водишь.       Плевок приземляется рядом с его лицом и мешается с брызгами крови, липко осев на щеке. Джисон чувствует, как где-то внутри собирается обречённая дрожь, но заставляет себя просто дышать, преодолевая давление в грудной клетке.       Кто-то из них вздёргивает его за грудки, и он видит в заплывшей дымке искажённое презрительной злостью лицо. Удар спиной о бетон вышибает дыхание, которое он по крупицам копил. Удары ногами прекращаются, оставив его избитое тело, бессмысленно прикрывающее руками живот. Из угла рта сочится кровь и щекочет шею — странно, что мозг фиксируется на этом чувстве.       Они, стоя над ним, ещё что-то говорят, но в ушах уже рябит перманентный шум, а та тревога, которая пыталась удержать его, несколько минут назад идущего по коридору, теперь ширится, растёт и заполняет каждый уголок опустошённого болью тела. Слишком плохо. Всё это слишком, слишком плохо для них всех.       Свинцово тяжёлые веки опускаются и погружают его во тьму.       Рабочим планом побега, который должен быть исполнен со дня на день, он не успел поделиться подробно хотя бы с Хёнджином. Их будут ждать подготовленные и осведомлённые друзья, рискуя собственным положением и жизнями, а никто не придёт, потому что он попался и бессмысленно остался здесь, размазанный среди многочисленных коридоров проклятых пыточных.       Чёрт, он ведь был осторожен. Ему казалось, что он смог сделать всё наилучшим образом.       "Простите меня".       Сквозь разбитые губы, его, почти потерявшего сознание, вырывается сухой, судорожный всхлип сожаления. У него почти получилось. Он знал, что так будет, — Чан не прощает неповиновение — но верил, что хотя бы успеет сделать всё, что должен.       Тупая ненависть от чувства несправедливости разливается отчаянным холодом внутри и вокруг. Если бы у него был ещё хотя бы один шанс... Ему следовало не ждать так долго, а просто выкрасть винтовку и перестрелять здесь всех. Это он умел делать отменно — лучше шпионажа и разведки, которые подкачали.       "Прости, Минхо".       Боль растворяет сознание, отключающееся от её плещущих атак. Опустевший коридор омывает морозный сквозняк.