Limbo

      Стремительные шаги эхом отскакивают от серых стен коридоров, дробью заполняя гулкое пространство. Следует быть незаметнее и тише (как всегда), но Хёнджин слишком взволнован и напуган — сердце в груди стучит так же дробно, подталкивая к горлу нервную тошноту.       После обеда, когда он вышел из столовой, от группы охранников у входа отделился один и, будто нечаянно задев его плечом, удержал за локоть. Едва не столкнувшись с ним лицом к лицу, Хёнджин узнал Чона. Что-то холодное мгновенно прошило сжавшийся желудок.       — Завтра на рассвете. Не опоздайте.       Солдат быстро оглянулся и отпустил его, адресовав острый взгляд. Хёнджин сделал пару шагов с ним вровень, будто тот просто сопровождал идущих в казармы — чуть поодаль из дверей столовой выходили задержавшиеся. Всё это показалось странным, как будто из плана, о котором Хёнджин знал, выпал какой-то фрагмент. Элемент, вставший на место, когда Чон, не глядя на него, кратко проговорил:       — Хан Джисон в больничном крыле. Ему сильно досталось.       Сердце оборвалось, ухнув вниз. Хёнджину почудилось, что от места, где оно находилось, по телу полился лёд, парализуя его. Распахнувшиеся глаза из последних сил смотрели прямо перед собой, слух напряжённо старался уловить каждое слово.       — Вечером в палате будет пусто.       Он смог только кивнуть. Ценная информация впечаталась в мозг с размаху, Чон отделился от идущих и отошёл, а Хёнджин, не сбавляя шага, неловко врезался плечом в дверной косяк казармы. Глухо извинился перед мужчиной, которому помешал пройти, и слепо прошагал к своей койке.       Тогда показалось, что их план, эта единственная нить надежды перетёрлась вмиг и повисла на тонком волоске. Огромная длинная комната сжалась и сдавила со всех сторон, из неё одним глотком выжали весь воздух. Несколько часов Хёнджин провёл в смятении и страхе, бессмысленно гадая, что случилось и как теперь им справиться с этим.       Но Джисон был жив. Это единственное, за что прочно уцепилось воспалённое сознание.       Это единственное, что его подгоняет, когда он почти бежит по опустевшему коридору — туда, где однажды бывал, вслепую ища Минхо. Больничное крыло — просто несколько маленьких палат, присоединённых к карантинной зоне.       Действительно пусто. Дверь приоткрыта, будто только что кто-то вышел, и сердце всё колотится и колотится в горле, но Хёнджин всё равно проскальзывает внутрь, почувствовав характерный запах лекарств и услышав монотонные сигналы аппаратов в углу.       Спазм пережимает гортань от вида Джисона на больничной койке. Наверное, всё-таки Хёнджину доводилось видать и нечто серьёзнее, но его избитое лицо, рассечённая бровь, гематома, расплывшаяся вокруг глаза, — разбивают его.       Лицо их единственной надежды.       Джисон не спит, к облегчению шевельнувшись и с трудом повернув голову. Его взгляд в полутьме вспыхивает целой смесью эмоций, и Хёнджин торопится подойти, чтобы он не пытался повернуться к нему и сесть.       Чужие горячие пальцы мгновенно хватают за руку. Хана лихорадит, смуглый лоб поблёскивает от болезненной испарины, лицо искажается на мгновение, когда он пытается приподняться, чтобы лечь удобнее, — похоже, ему больно, но, бегло оглядевшись вокруг, Хёнджин теряет часть пожирающего его страха. Вряд ли это смертельно.       Остаётся только уверенность, чьих рук это дело.       — Что случилось?       Джисон прищуривает глаза и стискивает зубы, мотнув головой. Всё-таки приподнимается, схватившись до боли за руку Хёнджина. С его груди соскальзывает больничное одеяло, и там, под тонкой тканью стандартной пижамы, тот замечает туго наложенный бинт.       — Не важно, слушай... На рассвете у боковых ворот будет стоять машина. Выйдите через тот вход, который ты проходишь, когда навещаешь Минхо, — Джисон сухо кашляет и зажмуривается, потерев ладонью грудь. — Не опоздайте, вас не будут ждать. Пусть Дженни оденется потеплее и Джуна тоже оденет, иногда дорога затягивается. В лучшем случае всё обернётся за сутки. Не делай ничего лишнего, Хёнджин. Просто ждите рассвета, — он сжимает Хёнджина за руку, заставив посмотреть себе в глаза. — Я думаю, Чан ещё не знает. Иначе ты бы меня не увидел. Но он о чём-то догадывается, ваша задача — опередить момент, когда...       Рука Хёнджина напрягается в его хватке. Его взгляд тоже лихорадочно блестит, напряжённо мечется.       — Хёнджин. Уезжай.       — Нет.       — Уезжай. Он тебя не пожалеет. Он всех нас убьёт. Останься хотя бы ты.       Сжав губы в тонкую линию, Хёнджин вырывает руку из настойчивой хватки, пытающейся быть убедительной.       Чужой страх горечью оседает на языке. Он ещё не видел, чтобы Хан Джисон так сдерживаемо, но так очевидно боялся чего-то. Тот Джисон, который рисковал жизнью, чтобы оказать им помощь, и ни разу не выразил никаких опасений, оставаясь с ними, видимо, один на один.       В груди что-то мелко дрожит, но не его голос и не его решимость, когда Хёнджин рвано выдыхает сквозь напряжение:       — Я останусь с Минхо. И уйду вместе с Минхо. И ты пойдёшь с нами. Я думал, ты солдат. Ты боец. Минхо рассказывал, какой ты крутой снайпер. Если придётся увидеть тебя в деле... Я хочу насладиться этим зрелищем, а потом — свободой. Слышишь?       В тусклом вечернем освещении палаты глаза Джисона блестят несколько мгновений, на лице отражается судорога эмоций — целая смесь из мимолётного стыда, сожаления, надежды и болезненно тёплой ностальгии.       Хёнджин — больной, слабый мальчик, каким он увидел его впервые на койке в карантине, говорит теперь как мужчина, на плечи которого не по его воле легли их судьбы, но он готов понести их и думает, что готов вытащить их из огня. Видно, чей он ученик. Его учитель проглядывает сквозь эти решительно нахмуренные брови и запрятанные глубоко личные эмоции, как будто находится третьим в этой комнате.       Джисон проглатывает сухой ком в горле и на секунду прикрывает глаза.       — Иди и не попадись Чану. Возьми ключ от камеры у меня в вещах — там, в углу шкаф, видишь? Я постараюсь... Я буду в порядке. Отправь Дженни и Джуна, а потом мы что-то придумаем, — после короткой, задумчивой паузы его голос вздрагивает. — Хёнджин.       Не теряя времени и уже звякнув связкой ключей из шкафа, тот оборачивается и возвращается к койке, вопросительно глядя. Джисон кивает сам себе и улыбается сухими, с запёкшейся в уголке кровью губами.       — Я рад, что выживают такие люди, как ты и Минхо. Так и должно оставаться.       Хёнджин порывисто касается лежащей поверх одеяла руки, его глаза лихорадочно вспыхивают.       — И ты, хён. Ты тоже.       В опустевшей через минуту палате Джисон закрывает глаза и болезненно дремлет. Придётся поправиться за часы, вместо дней, но ему не впервой выбираться полуживым из окопов и идти в бой.

***

      Было что-то странное в тишине вокруг. Ночь казалась слишком спокойной. Словно ничто сокрушительное не собиралось обрушиться сверху за то, что семья Минхо навестила его. Будто Чан закрыл на это глаза, позволил всему случиться и даже не собирался ничего предпринимать по этому поводу. Воздух застыл как в штиль перед страшным штормом, способным разбить волнами огромные судна.       Безмятежность времени не дарила покой. Мнимое спокойствие давило на Минхо, заставляло сердце в груди заходиться от приступов тревоги. Что-то должно было произойти, а может даже уже произошло. Уверенность в этом придавливала его к койке валуном, лишая сна.       Наверное, поэтому, когда теперь он замечает гостя на пороге камеры, все эти чувства находят своё подтверждение. Глаза в полумраке с лёгкостью различают, что чужой силуэт высок и не принадлежит ни Хёнджину, ни Джисону. Это заставляет Минхо сразу же встать с койки, и, когда тусклый свет полной луны скользит по лицу старого знакомого, облегчения не наступает. Наоборот, чужой приход вдруг вселяет отчётливый страх.       Чон почти не смотрит на него, опустив голову, чтобы чёрные густые волосы прикрывали часть его лица.       — Как вы тут, командир? Мне надо было навестить вас раньше, простите.       — Ничего... — Минхо заторможено отвечает, пытаясь поймать ускользающий взгляд. — Это слишком опасно.       Чужие руки протягивают ему пластиковый контейнер, набитый едой, и бутылку воды. Минхо в ответ тянет ладонь, чтобы принять жизненно необходимое для себя, но осознание вдруг болезненно пронзает его разум, и он отшатывается.       Всегда только один человек приносил ему еду и воду, даже когда это было не его инициативой. И что-то в том, что сегодня это не он, а кто-то другой, пугающе ранит. Сегодня его смена...       — Где Джисон?       Отсвет вины в чужом пойманном взгляде приводит в ужас, хотя Минхо мгновенно понимает — Чон никак не причастен. Но то, как он мнётся, заставляет сердце ухнуть вниз, предположив худшее.       — Он в больничном крыле. Ему досталось от псов капитана.       Словно что-то живое, в груди закручиваются чёрным дымом сначала страх и шок, а потом нарастающие злость и ненависть. Что-то тёмное, густое, инородное, но при этом знакомое как часть личности, сдерживаемая условными рамками. Минхо знает, что это он сам, но кажется, будто часть эмоций ему не принадлежит.       Чон отступает ближе к двери камеры, когда Минхо смотрит на него многотонно потяжелевшим, нечитаемым взглядом, и заводит разговор о побеге. Минхо не слышит. Только выхватывает обрывком, что на рассвете его и его семью будет ждать машина.       — Я придумал, как вывести вас, когда сегодня ночью вы отправитесь в лабораторию, командир. Я всё узнал. Вам обязательно нужно бежать как можно быстрее. Вы понимаете, пахнет жареным...       — Забери Хёнджина. Бери мою семью и его, даже если он будет брыкаться и рваться обратно. Я никуда не уйду без Джисона.       — Но это может быть ваш единственный шанс!       Бесцветная, давящая уверенность в чужом голосе поражают солдата. Минхо выглядит так, словно это какая-то крайняя степень его известной принципиальной жёсткости.       — Ты слышал, что я сказал. Я уйду вместе с Джисоном. Даже если мне придётся в дорогу забрать его труп. Он не бросил меня, и я его не оставлю.       Правда о Минхо, известная Чону, в этот момент обретает горький вкус: если командир Ли сказал, что будет так, то переубедить его невозможно. Всё, что солдат может, это лишь неодобрительно поджать губы, но смиренно кивнуть головой. В конечном итоге, стоит признать, что именно это качество Минхо однажды спасло ему жизнь и именно оно позволяло избежать им многих проблем на боевых заданиях. Минхо всегда знал, на какой риск шёл и что ему делать.       — Позаботься о моей семье.       Просьба звучит, как кажется Чону, надломлено, больше похожа на мольбу, и стоит сказать, что в ней нет никакой нужды. Он, конечно, сделает всё возможное для безопасности близких людей своего командира. Но Минхо просит об этом, желая получить подтверждение — он доверяет правильному человеку. Простому рядовому солдату, но служащему верой и правдой. Если бы не вирус, не катастрофа, этот парень со временем добился бы больших высот, чем Чан.       — Конечно, командир. Это даже не обсуждается.       Натянутая улыбка заканчивает их разговор. Чон уходит, а Минхо остаётся в напряжённом ожидании. Оно натягивается как струна и грозится вот-вот лопнуть с оглушающим хлопком.       Его ждёт лаборатория этой ночью, и от мыслей о ней желудок нервно сжимается, но и наполняется странным предвкушением. Подобно механизму часов в бомбе в голове щёлкает и закипает ярость. Мысли роятся, наскакивая одна на другую.       Его друг поплатился за собственную доброту и верность, и Минхо выворачивает от сожаления и чувства вины. Но ещё сильнее — от чёрной несправедливости, ненависти. Чан. Будь проклят Чан. Все они оказались в этом дерьме только благодаря ему. Он единственный, кто заслуживает испытать весь ужас такой жизни, полной боли и постоянного страха.       Чудится, что сегодня ночью новость о близком друге крошит терпение Минхо, и что-то прорывается в его груди и разливает по телу горячую, кристально чистую ярость. Минхо не замечает, как дрожит, сжимая челюсть до боли в зубах. В висках стучит отчётливо — этому должен прийти конец.

***

      Голова забита жужжащим роем мыслей, которые Хёнджин пытается успокоить и тщетно вытянуть в стройный ряд. Глубоко в кармане штанов спрятан ключ от камеры Минхо. Теперь это полностью зависит от него. От этого безумно страшно, но и... спокойно. Они с Минхо вдвоём против всего мира — рутина, по которой он скучал.       Теперь только бы самому не оступиться, не ухватиться за неверный камень, который оторвётся от скалы, пока он карабкается вверх. Или наружу из ямы.       Коридоры мелькают пролётами, нагнетая напряжение, когда он торопится уйти из больничного крыла, — в прошлый раз он не смог пройти мимо кабинета капитана, расположенного по пути в почти непримечательном тупике. Но сейчас его никто не сопровождает и не ведёт силком, и вокруг очень тихо. База спит, никто его не увидит.       Никто не услышит, если прямо сейчас, прямо здесь его застанут врасплох.       Тихий скрип в отдалении оглушает.       Хёнджину кажется, что его поставили к стене на расстрел и упёрли дуло прямо в лоб, когда, минуя тупик, уходящий вправо, он замечает открывшуюся дверь и силуэт около неё, выжидающе замерший и взглянувший на него.       Он сначала это чувствует, и только потом видит, затормозив, как кролик в свете фар или под хищным вниманием змеи.       Глупо.       Надо было стремительно уходить, бежать. Но инстинкт самосохранения мгновенно подсказал, что — бессмысленно. Эту игру нужно продолжать до последнего, теперь уже партия смертельно опасна для каждого, в неё втянуты все: Джисон, Дженни, ни в чём не повинный ребёнок.       Кислород задыхается в сжавшихся в ком лёгких. Капитан Бан молча стоит, нечитаемо глядя с расстояния в десять шагов, и делает только один жест — приглашающе открывает дверь шире.       Хёнджин парализован прямым зрительным контактом, но зато от этого яда немеет и лицо, не выдавая эмоций.       "Иди".       Он усилием воли заставляет ноги одна за другой отлепиться от места, где он стоит, и сделать шаг навстречу.       Безмолвное приглашение не предполагает отказа.       Если сегодня он доберётся живым до казармы, главное — сберечь ключ.       Кровь наполняется колючим адреналином с каждым шагом. Чем ближе, тем отчётливее видно, как спокойно и в то же время с чем-то глубоко затаённым его изучают тёмные глаза. Всё происходит молча. Хёнджин не может выдавить бессмысленное приветствие — язык не ворочается во рту — а капитан даже не утруждает себя этим. Пропускает вперёд, входит следом и плотно закрывает дверь кабинета.       Хёнджин старается проигнорировать лязг металла захлопнувшейся клетки, наполнивший уши. На самом деле, ночь подавляюще тиха.       Он бы хотел до самого конца чего бы то ни было выдержать лицо, как учил его Минхо. Не специально учил — служил примером, с достоинством терпя унижение и страдания. Но, оказавшись с этим человеком один на один в замкнутом пространстве, Хёнджин чувствует, как трещит по швам вся призванная смелость, хотя они ещё не заговорили. Чужая аура, мимолётно прикоснувшись, безжалостно продавливает. Он с самого начала ощущал её, но тогда ещё был слеп и верил в строгую справедливость и авторитет. Ещё не видел воочию злой подлости и жестокости.       Теперь, когда Минхо на его глазах таял и ломался неделями, когда его жена и сын, оплакав его смерть, со слезами нашли ей опровержение, когда он видел, что стало с Хан Джисоном за его милосердие, в нём поднялась раскалённая ненависть, вздрагивающая сполохами ярости. Её держит в узде только страх.       И лишь страх заставляет Хёнджина импульсивно шарахнуться в сторону, как только Чан протягивает руку к его лицу, чтобы коснуться выбившейся из резинки на затылке пряди волос. Жест невозможно проконтролировать, напряжение лопается натянутой нитью, он отбивает своей рукой чужую руку, напугано отмахнувшись, и через мгновение его вбивает спиной в массивную дверь позади молниеносной ответной хваткой.       Сухие горячие пальцы больно сгребают напряжённое запястье, другая рука, сжав до треска рубашку под горлом, давит на грудь, распяв по деревянной поверхности, затруднив вдох. На секунду перед глазами плывут пятна от удара затылком, в обоняние врезается запах дыма, пороха и какой-то горькой специи. Заметавшиеся зрачки влипают будто муха в мёд в пробравший до костей взгляд.       — Что-то случилось, Хёнджин? — хочется позорно заскулить щенком от ужаса, это чувство борется внутри с ненавистью. — В прошлую нашу встречу и в первую ты смотрел совсем по-другому.       Ненависть разрастается и топит в себе воспоминание, в котором он усомнился в словах Минхо, что капитан опасен и жесток. За это Хёнджин бы теперь убил самого себя, но вместо этого он пытается упрямо промолчать, стиснув зубы и только глядя распахнутыми глазами, над которыми зло хмурятся напряжённые брови. Сдавившие его руки, слишком близко прижавшееся, мощное тело, ошеломляющее силой, — всё мешает сделать глубокий вдох, чтобы разогнать хотя бы долю смятения.       В этом и подлый трюк — подавить его ещё в самом начале. Теперь он понимает. Чану нравится начинать разрушение изнутри.       Он так близко, что Хёнджин чувствует призрак дыхания, скользнувший по щеке, и отворачивает голову, весь напряжённо вытянувшийся и застывший, едва дыша. То, что проступает из-под чужой упавшей маски, обугливает ему внутренности. Он отчётливо ощущает вдруг, что Чан загнал его в эту ловушку, чувствуя себя абсолютным хозяином положения. Загнал, чтобы просто развлечь себя, не сомневаясь в том, что его кукольный театр на днях сыграет последнюю пьесу, а после переломанные марионетки будут выброшены за ворота в снег.       Хёнджин выдыхает носом раздирающий его ужас и ещё раз шумно выдыхает через рот, когда попытка дёрнуться оборачивается ничем. Перед глазами мелькает острый оскал.       — Теперь я вижу. Минхо воспитал очередного неблагодарного щенка. Почему ты так смотришь? Разве ты не должен сказать мне спасибо за помощь? Я был к тебе добр всё это время, Хёнджин. Я закрывал глаза на ваши трогательные ночные свидания, потому что было любопытно смотреть, как это помогает Минхо переносить боль и глупо надеяться. Даже Хан Джисону досталось не так уж сильно, хотя я предупреждал его, и он заслужил казнь за измену. Ты думаешь, я монстр?       "Да".       "ДА".       Хёнджин не отвечает, но протянувшаяся пауза говорит за него.       — Ну что ж, ты прав, — рот Чана кривится на сторону в безумном смешке. У Хёнджина в желудке трескается и протыкает тело лёд. — Это было весело. Ты знаешь, тут совсем нечем себя развлечь. А Минхо всегда так много о себе мнил, теперь получил ровно столько, сколько заслуживает. Все остальные... Вы просто подвернулись под руку. Имей в виду, что это ты потащил за собой его семью, которую я не трогал. Я спас их. Им было хорошо без Минхо.       Хёнджин, умоляющий себя всё это время молчать, чувствует, как трещит переполненная плотина. Его крошит в бетонные осколки и пыль от извращённой несправедливости, от горящего презрения — даже страх пятится куда-то в тень возмущённого сознания.       — Они скорбели о живом человеке! — он хрипит, снова дёрнувшись и снова столкнувшись лопатками с жёсткой поверхностью двери. — Минхо думал, что его сына разорвали мертвецы! Он умирал с этой мыслью, он мог бы так и не узнать правду. Вы запугали Джисона, хотя он далеко не трус! За что нам быть благодарными?! За эти страшные пытки, которые Минхо переносит там? За нечеловеческие условия, голод, холод и боль, которую он терпит?       Хёнджин чувствует, как в его сощуренных глазах вскипают злые слёзы, не имеющие ничего общего со слабостью. От них зрение плывёт, но он не позволяет им пролиться. Ему страшно, но он уже не дрожит — упирается в чужие каменные плечи и сжимает зубы от усилий, прикладываемых, чтобы освободиться.       — Надеюсь, вы умрёте и сгниёте как можно скорее! И никто никогда не вспомнит капитана Бана. Потому что это то, чего заслужили вы, а не Минхо.       Чан смеётся искренне и легко, даже снисходительно, но в этом смехе нарастает агрессивная тяжесть, с которой он отрывает Хёнджина от двери и встряхивает. Так сильно, что у того всё смазывается перед глазами, а голова, безвольно мотнувшись, больно бьётся о дверной косяк. Потеряв на секунду себя в пространстве, он спотыкается, зажмуривается и впечатывается щекой в холодную стену. Чан грубо вжимает его, рывком развернув, будто хочет разбить его, раскрошить — виски прошивает до глухого стона. Звук встаёт поперёк горла, схваченного жёсткой рукой.       Тело распластывает по шершавой безликой поверхности, плечи вжимаются в стену, грудь тоже. Сзади будто придавливает каменной плитой, или дикий зверь, тяжело дышащий от долгой погони, дробит огромной когтистой лапой тонкие рёбра. Хёнджин, ошеломлённо и с трудом вдохнув, пытается уцепиться за схватившую за горло руку и зажмуривает глаза, бессмысленно трепыхаясь, стараясь расцарапать её ногтями.              Всё, чему учил его Минхо, сейчас бесполезно. Он был подготовлен к дракам с мертвецами — не с живыми людьми. Не с человеком, выбирающим убийство для развлечения.       — Ты так к нему привязан, это поразительно, — всё тело идёт ледяными мурашками отвращения от горячего низкого шёпота, влившегося прямо в ухо. Чан его не душит, но не даёт как следует дышать, и Хёнджин хочет разрыдаться от ужасающего бессилия, от ощущения прижавшего его тела — чудовищно сильного, непоколебимого. Но ненависть сушит слёзы и обжигает страх. — Как много времени вы провели вместе... Он тебя трахал, да?       Хёнджин пыхтит, дёрнувшись, и зло косится воспалёнными глазами. Ногти бессмысленно оцарапывают стену, вцепляются в чужой локоть поверх чёрной формы, давят. Он хотел бы раздирать ими чужое лицо и смотреть, как по нему течёт кровь, пока там совсем не останется кожи.       — О... — Чан на выдохе тянет, будто только что удовлетворился разгадкой, которую долго искал. Самодовольная насмешка в его голосе травит кипящую в жилах кровь. — Никогда не думал, что Минхо способен оценить такую красоту. Видимо, апокалипсис и отсутствие жены под боком открыли ему глаза. Не бойся, Хёнджин-и. Давай отбросим все формальности, можешь звать меня просто Крис. Может быть, я тебя не убью. Когда ты останешься тут один, твоя ненависть станет особенно весёлой. Я покажу тебе что-то, о чём Минхо не имеет понятия.       Чужой запах забивает ноздри, от страха и ярости тошнит, Хёнджин тщетно вырывается, издавая отчаянные звуки от прикладываемых усилий, чувствует, как поверхность стены раздирает ему щёку и намокает от его крови. Взгляд лихорадочно шарит по кабинету, натыкается на шкаф с книгами, кушетку в углу, край стола, карту на стене и...       Дыхание спирает не от сжимающих горло пальцев.       Они висят там как трофей. Как голова убитого на охоте животного. Скрещенные лезвия тускло блестят в блеклом свете, их невозможно спутать ни с какими другими. Хёнджин их тоже держал в руках несколько раз, но Минхо — гораздо чаще. Они повсюду его сопровождали. Они защищали его не только как оружие, но и как талисман. Минхо о них заботился, чистил, протирал и затачивал, всегда сидя на крыльце дома или в гостиной, сосредоточенно склонившись над сверкающей остротой. Хёнджин когда-то хотел нарисовать его с ними, потому что они были его неотделимым атрибутом.       Минхо стоял над ним в начале лета, держа их в руках, когда спас ему жизнь, и поднял их с пола, когда поднялся сам, не позволив украсить ими свою могилу.       Его катаны.       Его катаны висят на стене, будто Чан повесил их туда, заранее празднуя победу.       Вскипевшая ярость взрывается фонтанами лавы, Хёнджин упирается и рычит, отчаянно сорвавшись, вырывается, применяя все силы, и шипит, выплюнув слова как пузырящийся яд — разъел бы он всё вокруг до чернеющих дымящихся пятен.       — Лучше покажи мне, как ты мучительно сдохнешь к чёртовой матери!       Он не может ни опомниться, ни зафиксировать происходящее кадрами, следующими друг за другом. Скорее всего, это Чан первым нападает на него, как огромный зверь, собирающийся разорвать на части, но Хёнджину кажется, что это сначала он, извернувшись, вцепляется всё-таки рукой в чужое самодовольное лицо.       Пальцы вдавливаются в кожу над бровью и у виска, большой — у носа. Он давит, дерёт ногтями и с ликованием чувствует засочившуюся липкую кровь и слышит не менее яростное рычание от боли. Жаль, что недолго. Ноги на секунду отрываются от пола от силы удара, швырнувшего его обратно в запертую дверь, он бьётся спиной и затылком, из него вышибает дыхание, а потом тело, отброшенное разъярёнными руками, мешком оседает на пол.       Голова гудит от боли, кабинет перед глазами и чёрный силуэт кружатся. В висках шумит кровь, в ушах стоит писк и собственный сдавленный стон, с которым он переваливается на четвереньки. Его под локоть вздёргивает жёсткая рука, выдавившая мгновенно синеющие следы от пальцев под рубашкой.       Когда Хёнджин с трудом фокусирует взгляд, его затапливает мимолётное ликование, густо смешанное с обречённым кошмаром. Собственная кровь из прокушенного при падении языка наполняет рот горечью, зато сладко, очень сладко видеть чужое лицо окровавленным тоже. Жаль, что не попал в глаз.       Разъярённый оскал делает Чана похожим на дикого пса или волка. Его ноздри раздуваются от гнева, глаза будто горят, как у хищника, припавшего к земле для прыжка. Хёнджин чувствует, как трясётся собственное тело.       — У тебя будет специальное место в первом ряду, когда Минхо будет умирать. Я прослежу, чтобы ты смотрел, — Чан хватает его ладонью за лицо, сдавив щёки и притянув к себе. Растрёпанные волосы липнут к испачканным в крови пальцам, ко взмокшему лбу. Хёнджину чудится, что вместо чужого взгляда по его ресницам, глазам, губам скользит нож. Чан грубо отталкивает от себя его голову, резкий выдох покидает лёгкие, презрительный голос толкает к двери вместо рук. — Иди, сделай его последний день незабываемым, если он найдёт для тебя время между пытками. Пошёл отсюда вон!       Он едва не валится на колени, когда распахнувшаяся дверь выплёвывает его и захлопывается за спиной. Спотыкается, приваливается на секунду к стене и почти сразу, держась за неё, кое-как переставляя ноги, устремляется прочь. Ладонь тыльной стороной бездумно стирает кровь из угла рта, тело дрожит от смеси бешеного адреналина, страха и пока ещё не осознанной вполне катастрофы, но Хёнджин по пути нашаривает карман штанов и сжимает сквозь ткань нагревшийся металл.       Ключ остался с ним.       Маски окончательно сорваны, не осталось никаких сомнений — ни в чём.       Джисон был прав. Он их убьёт. Теперь столкновение только в лоб, больше не будет ни полумер, ни пощады.       Яростно дрожит в сознании образ повешенных на стену катан.       Им ничего не осталось, кроме как умереть, но в таком случае палач отправится вместе с ними.       ...сутки.

***

      Перед рассветом всегда темнее всего. Даже тусклые лампы под потолком коридоров плохо рассеивают мрак, когда Минхо ведут в наручниках в лабораторию. Кровь всё кипит, разливаясь гневом по венам, но ему удаётся сдерживать себя — неизвестно, что ждёт впереди. Надо успокоиться, надо хотя бы попытаться отбросить чувства на задний план, как он всегда умел.       Но предчувствие какого-то решающего события не покидает его и становится только сильнее, когда, зайдя в светлый кабинет, он не замечает в нём никаких перемен.       В действиях доктора Пака и его помощника тоже ничего нового. Его сажают на кушетку, доктор просматривает свои бумаги, а ассистент выполняет поручения. Его молодое, смутно знакомое лицо... Минхо силится вспомнить, где мог его видеть. В прошлый раз старику ассистировал другой, очень неприятный тип.       Вот, когда происходит то, что ему чудилось. Кадр за кадром, незначительный жест за жестом. Даже если не намеренный, но шанс, за который он хватается молниеносно, как кобра, сделавшая смертельный бросок, — теперь уже не до инстинкта самосохранения, не до холодного разума. Он окончательно загнан в угол, а значит крайне опасен.       Затянувшиеся на его руках ремни вдруг слишком легки. Бросив на них взгляд, Минхо сразу понимает — они пристёгнуты исключительно для вида. Молодой ассистент, нервно забегав глазами, остро смотрит на него украдкой, и молчаливая поддержка заставляет Минхо подобраться. Никакого знака, никакого жеста. Всего один взгляд, но этого достаточно, чтобы он понял — нужно действовать прямо сейчас. Такие шансы не упускают.       Доктор Пак, пренебрегая осмотром, вдруг разрушает относительную тишину лаборатории своим голосом, и его слова мгновенно возвращают Минхо в состояние закипающего гнева, в котором он находился всего час назад.       — Перед тем, как прийти к тебе, я был у Хан Джисона. Ты ведь знаешь его, верно? Конечно. Он же твой лучший друг.       Старик, небрежно кинув папку на стол, откладывает чтение отчётов. Его хищные глаза даже сквозь толстые линзы очков и опущенные от морщин веки смотрят на Минхо пристально, будто в самую душу, умело выискивая болевые точки. Минхо старается удержать себя, но дрогнувшие в напряжении желваки вызывают усмешку на чужом лице.       — Не знаю, выживет ли он. Может, останется инвалидом. Я всё думаю, ради чего он это делал? Хотел подарить монстру какую-то надежду? А, Минхо? Как думаешь, оно того стоило? Ты привёл своего друга к могиле и тянешь туда же остальных. Хёнджина, например. Славный мальчишка. Я осматривал его, как только он прибыл. Он всё время такой напуганный, но такой смелый внутри. До глупого смелый. И слишком наивный, чистый для такого как ты.       Злость разливается по венам кипящей густой массой. Минхо кажется, он чувствует её движение внутри своего тела. Руки сжимаются в кулаки, и толстые ремни на предплечьях незаметно ослабевают больше. Сейчас он мог бы уничтожить здесь всё и всех. Он может. Одно движение, и он оторвёт голову этому старику, а потом и всем, кто встретится на его пути. И только лишь Чана он будет мучить долго, терпеливо и самым отвратительным способом.       Внутри него что-то оживает, будто шепчет и призывает к действиям. Тело охватывает мелкая дрожь возбуждения. Если бы он мог сейчас подумать и напрячь память, ему бы не удалось вспомнить, когда в последний раз его глаза застилала пелена подобной ненависти и ярости.       Дыхание сбивается, и доктор замечает, как чернеет взгляд Минхо, вены вздуваются на шее, а губы искривляются в оскале. С каждым новым словом перед ним словно исчезает тот человек с гордой осанкой, безразличным, упрямым лицом и холодным взглядом.       Он приложил столько усилий, чтобы найти тот самый раздражитель, тот самый рычаг управления, он перепробовал так много физических пыток, а всё оказалось так просто! Не физические воздействия вытаскивали наружу зверя, живущего внутри Минхо, а лишь немного психологического давления. Лишь горстка хорошо подобранных слов.       Воодушевлённый таким успехом, уверенный в себе, Пак добавляет:       — А твой сын. Тебе не жаль его? Каким он запомнит своего отца, прежде чем разделит его участь? Ты правда думал, что твоя семья в безопасности? Так было. Пока ты не решил, что тащить их в свою камеру — разумное решение.       Какая это была ошибка. Чего это стоило. Секундный яростный рывок, удар. Всё случается слишком быстро.       Ощутив прилив сил наравне с воспламенившейся яростью, Минхо хватает доктора за ворот халата и отшвыривает к стене, даже не почувствовав, как от собственного рывка лопается пара ремней, а другие просто соскальзывают вниз. Всё остальное занимает считанные секунды, прежде чем в кабинет врываются солдаты, привлечённые шумом. И Минхо запоминает это как мутную картинку, но собственные эмоции, чувства и ощущения отпечатываются внутри него клеймом.       Разбросав инструменты с медицинского столика, он выхватывает всего один. Охваченный ненавистью мозг абсолютно уверен в каждом молниеносном действии. В руках небольшой острый скальпель. Расстояние между Минхо и доктором ничтожное. Один шаг, и сползший от удара об стену старик, болезненно кряхтящий, начинает суетливо возиться на полу, в страхе стремясь сбежать от зверя, которого вызвал сам. Перекошенные очки с треснувшими стёклами падают с крючковатого носа.       Первый удар протыкает ему живот, куда Минхо и метил с размаху, и входит в тело легко, как в мягкое масло, вызывая крик не то боли, не то ужаса. Всего вместе. Так и должно быть. Минхо бьёт сразу ещё. Ещё и ещё. И ещё. В грудь, в живот, солнечное сплетение, по рукам, которыми отчаянно пытается закрыться проклятый вопящий старик. В Минхо нет расчёта на быструю смерть, он не метит в места, удар по которым убил бы наверняка, хотя хорошо знает их, но, ослеплённый, он уверен, что убьёт. Он убьёт просто потому, что эта ярость заставляет его бить и бить, заливая кровью светлый стерильный пол, всё меньше сопротивляющееся дряхлое тело, себя, свои руки по локоть.       Металлический запах крови проникает в сам мозг, вызывает тошноту. Лицо искажается злобной маской, губы натягивает оскал. Зубы скрипят, челюсть сводит от боли, и капля пота стекает по виску, щеке и исчезает в вороте грязной кофты. Может, он сам управляет своей рукой, а может тот одичавший зверь внутри, которого он так долго боялся, но теперь это уже не важно, когда они с ним сливаются в одно и дают волю бурлящей всё это время агонии.       От ударов тёплая кровь брызжет на лицо, попадает в волосы и в рот, травит язык горьким вкусом, однако остановиться нет ни сил, ни желания.       Минхо рычит сквозь стиснутые зубы, жадно рвётся, но не сопротивляется слишком сильно, когда его отдёргивают назад чьи-то руки, чтобы отобрать у него жертву, как кость из пасти дикой собаки. Окровавленный скользкий скальпель с лязгом падает на пол. Его не бьют, не заламывают руки, чтобы сковать в наручники. Его просто толкают здесь же, в луже чужой крови, кто-то испуганно прикрикивает, кого-то торопят. Солдаты сбегают, как позорные псы, поджавшие хвосты от страха перед ним.       А ярость всё плещется, горит, лижет органы языками пламени, кипятящими кровь. Не становится легче даже от осознания, что мёртвого доктора просто вытащили из кабинета, как тряпичную куклу, и поволокли по полу, оставляя за телом ярко-алый след на белой плитке. Он не оставил его живым. Он уничтожил его своими руками, но от этого не полегчало. Это была пешка, даже не близкая к королю. Ни утолившая ни каплю голодной мести.       Очутившись в полном одиночестве, Минхо взвивается на ноги и крушит всё вокруг с криком. Рычание отскакивает от стен, звон стекла и треск медицинских аппаратов режет слух, но не тормозит его. Он опрокидывает всё и рассыпает по полу звенящие инструменты, задыхаясь. Брошенный стул врезается в стену рядом с широким окном, выходящим в коридор.       Тогда одичавший взгляд чёрных глаз цепляется за силуэт человека, стоящего по ту сторону стекла, и Минхо замирает, тяжело, загнанно дыша. Застывает посреди кабинета и смотрит на сложенные за спиной руки и удовлетворённую полуулыбку, приклеенную к высеченному чёткими линиями лицу.       Галлюцинация или реальность, но облик Чана обрушивает ледяной водопад на ревущий костёр его ярости.       Это правда он.       Он стоит там, наблюдая, и Минхо видит его удовольствие от развернувшейся картины. Минхо вдруг понимает, как выглядит. И неожиданно осознаёт фатальность своих действий.       Он только что своими руками доказал Чану его правоту. Показал монстра, дал повод окончательно уничтожить себя, обставив всё обыкновенной необходимостью в целях безопасности. Наплевать, что он вовсе не сошёл с ума, не потерял контроль. Он по-прежнему оставался собой. Но практически все козыри оказались в одном рукаве, и презрительная ухмылка по ту сторону стекла ставит подпись под его приговором.       Оказалось, конец получил своё начало сейчас, а не когда они с Хёнджином подошли к воротам базы.       Ненависть пульсирует в висках снова и снова шумом крови, Минхо стремительно приближается к окну и, оскалившись, обрушивает на стекло удар кулаком. За рукой скользит размазанный кровавый след. Стекло даже не дрожит, а Чан не ведёт и бровью. Конечно, чёртов подонок знает его прочность. Стоит за ним как за щитом и насмехается, наслаждаясь зрелищем безумия и отчаянной ярости. Упивается, садистски впитывает в себя эту картину и заранее чувствует триумф.       Минхо, как глупый, излишне гордый хищник, сам себя загнал в капкан и теперь может только смотреть в лицо охотнику, упершему ему дуло прямо промеж глаз.       Если только бы быть единственным, кому всадят пулю в лоб...