Limbo

      Пальцы ногтями вжимаются в голову, больно тянут за волосы над висками, запутавшись в них. Трясущееся тело бездумно раскачивается взад-вперёд и крупно вздрагивает от глухого рыдания. Сердце бешено колотится где-то в горле и мешает сделать вдох — грудную клетку сдавливает со всех сторон, лёгкие панически сжимаются без кислорода. Хёнджин приваливается лбом к шершавой холодной стене и царапает её ногтями, слепой от застлавшей глаза белой пелены.       Ноги заплетались от пережитого страха, и он сделал пару десятков шагов — подальше, прочь от проклятого кабинета — а затем пульс подскочил многократно, и в глазах зарябило. Показалось, что потолок обрушивается на него, что за ним гонится стая диких, голодных псов, которые его на живую обглодают до костей. Показалось, что он перестал чувствовать под собой землю, и он с испуганным стоном упал на бетон, ударившись коленями, и, как раненное животное, подполз к стене и забился в подвернувшийся угол. Во рту горчило от собственной крови, перепачканное ею же лицо намокло ещё и от покатившихся по щекам слёз. Распахнутые глаза перестали видеть, он начал задыхаться и вцепился руками в голову, потому что показалось, что сейчас он сойдёт с ума от ужаса.       Это конец.       Конец.       Они умрут.              Он умрёт сейчас, прямо сейчас. Умрёт Минхо. Умрёт Джисон. Больше нет выхода, больше ничего нельзя сделать.       Пустота обступила его со всех сторон и захлестнула беспросветно чёрной волной, чернильной, липкой. Всосалась в него, будто паразит, и стала жадно тянуть его силы. Она напала тогда, когда он оказался слабее всего, и он не смог сражаться с ней в одиночестве. Ни после того, как всё показалось окончательно безысходным.       Кусая истерзанные губы и захлёбываясь рыданиями, Хёнджин жмурится, тянет себя за волосы, царапает подтянутые к телу колени и выдирает у схлопнувшегося мира каждый новый сухой вдох, обжигающий лёгкие. Паника трясёт его изнутри, заставляя корчиться в пыльном холодном углу. Ледяной пот катится по вискам, липнет к шее. Он пытается обхватить себя трясущимися руками, сжать, и сквозь слёзы бездумно всхлипывает в пустоту:       — Хён.       Спазмы в горле заставляют его сдавленно скулить в прижимающиеся к лицу ладони. Всё ломается, всё рушится — внутри, снаружи.       Хёнджин хотел любить его как можно дольше, но вместо этого смог любить слишком сильно и слишком мало.       Бессилие душит, будто сжимает глотку костлявыми руками и давит, давит. Всё бесполезно. Осталось быть здесь всего ничего, осталось встретиться в последний раз. Все их жертвы, желание лучшего мира друг для друга — это ничего не стоило...       — Я так хочу домой, хён...       Хёнджин съёживается, прижимая к себе руки и подтянув колени, в которые почти утыкается лицом, и давится рыданиями, льющимися сквозь отступающее удушье. Оно освобождает место тупой тоскливой боли, и она не жалеет его, подсовывая из глубины памяти колышущиеся на сквозняке занавески, поскрипывающий деревянный пол в кухне и крыльцо, облитое солнечным светом.       Это не его родительский дом, где он провёл детство.       "Я хочу домой. Хочу домой".       Может быть, они с Минхо вернутся туда. Пожалуйста. Может быть, всё произойдёт быстро, пожалуйста, хоть бы быстро, и они вдвоём проснутся там, и снова будет лето, будет утро, будет жарко, потому что Минхо слишком крепко обнимает его во сне, а сквозняк всё так же будет колыхать прозрачную занавеску...       Хёнджин снова не может дышать, но уже из-за забитого носа и охрипшего от слёз горла. Холодный коридор медленно восстанавливает свои очертания, вплетаясь в болезненную, разрывающую сердце мечту.       Это происходит спустя то ли минуты, то ли часы. Разбитый, замёрзший, оглушённый, он медленно затихает, погрузившись в прострацию, и всё жмурится, жмурится, тихо плача и цепляясь за отблески призрачного солнечного света под закрытыми веками. Обессиленное, воспалённое сознание пустое и тяжёлое. Откуда-то медленно сочится тень принятия, смешанная со страхом.       Нужно прийти к Минхо. Дойти до Минхо, и тогда страх отступит. С ним не страшно разделить признание, что они уже никогда не вернутся домой.       Эхо детского смеха над пустой заправкой, плывущей среди других хаотичных образов в темноте закрытых глаз, заставляет вздрогнуть.       Тело Хёнджина напрягается, руки сжимают ткань одежды на животе. Кажется, будто в мир, наполненный скорбными тенями, что-то вдруг врезается с размаху, и он брызгает осыпающимися осколками. Ещё более напуганный, Хёнджин разлепляет мокрые ресницы и покрасневшими глазами упирается в безликую стену.       "Это мой долг, Хёнджин. Если бы ты погиб, тогда бы эта борьба уже ничего не стоила".       Минхо когда-то сказал ему так. Минхо когда-то оберегал его как ребёнка...       Как ребёнка.       Хёнджин не глядя касается ладонью нагрудного кармана, который давно наполовину пуст — маленький полароид с ним и Минхо он носит с собой, а семейное фото отдал Дженни.       Минхо учил его держать слово и стоять до последнего.       Он будто выныривает на поверхность из-под глубокой, давящей многотонным весом воды. Хаотичный ход мыслей стремится выломать виски, зато гонит беспросветное отчаяние и бросает кровь в лицо.       Хёнджин вдруг шумно выдыхает носом, до боли стиснув зубы. Под скулами проступают желваки, мутный и провалившийся во тьму взгляд вспыхивает острой искрой. К горлу подступает что-то горячее, заставившее его спешно отереть щёки и заправить растрёпанные волосы за уши.       Он упал тут бездомной собакой, подыхающей от собственного ужаса и боли, пока на нём ещё висит обещание позаботиться о чужих жизнях. Очень хорошо. Именно так его и учил хён.       От всколыхнувшейся злости, гонящей страх, Хёнджин цепляется за стену и с усилием встаёт на нетвёрдые ноги. Проснувшаяся злость согревающе растекается по телу, воспламеняет каждую клетку, начинает трещать огнём — злость на себя, на Чана, на проклятую жизнь. За собственную слабость, на чужую жестокость, несправедливость и ненависть, за несчастья, несчастья, несчастья — бессчётные, которых они не заслужили.       Нет. Пускай Чан обещает им смерть, он не... Хёнджин не должен скулить в углу, пока она не наступит. Разве он не видел её уже много раз? Разве она им с Минхо не старый друг, лицо которого глядит иногда из снов?       Он должен — и ещё может — сделать всё, чтобы она никогда не снилась Джуни. Чтобы он её не увидел раньше срока — ни смерть матери, ни отца, ни, тем более, собственную.       Чан не узнает. Всё уже готово. Минхо просил его. По крайней мере, Минхо будет спокоен. И он, Хёнджин, будет спокоен и рад, когда придётся опять посмотреть в глаза капитану, в этот раз зная, что он не всесилен и не может контролировать всё.       Эта злость наделяет его мрачной решимостью, слёзы сохнут на щеках. Истощённое истерикой тело слабое, но Хёнджин собирает волю в кулак, чтобы поторопиться, для спокойствия сунув руку в карман и ещё раз проверив ключ от камеры Минхо.       Надо спрятать лучше, позже будет нужен.       Для последнего дня жизни у него накопилось много дел.       В тишине, волнующейся от тяжёлого дыхания и звука шагов, он возвращается в казарму и будит Чонина.       За окнами медленно заходит серый рассвет.

***

      Коридоры напоминают пустые улицы мёртвого города. Правда, когда Хёнджин видел его в последний раз, пыльный асфальт обливало жаром палящее солнце и повсюду воняло мертвечиной — здесь холодно и слишком серо, будто краски умирают, впитываемые жадными стенами. Хотя он бы предпочёл, чтобы за углом их поджидали мёртвые — он точно знает, что с ними делать, в отличие от ощущения отовсюду следящих за ними глаз. В этот раз он надеется, что ему это просто чудится. Что в этот раз они действительно слепы.       После всплеска ужаса, толкнувшего его на колени, он не чувствует ничего, кроме обречённого спокойствия. Хорошо. Отрешённость помогает его рукам и голосу не дрожать. С каждым шагом, с каждым случайным звуком, умножаемым эхом, он чувствует, как торопливо идущие рядом с ним Дженни и Чонин почти жмутся к нему.       Дженни нервно глядит под ноги и цепляет его плечом, не отнимая руки от Джуна, обхватившего Хёнджина за шею. Сидя у него на руках и спрятав лицо на плече, мальчик непривычно тихий — может быть, сонный, но, вероятно, как и все они, напуганный спешкой и ощущающий давящую опасность. Чонин молчит — и никто не говорит ни слова — но от него Хёнджин чувствует волны плещущегося напряжения. Он ещё тоже совсем юный, даром, что умеет стрелять и драться. Ему никогда не приходилось делать этого по-настоящему.       Почему-то Хёнджин вспоминает папу. Когда он только пошёл в школу, они с родителями ездили в кемпинг, и там отец катал их с мамой на лодке. В расплывчатых воспоминаниях она была узкой, больше похожей на плот, и маленький Хёнджин пугливо жался к отцу, боясь свалиться в воду, а мама с другой стороны поддерживала его за руку, улыбалась и тоже держалась за мужа. А папа стоял и грёб веслом, и лодка плыла — и казалось, что ничего страшного в этом нет, пока он стоит, и постепенно вместо страха Хёнджин испытал любопытство и удовольствие от вида глубокой воды вокруг, тёплого солнца и блестящих, снующих по воздуху стрекоз.       Он должен стоять, чтобы у напуганных рук была возможность держаться, пока лодка плывёт.       Внутри всё раскалывается на две части, и одна из них тянет его мимо выхода, ждущего их снежным провалом наружности, в сторону коридора камер, в сторону Минхо. Нет, позже. Позже он принесёт ему хорошую новость и... последнюю.       Крытый переход окутывает морозной свежестью, мигом защипавшей щёки. В серости медленно наползающего из-за горизонта рассвета снег, покрывающий двор, кажется тоже серым. Хёнджин цепко вглядывается в пустоту обозримой местности с колотящимся сердцем, осознавая, насколько чётко подобрано время — блокпост, видимо, охраняется нужными людьми, остающимися далеко у ворот. Тишина закладывает уши.       Они почти достигают конца перехода, когда от ещё толпящихся ночных теней отделяется силуэт и шагает им навстречу, и Хёнджин поворачивается боком, подхватив Джуна и приготовившись спешно передать Чонину, понимая, что у него с собой нет ни намёка на оружие, когда с облегчением узнаёт знакомого солдата.       — Рано, Хёнджин, — Чон вполголоса торопит их, уверенно забрав у Дженни узел с малочисленными пожитками, и указывает на дверь в конце перехода. — Машина опаздывает, забарахлила. Дождёмся. Заходите туда, быстрее.       Тесная комнатушка, бывшая пунктом досмотра, когда Хёнджин прошёл через ворота, мгновенно наполняется тенями кричащих на него солдат и ужасом от потери Минхо. Будто сквозь толщу воды доносятся их грубые голоса и шипение и треск рации, а потом они взвиваются под потолок, как призраки, и растворяются в полумраке.       Чон отдаёт Чонину узел с вещами, что-то негромко говорит, указывает на пару раскладных стульев в углу, и Дженни забирает у Хёнджина и шёпотом успокаивает захныкавшего ребёнка. В её движениях снова проступает знакомая нервная дёрганость, она озирается, но прислушивается к Чонину, который о чём-то с ней заговаривает.       Хёнджин так и стоит у двери, моргнув, только когда к нему возвращается солдат. Коротко выглянув наружу и сверившись с наручными часами, Чон достаёт из кармана мятую самокрутку, терпко пахнущую крепким табаком, и чиркает спичкой. Отвернувшись, чтобы дым не плыл по комнате в сторону матери с ребёнком и притихшего рядом Чонина, он ободряюще кривит угол рта в улыбке.       — Не волнуйся, долго ждать не придётся. Мы вытащим семью Минхо отсюда.       От уверенности в чужом голосе и совершенно человеческого подбадривания крупица невыносимой тяжести отделяется от сердца. Хёнджин благодарно кивает и снова каменеет лицом, когда Чон пытливо глядит на него.       — А ты? Не передумал?       — Нет.       Сомнения не рождаются даже в самых малодушных уголках сознания, хотя на секунду абсолютно животный ужас скручивает внутренности, но Хёнджин хмурится, прогоняя его, и смотрит исподлобья в ответ. Ему не нравится ощущение, будто Чон что-то взвешивает, глядя на него. Будто даже напрягается, на мгновение начав источать угрозу, и Хёнджин медленно сжимает кулаки, готовый защищаться, но в конце концов солдат только усмехается и выпускает изо рта струйку дыма.       — Командир Ли велел мне тащить тебя силком, если будешь сопротивляться. Сказал сделать что угодно, главное — увезти тебя отсюда. Да простит он меня, я не стану. Я уважаю твою верность, Хёнджин. Всё, что ты делал, заставило меня понять, что многие из нас здесь, взрослые, опытные солдаты, были трусливыми слишком долгое время. Мы вытащим вас и Хана, продержитесь до следующей ночи.       Руки, готовые было защищаться, разжимаются. От облегчения, что никто не станет спасать его против воли, Хёнджин неслышно выдыхает. Он не хочет умирать. Он боится смерти. Но жить без Минхо — он не может сложить смысла этих вроде бы понятных по отдельности слов.       — Спасибо, — ничего большего, кроме шёпота, не находится в ответ, но он звучит дрогнувшей искренностью и почти бесцветной надеждой. Чон ведь не знает всего, что пару часов назад сказал ему капитан.       Какое-то время они молчат, Хёнджин следит за тлеющим кончиком сигареты и равнодушно дышит дымом, от которого слезятся глаза. Солдат лезет в карман за ещё одной самокруткой и предлагает ему под удивлённый взгляд. Замотав головой, Хёнджин даже смущается, отмахивается, но в итоге не запоминает, как у лица чужие руки чиркают спичкой о коробок.       Наверное, он выглядит нелепо со стороны. Как-то так вышло, что даже в старшей школе попытка попробовать курить обошла его стороной, хотя Феликс даже по-настоящему курил какое-то время, пряча дома сигареты на полке между книгами. Хёнджину казалось, что его голос именно от этого становился ниже, а вовсе не от возрастной ломки. Где он теперь...       Слишком крепкий табак обжигает слизистые, горло сжимается, и Хёнджин глухо закашливается под смешок и похлопывание по спине. Трёт слезящиеся глаза рукой, в другой зажимая тлеющую самокрутку, и вздыхает. Горечь, наполнившая рот, кажется отвратительной, но почему-то тянет попробовать ещё.       Приноровившись, он понимает, что приятно только выдыхать дым, а не втягивать его в лёгкие, поэтому вся самокрутка постепенно оседает у него во рту.       Они молча стоят, погрузившись в свои мысли, пока время липко тянется, совсем не желая ускорять ход. И мысли, конечно, мечутся вокруг одного. Потому что об этом напоминает дым и его тяжёлый запах. Потому что блеклые завитки, тающие в воздухе, похожи на своих близнецов в жёлтом свете настольной лампы.       — Почему капитан так ненавидит Минхо?       Наверное, Хёнджин и не хотел бы задавать этот вопрос, потому что знание порождает понимание, а он не хочет понимать и не хочет — даже на секунду, даже допустив всего одну короткую мысль — оправдывать. Этому человеку не может быть оправдания и прощения хоть в чём-то — никогда.       Но вопрос уже задан, и Чон стряхивает пепел на пол и тушит смятый окурок, невесело усмехнувшись.       — Тут почти все в разное время были под их командованием. Все знают эту историю. Наверное, сейчас сложно представить, но, может, Минхо рассказывал тебе — раньше он и Бан Чан были очень хорошими друзьями.       Хёнджин кивает, вспоминая пустую квартиру и сейф с многочисленным оружием. Лицо Минхо, искажённое неприкрытой неприязнью, когда он упоминал «друга». Не верится — слабо сказано.       — Я служил с ними с самого начала, когда мы все ещё были зелёными сопляками, едва вышедшими из армии и заключившими свои первые контракты. Нас отправляли на задания вместе, в числе отряда. Чан и Минхо тогда были так похожи — знаешь, обычные пацаны, которые держались друг за друга, вместе учились, прикрывали товарища, когда начинало пахнуть жареным. Чан, он... В общем, он казался совсем другим. Война очень меняет людей, ломает, бьёт, но только тех, у кого она была внутри изначально.       Живое воображение подсовывает Хёнджину картинки юного Минхо — гораздо моложе, чем на семейном фото — и... капитана Бана. Как будто невозможно, сюрреалистично. Перед глазами встаёт этот дикий, выдавливающий душу взгляд, блестящий холодными безумием. Может ли быть, что монстр тоже когда-то был юным и верил во что-то хорошее?       — По ходу службы многие из нас имели возможность получить повышение, — Чон продолжает, умножая призраков прошлого. — Минхо часто отличался в бою, его навыки всегда поражали, при этом Чан всегда был более хорошим дипломатом и лучше ладил с отрядом. Ему первому отдали командование. Чуть позже Минхо тоже дослужился до командира. Нам всегда казалось, что они соревнуются между собой, но это никогда не ссорило их, они оставались близкими друзьями и когда Минхо — уже командир Ли — забрал меня и ещё нескольких ребят в другой отряд. Там он познакомился позже с Хан Джисоном. Но мы продолжали работать все вместе и выполняли свою работу так хорошо, что два отряда, всегда сражающиеся бок о бок, почти прославились. Высшее командование даже не думало рассылать нас по разным точкам, — в глазах Чона мелькает ностальгия, какой-то былой запал, в котором плещутся воспоминания о старых деньках.       Хёнджину этого не понять, но он пытается представить себе, в какой момент и как всё покатилось вниз.       — Знаешь, в конце концов, когда война продолжается бесконечно, оказывается, что некоторые из нас имеют достаточно сил идти по одной и той же дороге, другие сходят с неё, оступаются. И есть третьи, которым начинает казаться, что война подчинится им. В Южной Азии было много восстаний. У нас было много оружия. В какой-то момент оно стало кочевать между нами и повстанцами, когда мы видели, как эти люди сражаются за свою свободу. Это было воодушевляюще. Ты не поймёшь, я думаю, и слава богу, но мы верили, что совершаем для них благое дело. Я был рад, что наши командиры, Минхо и Чан, достаточно смелые и благородные люди, чтобы сообща начать эту поддерживающую торговлю ради правильной победы. Тогда нас не беспокоило ничего, кроме их отношений, которые, казалось, стали слегка натянутыми. Ходили толки, что высшее командование хочет отстранить Чана и переправить в другое место, поскольку его отряд значительно убавил свои успехи. На его место, конечно, встал бы Минхо. Это было резонно, потому что, увлёкшись рынком оружия, командир Бан действительно перестал держать свой отряд как положено.       Чон вздыхает, собирая разбегающиеся воспоминания, которые, кажется, начинают его волновать. Хёнджин молчит, не перебивая. Да и сказать, в общем, нечего — только медленно, пазл за пазлом складывается картинка, на которой бесконечное поле боя и постепенно отделяющиеся друг от друга две фигуры, когда-то бывшие неразлучными.       — Мы впервые узнали, что Чан продал оружие стороне противника, когда — тоже впервые — увидели Минхо в неприкрытом гневе. Он никогда не выражал ярость открыто, но тогда не смог сдержаться совсем. За такое их могли бы отстранить обоих, но, к счастью, никто не сообщил. Чан знал, что не прав, поэтому он даже не защитился, когда Минхо ударил его, и не стал отвечать. Ему как будто было всё равно. Они говорили наедине, но мы все были вовлечены в эти дела, поэтому несложно было понять — Чан потерял грань. Он убеждал Минхо, что во всём этом нет какого-то особого благородства, как и нет подлости. Что они никому не помогают, а просто вмешиваются в естественный ход событий у двух разных народов, так не стоит ли вмешиваться равномерно? Война — это давно не красивая сказка о поднятии развевающегося на ветру флага, а примитивная торговля, и раз Минхо первоначально всё равно повёлся на деньги в том числе, почему теперь даёт заднюю? Минхо, конечно, был с ним категорически не согласен. Он ни в чём его не поддержал и отказался продолжать это дело. Они сильно поссорились.       Чон оглядывается через плечо, туда, где Дженни качает на коленях задремавшего Джуна. Чонин рядом тоже чутко дремлет, прислонившись затылком к стене.       — Тогда Минхо уже давно был женат, и их малышу было почти два года. Правда, Дженни, видимо, так и не узнала по сей день, что в конце концов натворил Чан, иначе она бы никогда не пошла с ним и не доверила ему своего ребёнка. Минхо всегда очень самоотверженно берёг семью даже от страшных новостей. Вероятно, зря, — вновь взглянув на Хёнджина, солдат шарит руками по карманам и с сожалением вздыхает, не обнаружив больше курева. — В год перед этой катастрофой с зомби на нас напали в горячей точке. Ночью, без предупреждения, обведя вокруг пальца разведку. Я до сих пор не понимаю, как это могло случиться, хотя... Хотя и ты догадаешься. Это была просто резня, Хёнджин. У нас были едва отучившиеся новобранцы, которых Минхо сам отобрал и пригласил в свой отряд. Все погибли. Командир Ли тогда вытащил меня из-под пуль, иначе я бы тоже там сдох. Я этого никогда не забуду. И то, что у врагов было наше оружие — всё то, которое предназначалось другой стороне.       Хёнджин молча давится комом, вставшим поперёк горла. Немой ужас от развернувшейся перед глазами картины и парализует, и кипятит все эмоции. Минхо мог умереть там, и никто бы никогда не узнал о подобной подлости и бессердечии. Они же когда-то были друзьями...       — Ему было выгодно, чтобы мы все там полегли. К тому моменту Минхо ему очень мешал. Он угрожал торговле, которая превратилась в бизнес, к тому же, к нему благоволило начальство. Чана начинали списывать со счетов и очень не вовремя — его уже ослепила власть. Когда мы, чудом живые, вернулись сюда, Минхо было очень больно, потому что, казалось, он был единственным, кто помнил о той дружбе, которая когда-то была, и мучился от своего решения. Но ты наверняка знаешь его как человека, который чтит долг выше личных чувств. Тяжело судить, насколько это хорошо, насколько правильно. Это тоже была война — уже между двумя — и сейчас идёт. Минхо сообщил о военном преступлении. Его тоже привлекли к разбирательству и временно отстранили, но Чана отстранили вовсе и собирались судить. Он ненавидит Минхо так сильно, потому что считает, что тот забрал у него всё. Чану претит его благородство, стремление к справедливости, он завидует тому, что Минхо уважают и любят, хотя всё это было и у него тоже, и он собственноручно бросил это в котёл.       — Если его судили, — Хёнджин не может справиться с чувством несоответствия между рассказом и реальностью, в которой этот человек, казалось, во всём проигравший, сейчас властвует и процветает, — почему он сейчас капитан? Разве он не должен был оказаться в тюрьме?       — Он бы там и закончил, — Чон с не меньшим сожалением поджимает губы, теряя взгляд, — но апокалипсис грянул прямо накануне суда. В такие моменты, как в собачьей своре, свой кусок хватает самый жестокий и дальновидный зверь. Хаос был повсюду, не только в городе. Здесь тоже не на всё успевали вовремя отреагировать, отряды отсылали в ад один за другим, база поредела. Ни у кого не было времени как следует держать заключённого под стражей. К тому же, как видишь, у него есть свои сторонники. В любое другое время он бы не смог достичь такой вершины, но в этих исключительных обстоятельствах он сумел подобраться к бывшему капитану и убил его. Страх и насилие — два самых простых инструмента власти, когда наступает беспорядок. Первобытный ужас тогда владел всеми нами. Сильнейшим стал тот, кто убил сильнейшего. Минхо в это время был в городе. Ты знаешь, что Чан, едва отерев руки от чужой крови, взял отряд, чтобы отправиться туда, и вернулся с его женой и мальчиком. Даже так, в разгаре чёртового зомби-апокалипсиса, первое, что ему было нужно, это застать его врасплох и убить. Я думал, что у него получилось, пока не увидел вас у ворот.       Хёнджин не имеет понятия, как тяжело ему даётся дышать, и как белеют его сжатые кулаки. Зубы болят оттого, насколько сильно он их стискивает, и он, дёрнувшись, опомнившись, моргает, уставившись на Чона, крепко схватившего его за запястье. Солдат его роста и внимательно смотрит прямо в глаза, нахмурившись, и его зрелая аура и решительная, немного грубая хватка, слегка отрезвляют Хёнджина.       — Я рассказал это тебе не для того, чтобы ты натворил глупостей. Слышишь? Ты должен лучше понять теперь, что шанс спастись ушёл почти в минус, но если всего сутки вы сможете сидеть тихо, очень тихо, Хёнджин, я постараюсь успеть.       Сдавленный кивок — это всё, что Хёнджин может выдать, проглотив язык от слепой ярости и сотрясающей его ненависти. Чон отпускает его, ободряюще похлопав по щеке, и, как может, поддерживает короткой улыбкой.       Смысл его слов медленно, но верно просачивается Хёнджину в сознание. Он прав. Как бы ни хотелось своими руками раздирать капитана Бана на куски. Какими бы жаждущими не были мечты об этом. Как бы правильно это ни было. Как только Хёнджин приблизится — сразу умрёт, и Минхо последует за ним, напоследок ещё страдая.       — Мы дождёмся, — он глухо выдавливает, слыша громкую пульсацию крови в висках.       Чон снова смотрит на часы.       — Вот и молодец. Выходим, беженцы!       Чонин, услышавший более громкую команду, подскакивает, по пути потерев глаза, и на автомате хватает узелки с вещами, а потом наклоняется к Джуну, которого Дженни суетливо ссаживает с колен. Хёнджин усилием воли берёт себя в руки.       Ноги мгновенно стынут, в тряпичных кедах ступив в неглубокий снег. Мороз ледяными пальцами ощупывает тело под тонкой льняной рубашкой и штанами. Всех в дорогу на удачу удалось приодеть потеплее, особенно Джуни, по нос укутанного ещё и в маленькое одеяльце. У ворот чёрным пятном маячит джип, которого они достигают почти бегом.       Чон распахивает пассажирские двери и быстро командует, кому куда сесть, чтобы не толпились и не тратили время, и Дженни в спешке хватает Хёнджина за рукав. Он застывает столбом между её неожиданно обхвативших за плечи рук.       — Спасибо, Хёнджин. Хёнджин. Береги себя, милый. Береги Минхо.       Он толком не успевает обнять в ответ, её темноволосая макушка мелькает под потолком машины и скрывается там, только блестит на мгновение взгляд пугливых и благодарных глаз. Видно, как она подвигается и обнимает Джуни, обхватившего её за шею и тревожно оглядывающегося по сторонам.       Её место перед Хёнджином занимает взъерошенный как воробей Чонин. Его Хёнджин обнимает первым — хватает и прижимает к себе, забормотав:       — Спасибо тебе, Чонин-и. Будьте осторожны. Надеюсь, вас хорошо примут. Всё будет хорошо.       Чонин быстро гладит его по спине и стискивает обеими руками в ответ. Сам тоже немного задыхается, попытавшись натянуть на лицо подрагивающую улыбку. До этого спокойный, он тоже боится, потому что тоже человек и тоже ещё не прожил свою жизнь даже на четверть.       — Ещё увидимся, хён. Увидимся?       Хёнджин откровенно дрожит, когда объятия размыкаются, растягивает губы в беззвучном смехе, а по щекам катятся непрошенные крупные слёзы и, падая, выпаривают в снегу под ногами точки.       — Увидимся.       Молчаливый солдат, напарник Чона, захлопывает за Чонином дверь и садится за руль. Хёнджин ловит на себе последний серьёзный взгляд — "дождись!", и послушно кивает, игнорируя, как льётся из глаз и носа.       Он не чувствует. Это не он, ему не страшно и не больно, просто слабая часть него не может сдержаться от этих признаков истрёпанных нервов.       Тихий скрип снега под колёсами отдаляется и затихает совсем, когда машина выезжает за ворота на пустырь и, повернув, пропадает из виду.       Хорошо.       Вот и всё.       Он сделал то, что должен был. Семья Минхо вне этих стен. Чонин должен оказаться в безопасности вместе с ними. По крайней мере, не здесь.       Должно наступить облегчение.       Хёнджин чувствует его. Чувствует что-то похожее, вытирая лицо натянутым на пальцы рукавом. Затем поворачивается, и огромное серое здание смотрит на него чёрными провалами окон и разевает, будто рот, зияющий вход.       Обратно.       От ужаса он бы сошёл с ума, если бы там, внутри, его всё ещё не ждал Минхо. Воспоминание об этом само передвигает его окоченевшие ноги, и он бредёт по редкому снегу — маленькая серая точка на белой глади.       Он обещал себе, что принесёт Минхо новости.       Хорошую и последнюю.