Limbo

      По стенам столовой ползут светлые солнечные пятна. Наверное, от них тот серый снег, который он видел в рассветной полутьме, уже начал блестеть и искриться. На эту мысль наталкивает отблеск металла в руках.       С тяжёлым сердцем, в давящей тишине Хёнджин вернулся в клетку бетонных коридоров и, повинуясь случайной мысли, потянувшей его сюда, оказался стоящим в тесной кухне за перегородкой. Подрагивающие руки открыли ящик с приборами — сотни алюминиевых ложек, никаких вилок в целях безопасности. И один из немногих ножей. Тупой, годный только для нарезания хлеба. Он не должен быть в этом ящике, но это Хёнджин по какому-то наитию положил его сюда прошлым утром после своего дежурства на завтраке.       Теперь он заворачивает лезвие в тряпицу и прячет в карман. Когда-то кухонный нож в его бестолковых слабых руках, схваченный в каком-то разгромленном кафе, дарил ему чувство мнимой защищённости. Теперь, ощущая обречённый, острый покой, он готов умело пустить его в ход, защищаясь и... нападая. Если будет нужно. Когда придётся.       Пусть будет с ним.       Ладонь прижимает сквозь тонкий карман завёрнутое лезвие к бедру, потом ныряет мимо него глубоко в складки ткани и нащупывает ключ, сжав прохладную, ребристую резьбу. Сквозь пульсирующую от боли душу пробивается луч щемящего удовлетворения. Странной радости. У него больше нет забот, кроме как пойти и остаться с Минхо, уже не считая минут и часов, не боясь быть раскрытым, прерванным, насильно оторванным от него. Как когда-то, это снова покажется всем временем мира, и на эти — краткие, на самом деле, — мгновения можно будет представить, что они во всём мире безмятежно одни.       Хёнджин идёт к крылу с камерами, чувствуя, как медленно каменеет всё его тело, и только сердце внутри становится всё мягче и мягче, разбивая себя о клетку рёбер. Так бьётся, как будто боится, но на деле просто щемит от чувств.       Минхо будет рад. Даже если в этот день он не хотел его видеть. Хёнджин уже даже не злится на эти его попытки оттолкнуть и спасти.       За решёткой полутёмной камеры встаёт до боли знакомый силуэт, когда не с первого раза вздрагивающая рука всовывает в замочную скважину ключ и со скрежетом отпирает дверь. Хёнджин замирает на пороге в тишине, смотрит и, помолчав, кивает, впитав в себя ищущий, беспокойный взгляд Минхо. Звучит рваный вздох. Искажённое облегчение. Все чувства переломанные, неполноценные.       Минхо казалось, что время растянулось, как жвачка, и натянуло нервы словно струны гитары. Но вместе с тем он ощущал, что конец его жизни приближается неумолимо быстро. В какой-то момент это осознание почти ввергло его в неконтролируемую панику. Казалось, беря в расчёт его работу, учитывая всё, через что он прошёл с начала катастрофы, смерть уже не должна пугать его, но он всё ещё оставался человеком с простым страхом больше никогда не открыть глаза. Было бы легче умереть неожиданно. Не знать, что пуля через мгновение застрянет в черепе, оставив после себя отвратительное отверстие. Или же сделать последний, слабый вздох сквозь сломанную трахею.       Однако Чан подготовил ему участь ожидания скорой гибели. Безмолвно, но красноречиво. Минхо чётко прочитал это в чужих глазах, когда, озверев от ненависти к этому месту и своей судьбе, смотрел на собственного палача сквозь покрытое пылью окно лаборатории.       Хуже всего в этой ситуации была неизвестность. До этого момента он всё думал — что там с Хёнджином? Что с его семьёй? Удалось ли им выбраться? Минхо удерживал свой разум в ясном состоянии только с помощью надежды на то, что сейчас его самые близкие люди уже далеко от базы. Что Чону удалось уговорить Хёнджина уехать, и теперь им ничего не грозит. Будь так, и уже было бы не страшно умирать. Разве что только Джисон, вероятно, остался в больничной палате, и у Минхо нет шанса посмотреть другу в глаза, прежде чем последний вздох покинет тело. Хотя, возможно, Чан удостоит их чести умереть рядом.       В какой-то момент он уже не мог думать об этом. Голова раскалывалась на части как спелый арбуз при слабом ударе. Ожидание чего-то страшного, непонятного било его словно ножом, терзало изнутри, а страх пульсировал в горле, вызывая приступы тошноты. Стоило бы просто принять судьбу, уготованную ему, смириться с этим, но пока он ничего не знал о Хёнджине и своей семье, это казалось невозможным. Больное воображение, воспалённое тучей негативных эмоций, рисовало ему самые страшные картины. Например, пятна крови на снегу. Что если где-то там, у ворот, они все погибли, попавшись дозору недоброжелателей? Что если среди его соратников была крыса, которая донесла всё Чану, и никто из них не успел даже покинуть казарму?       Тревога текла по венам электрическим током, и, ещё никогда раньше не ощущая такого бессилия, Минхо лежал на своей койке, поджав ноги. Он чувствовал себя до смешного жалким. Даже если бы в его камеру вошёл палач, ему бы вряд ли удалось побороться за свою жизнь. Былой всплеск агрессии и силы выжал из него всё без остатка, и теперь, оставаясь в проклятой неизвестности, он просто не мог вернуть себе прежнюю уверенность, что сможет выбраться из этого ада.       Когда скрежет замочной скважины привлёк его внимание, Минхо поначалу даже не подумал подняться на ноги, принимая слабовольное решение позволить отобрать его жизнь. Но силуэт в дверном проёме до боли в сердце знакомый. Высокий, худощавый. И волосы завязаны в хвост с выпавшими прядями. Как предсмертная галлюцинация, перед ним встал Хёнджин. Его Хёнджин. И сердце сжалось с дикой болью, до треска в ушах и дрожи в коленях. Тело рефлекторно подорвалось на койке, и, встав на некрепких ногах, Минхо слегка пошатнулся, устремив свой взгляд в темноту, где в слабых лучах утреннего солнца он наконец-то смог различить измученное, родное лицо.       Теперь губы вздрагивают в попытке сказать хоть слово, но ни единого звука не срывается в звенящую тишину. И, словно из них двоих имея больше храбрости, Хёнджин говорит первым.       — Они уехали, — почти шёпотом, чтобы не разрушать этот натянутый покой. — Никто не знает. Я думаю... Всё в порядке.       Минхо на мгновение прикрывает глаза, а когда открывает, его взгляд кажется Хёнджину пытливым, резким, наверное, даже упрекающим. Но он твёрдо стоит под ним, не испытав и тени стыда.       — Почему ты не поехал с ними?       Сухие губы тянет в стороны дрогнувшая улыбка. Плечи опускаются, почти расслабившись. Качнув головой, Хёнджин глядит в упор и тоже выдыхает с долей упрёка.       — Не задавай глупых вопросов, хён.       Что-то ломается между ними, как когда-то, когда Минхо пустил его ближе. Что-то снова рушится, осыпается, как только тот, молчаливо застыв на секунду, вздыхает и неожиданно улыбается в ответ. Его напряжённое лицо преображается болезненной нежностью, руки опускаются и раскрываются, и Хёнджин бросается в его объятия ещё до того, как слышит тихое, тёплое "иди сюда".       Столкновение выбивает из тела воздух и мгновенно наполняет его вместо дыхания живым жаром близости. Хёнджин цепляется за Минхо руками, приникает грудью к его груди, утыкается лицом в его волосы, шею, чувствует, как Минхо в ответ тянет его ближе и ближе, и зажмуривает глаза. Сухой всхлип сотрясает горло судорогой. Чужие ладони гладят по голове, по щекам, у Минхо колотится сердце, и он как-то надломлено бормочет в самое ухо:       — Дурной, Хёнджин-и, дурной. Не надо было... Я не хотел, чтобы ты видел, и сам... Не слушаешься никогда.       Несмотря на слова, в груди — разрывающее облегчение. Он ведь знал, что так будет. Его Хёнджин был готов принять смерть несколько раз от рук заражённого монстра, которым он стал. Неужели Минхо правда надеялся, что тот оставит его сейчас? Они выживали вместе и умрут вместе. Рука об руку, разделяя последние вздохи, последние секунды лицом к лицу друг с другом. Тогда всё это имеет смысл. Тогда не страшно.       Широкая спина под ладонями вздрагивает, Хёнджин скользит лбом по чужой щеке и с замиранием сердца смазывает тёплую влагу. От этого глаза мгновенно тоже наполняются слезами, свободно полившимися вниз, защекотавшими шею, и, чтобы Минхо не говорил, как он не прав, Хёнджин поднимает голову и прижимает губы к шепчущим влажным губам. С силой, с каким-то горячим отчаянием, от которого из груди рвётся приглушённое рыдание, но Минхо подхватывает его поцелуй, и Хёнджин переплетается с ним руками в неразрывных объятиях, задыхаясь.       Позвоночник прошивает вниз жаром, желудок сжимается от испытываемого отчаяния. Поцелуи становятся жадными, горчат от слёз и истекают сладостью, которой Хёнджин никогда не пробовал. Ему кажется, что он самый счастливый и самый несчастный человек, которого когда-либо видел мир. Не зная ни стыда, ни каких-то условностей, руки прикасаются везде, где могут, стараясь впитать в кончики пальцев мягкость, твёрдость и каждый изгиб чужого тела, пока Минхо делает то же самое, покрывая поцелуями его мокрое, покрасневшее лицо, спотыкаясь о слипшиеся ресницы и покусанные губы, целуя щёки, переносицу, лоб и ныряя под челюсть, где бешено колотится пульс.       Колени подгибаются где-то около ржаво скрипнувшей койки, и Хёнджин укрывается объятиями Минхо, как одеялом, дрожа от навалившегося осознания, заново сотрясающего тело. Он стонет от ужаса, обняв лицо Минхо ладонями, мучительно зажмурив глаза и с жаром поцеловав его ещё раз. И ещё раз. И ещё, пока чужие пальцы тщетно стирают слёзы с его щёк, пока Минхо тоже дрожит и жмурится, до боли сгребая его в объятия, как будто хочет растворить в себе.       — Хён...       Жалобное эхо оседает на сырых стенах.       — Тшш, — дыхание содрогается, питаясь только замедлившимися, измождёнными нахлынувшим страхом поцелуями.       — Что потом будет? Что будет, когда...       — Ничего. Не будет ничего. Будет тихо. Мы с тобой наконец отдохнём.       Захлебнувшись, Хёнджин слепо утыкается в тёплую грудь и, обняв Минхо, почти беззвучно плачет, от этого обещания ощущая облегчение и невыносимую боль. Сердце Минхо сильно, гулко бьётся. Минхо знает, каково это — умереть. И больше не должен, разве не хватит с него? Но Хёнджину легче оттого, что он рядом, когда ему самому предстоит узнать об этом впервые. Хёнджину во всём было легче, когда Минхо был рядом с ним. Значит, правда будет тихо. Хён ему никогда не врал.       В полутёмной камере, плохо пропускающей дневной свет через маленькое окно, постепенно замедляется прерывистое хриплое дыхание. Хёнджин всё так же отчаянно и крепко обнимает Минхо, свернувшись рядом на узкой койке, но затихает под дрожащими руками, гладящими его волосы и спину. Вместо бурлящей боли и страха потери внутри разливается онемение, обволакивая органы почти равнодушием.       Ни один костёр не горит вечно.       Хёнджин разбито шепчет самое сокровенное, посмотрев воспалённым, заплаканным взглядом, и закрывает глаза. Шёпот в ответ касается его щеки.       Бегут невидимые минуты или даже часы. Времени нет. Кажется, будто ничего вокруг нет. Сознание погружается в какую-то вязкую трясину, сквозь которую чувствуется только самое важное — как Минхо обнимает его. Хёнджин прячется в его руках и проваливается глубоко в беспокойный, болезненный сон, наплакавшись до забитого носа и тяжёлого дыхания ртом.       Тихо. Над узкой койкой с двумя силуэтами в полутьме, во сне не выпускающими друг друга из рук, очень тихо.

***

      Словно котёнок, Хёнджин ютится под боком, а Минхо, подремав совсем немного, наблюдает за полукруглыми тенями ресниц на чужих щеках. Испытывая тяжесть клятвы, данной самому себе, всегда защищать его, он просто не может позволить себе спокойно закрыть глаза. Каждый шорох привлекает к себе пристальное внимание. Напряжённое ожидание не покинуло и заставляет весь организм принять боевую готовность и в любой момент кинуться в смертельную схватку. Но пальцы ласково перебирают отросшие волосы Хёнджина и скользят вдоль расслабленной спины. Ему нужно отдохнуть. Кто знает, что их ждёт впереди.       Спокойно они не покинут эту базу. Всё равно будут бороться, нанесут столько вреда, сколько смогут. Чан не возьмёт победу так легко. Было бы славно утянуть его за собой. От этой мысли Минхо даже коротко улыбается, поглаживая мягкие тёмные волосы.       И что-то внутри натягивается режущей нитью ещё до того, как он слышит шаги в коридоре. Уверенные, торопливые, явно не принадлежащие никому из безопасных людей.       Сон кажется и бесконечным, и промелькнувшим как миг. Хёнджин пугается, когда выныривает из его тягучей глубины, не понимая и не помня, как уснул. Как позволил себе, как смог. Пугается сначала этой мысли, а потом встревоженного голоса Минхо, настойчиво позвавшего:       — Хёнджин!       Всё слишком быстро, неожиданно, до боли в сонной голове, моментально ставшей кристально чистой. Хён будит его, потрясши за плечо, и почти сразу растерянно заморгавший взгляд провожает два тёмных силуэта, прошедших по ту сторону решётки к их камере.       Солдаты.       Хёнджин подскакивает, оглядевшись — прямоугольник окна под потолком сгустился тёмной серостью. Почти ночь?! Но не успевается ни подумать, ни сказать что-либо, железная дверь бьётся о стену, а во взглядах солдат короткое замешательство, но никакого особого удивления. Хёнджин на секунду замирает, почувствовав, как обрывается вниз заледеневший желудок.       Они пришли в первую очередь за Минхо.       У него и Минхо не было времени для ласкового пробуждения, нет времени и признаться в последний раз. Больше нет времени ни на что. Тело подбирается, как будто каждая мышца в нём сжимается в тугую пружину, чтобы вытолкнуть его всего вперёд, если кто-то приблизится. Слепо сжав руку Минхо, Хёнджин, как дикий зверёк, таращится на недобрые, также застывшие лица, и тяжело дышит носом. Страх и сожаления, пережитые ещё в сознании, теперь уступают место чистому инстинкту самосохранения. Он готов оскалиться, когда один из солдат мелко сплёвывает на сторону и бросает товарищу:       — Хватай заражённого, пацана вырубим и туда же.       Ржавая койка надрывно скрипит от рывка.              Минхо сам толкает его прочь, и Хёнджин соскакивает, метнувшись в противоположный угол мимо говорившего. Внутри вспыхивает самый простой животный инстинкт — бежать и защищаться. Но как бы он не был силён, тело отдельно от него помнит правила драки. Помнит каждое слово своего учителя.              В тесном пространстве, в темноте сочащейся снаружи ночи Хёнджин подныривает под замахнувшийся на него кулак и сцепляется с солдатом в неравной схватке, шумно выдохнув от усилия. Перед глазами всё стирается чёрно-серыми мазками, где-то в противоположном углу Минхо вступает в такой же обречённый бой с другим.       Крупный мужчина бьёт по коленям, не даёт и секунды, чтобы подняться на ноги, поведя совершенно не честный бой. Бьёт между лопаток. Минхо чувствует кровь на губе от встречи с бетонным полом, но не сосредотачивает никакого внимания на этом. Успевает перевернуться на спину, когда скалой над ним нависает в прямом смысле угроза. Но не выходит даже поставить блок, как от удара в челюсть крови становится больше. Минхо гордится своей способностью вывернуться в такой момент.       Он совершенно забыл, как драться, и мышцы мгновенно начинают ныть от нагрузки. Челюсть печёт от удара, вкус крови вызывает тошноту, но в висках стучит "Они убьют Хёнджина! Они убьют тебя и Джисона!". Он ведь обещал себе бороться. Обещал сделать свои последние мгновения жизни катастрофой для Чана.       Он не оборачивается и не смотрит, как дела у Хёнджина. Ему нужно верить в него. И это не так уж сложно, если вспомнить, что тот был хорошим учеником. Минхо знает и всегда знал, что Хёнджин справится. Только если бы он думал так всегда, доверял бы ему и раньше, возможно, они бы не оказались в такой ситуации, но уже слишком поздно что-то менять.       Холодные глаза напротив расширяются перед тем, как кулак Минхо бьёт чётко в нос. Хруст слышится даже сквозь возню драки. Собственное тело всё ещё ощущается будто в глубокой воде. Он явно растерял былую ловкость и силу. Единственное, что его спасает в этой ситуации — яростное желание защитить свою жизнь и вытащить отсюда Хёнджина. Прямо сейчас, когда за его спиной тот и сам борется за возможность дышать, Минхо вдруг ясно осознаёт, что не готов принимать смерть. По крайне мере, покорно, с низко опущенной головой. Лучше умереть сейчас, в бою, но не перед глазами Чана. Не видеть, какое удовольствие ему доставит это, без возможности утянуть его за собой в самый ад. А Минхо не имеет никаких сомнений — его дорога лежит именно туда. Хотя бы потому, что прямо сейчас в нём — только желание убить каждого, кого он повстречает на пути к свободе. Без сомнений и жалости.       Внутри что-то начинает дрожать, потом вовсе трястись неконтролируемой дрожью. Хёнджин, безоружный и плохо одетый, против экипированного вооружённого солдата, профессионального убийцы. Мимолётный циничный оскал на грубом лице как будто под копирку срисован с капитана, когда солдат снова замахивается, обманом отводит удар и хватает Хёнджина за плечо, резко дёрнув к себе. Тот упирается с пыхтением, пинает по ногам, выворачивается как ласка — слабее, легче, но от отчаяния уже ничего не боясь. Ему прилетает в живот, выбив из лёгких тяжёлый воздух. Согнувшись, он видит на мгновение Минхо, преуспевающего в драке лучше него. Хорошо. Хорошо…       Хёнджин почти не промазывает, собрав в себе силы выпрямиться и сильно замахнуться в ответ. Почти. Кулак до счёсанных костяшек соскальзывает по чужому оскаленному лицу, только грубая рука до треска сгребает за запястье, вздёргивает, а другая врезается под рёбра ещё больнее, чем в предыдущий раз. Рот стремительно наполняется кровью, засочившейся из прокушенного языка.       — Ещё хочешь, сука? Прекращай рыпаться, тебя капитан сказал не уродовать.       То, что дрожало всё это время внутри, разрастается мгновенно, как смертельная опухоль. Рвано выдохнув, Хёнджин не обращает внимания на протёкшую из угла рта нить алой слюны. Странным образом угол зрения сужается до узкого коридора, даже Минхо остаётся где-то не периферии.       Капитан. Капитан Бан.       Капитан.       Горло царапается о набранный в грудь воздух.       На самодовольном лице солдата мелькает на мгновение тень удивления, когда Хёнджин вскидывается как разъярённый шипящий кот и с бешеным криком без страха бросается на него. Цепкие руки впиваются пальцами в незащищённое лицо, хватаются за горло, вдавливаются в кожу, как будто он не боится рвать её голыми руками. Выругавшись от боли, опомнившись, солдат едва удерживается на ногах, обхватывает худое тело и отрывает от себя, яростно зарычав от мешающих ударов. Он сильнее, но Хёнджин — упорнее от безумства. Его пальцы становятся липкими от крови из сочащихся рваных царапин, покрывших чужое лицо. Он тоже рычит, как зверь, подхвативший бешенство, и цепляется мёртвой хваткой со стонами от усилия и ненависти, жарко полыхающей внутри.       Ноги отрываются от пола, когда солдат находит способ избавиться от него — сгребает за рубашку на груди, хватает за горло до мгновенного удушья и бьёт спиной об стену. Мотнувшаяся голова до белого взрыва перед глазами ударяется о бетон затылком. Онемевшие руки мгновенно виснут, Хёнджин открывает рот, потянув ускользающий воздух, а потом валится мешком на пол от тяжёлой пощёчины, отшвырнувшей его почти к решётке.       Звон в ушах разрывает виски. Холодная острая крошка впивается в щеку. Пальцы, дёрнувшись в судороге, собирают под ногти пыль. Хёнджин делает паникующие мелкие глотки воздуха, разлепляя глаза. Гул шагов проясняется постепенно, будто выплывает из-под толщи воды. Шумно.       Они дерутся. Минхо дерётся за свою жизнь.       Отвернувшиеся от него подошвы тяжёлых ботинок направляются туда — где серая одежда заключённого начинает мелькать между двух чёрных силуэтов, и у Хёнджина снова всё внутри сворачивается до удушья, но он забывает, дёрнувшись на полу. Адреналин выпаривает кровь, кипящую под кожей, тянет вверх.       "Вставай. Вставай, вставай".       Он поднимается на колени и едва не падает снова. Хватается рукой за решётку, подавляет приступ головокружения. Встаёт на ноги и тянет руку вниз. В нём пусто и слепо. Есть только эта дрожь, выметающая из головы все мысли. Пальцы нащупывают в кармане тупой мелкий нож, завёрнутый в тряпку, и выпутывают лезвие из складок.       Минхо подбивают, и он падает на одно колено, в последний момент увернувшись от прицельного удара в голову. Минхо сильнее, чем был до этого, но всё равно истощён. Хёнджин задыхается, стиснув до боли в суставах деревянную рукоятку. Ему чудится удушливый запах гнили под солнцем и страшные лица рычащих мертвецов. Минхо нечем защититься, он выронил катаны по пути сюда. Как же ненавистны эти мёртвые твари.       Лицо Хёнджина искажается в гримасе ярости вперемешку со страхом, очищающим сознание от иллюзий. Люди. Это живые люди. Наверное, он почти понимает это, но уже не останавливается, рванувшись к повернувшемуся к нему спиной солдату.       Только неожиданность играет в его пользу. Пальцы вцепляются сначала в чужое плечо, потом в волосы, рука совершает такой сильный импульс, что нож целиком, по самую рукоять исчезает сбоку в горле, прорвав артерии и сухожилия. Горячая кровь плещет на ладонь и вжавшееся в сильное тело плечо. Кажется, Хёнджин не слышит ни звука. Только чувствует схватившую его за запястье руку, которая почти сразу начинает обмякать и отпускает, и солдат удивлённо оседает на пол, вращая налившимися кровью глазами, разинув рот.       Нет ни паузы, ни чьих-то взглядов. Минхо, кажется, вскакивает, его противник, кажется, снова бросается на него. Хёнджин отнимает затрясшуюся руку, тоже упав, едва разжав окаменевшие пальцы. Чужой рот хрипит на него с булькающим в разодранном горле призвуком. Солдат хватает его за бедро, силится что-то сделать, а потом его вытаращенные глаза, панически бегающие из стороны в сторону, останавливаются и стекленеют. Кровь из-под лезвия толчками льётся на пол, под упавшее тело. Впитывается в лён штанов на коленях. Липкая и тёплая. Кажущаяся чёрной в темноте, но Хёнджин смутно знает, что она алая.       Что он убил человека.       Или ты, или тебя.       Минхо наступает в кровь, нырнув под руку противника, и, не медля ни секунды, не позволяя солдату сделать ни единого шага, крепко сжимает чужую голову в своих ладонях. Никакого сомнения. Резкий рывок, хруст шеи, и грузное тело с грохотом падает у ног Хёнджина рядом со своим товарищем.       В мозг ввинчивается усилившийся шум, гул чьих-то шагов, лязгнувшая решётка. Упавший рядом труп пугает до подскочившего и бешено заколотившегося сердца, и Хёнджин отшатывается и отползает, загнанно распахнув глаза, забивается почти в угол и открывает рот, ощутив, словно падает вниз с огромного шумящего водопада.       Минхо голыми руками убил человека. Хёнджин — тоже. Хёнджин... Минхо чувствует порыв обнять его, отвернуть от ужасающего зрелища и втолковать, что он защитил себя, что винить себя не за что, но дверь камеры распахивается, и всё, что он может, это стиснуть его скользкую от крови руку и потянуть вверх.       — На выход, быстро! — выросший будто из ниоткуда Чон загоняет в пистолет полный магазин и суёт за пояс. Стемнело. Там уже стемнело. — Сейчас же!       Минхо — невредимый, живой, с запёкшимся синяком над скулой — подхватывает Хёнджина под локоть и что-то говорит, но он не понимает, только переставляет ноги, медленно просыпаясь от шока. Камера открыта нараспашку, они в коридоре через секунду, а внутри, на полу, два мёртвых тела, оставшихся на том месте, где должны были лежать они.       Бежать. Они могут бежать.       Опомнившись, Хёнджин по собственной воле прибавляет шаг, суетливо хватается за Минхо, оглядывается, мажет мечущимся взглядом по лицу знакомого верного солдата, отдающего им рваные указания на ходу.       "Дождись, Хёнджин".       У них получилось. Ещё немного. Коридор и заснеженный двор, а потом ворота.       Пожалуйста.

***

      Джисон подрывается на койке, схватив первое попавшееся, что могло бы стать оружием, в тот момент, как дверь палаты распахивается и ударяется о стену. Молодой, с взлохмаченными волосами, винтовкой на правом и каким-то чехлом на левом плече, в его палату врывается солдат. В зелёном камуфляже. Как у Чона. Наверное, только этот факт удерживает Хана от попытки напасть первым.       "Попытки", потому что буквально пару секунд назад Джисону казалось, что он не сможет уснуть не столь из-за шума за дверью палаты, как из-за сильной боли в рёбрах. Сегодня вечером к нему так никто и не пришёл с бесценными таблетками обезболивающего. И вот теперь в дверях стоит какой-то смутно знакомый парень, с оружием и красными от бега щеками. По его глазам сложно понять цель визита, но Хан думает, что убить его тот неспособен. И рука с керамической чашкой, которая чисто в теории спасла бы его от пули, опускается, а молодой солдат сбивчиво выпаливает:       — Вам нужно собираться! Это сегодня!       Что "сегодня" — Джисон спрашивать не стал. Хотя бы потому, что мозг ему всё-таки не отшибли, и он всё ещё помнил о той каше, которую сам заварил и успел передать всё месиво Чону. Значит всё же сослуживец привёл план в действие. Теперь времени у них критически мало. Скулить от боли некогда.       Движения отдают болью в рёбрах, но, стиснув зубы, он поспешно натягивает форму. Ему нужно сделать пару глубоких вдохов, чтобы привести тело в состояние повышенной готовности. Нужно откинуть боль, вспомнить, для чего созданы его руки и, судя по протянутой ему винтовке, этого хочет не только он сам. На него рассчитывают. И сам он не может сдержать улыбки, когда пальцы касаются холодного металла.       Оружие вдруг заставляет Джисона ощутить себя живым, полноценным. То, чего ему так сильно не хватало всё это время, ложится в руки приятной тяжестью, сложив его как пазл. Так, как должно быть. И уже вовсе не важно, что его тело не успело полноценно восстановиться, и сам он давно отвык от поля боя. Винтовка в руках, восхищенный взгляд молодого солдата напротив напомнили ему о его сущности.       Хан вдруг ловит себя на том, что трепетно рассматривает, как же хорошо лежит снайперская винтовка в его ладонях. Будь у него чуть больше времени, он бы непременно завёл с ней монолог о том, насколько же она идеальна, но парнишка вдруг переминается с ноги на ногу и беспокойно выглядывает в коридор, опасаясь торопить раненного бойца.       Завязав шнурки берцев, Джисон делает уверенные шаги навстречу, сжимая челюсть от подступающей боли. Всё-таки она будет напоминать о себе, но Хан уверен — это пустяк. Однажды ему приходилось стрелять с пулевым ранением в боку. Чего только не случалось. Разве помешают ему какие-то побои вернуться к любимому делу? Тем более, ради благой цели.       Свобода дохнула свежим воздухом из коридора. Встревоженные крики и тяжелый бег зашептали ему о происходящем на базе хаосе. Он не может пропустить это веселье!       — Минхо и Хёнджин устроили побег?       — И не только. Многие солдаты начали бунт против капитана.       На лице парнишки сверкает яркая улыбка, полная гордости. Джисон видит, как тому нравится быть причастным к такого рода революции. Этот настрой ему нравится и даже напоминает о себе в юности.       И вдруг он узнает в этом вдохновлённом лице новобранца из отряда Чана. Вот, где он его видел. Незадолго до катастрофы один из юнцов бегал под руководством капитана Бана, а теперь участвует в мятеже против него и помогает сбежать его врагу.       Джисон пристально приглядывается, но, в конце концов, смеётся и хлопает парня по плечу. Это всё, чёрт возьми, могло бы войти в историю. Только писать её некому, и она останется лишь между участниками этого хаоса.

***

      Где-то далеко слышатся крики, перебиваемые странной дробью. То одиночная, то похожая на целые очереди, она отскакивает от стен и разносится эхом, кажется, по всей базе. На бегу, сквозь шум собственного дыхания и крови в висках, Хёнджин понимает, что это выстрелы. На базе беспорядок.       Это заставляет губы Минхо изогнуться в хладнокровной усмешке. Где Чан — там хаос. Рано или поздно. Всегда.       Чон вскидывает пистолет прямо в лоб вдруг вынырнувшим из-за угла людям, чертыхается и отдёргивает руку. Хёнджин чувствует себя оглушённым, запоздало осознавая, что Минхо, схватив его, дёрнул к себе за спину. И что появившиеся люди — свои. Один из них пронзает потрясённое сознание знакомой внешностью, из горла вырывается какой-то шумный выдох вперемешку с оборванным стоном облегчения.       У Хан Джисона по-прежнему усыпанное синяками лицо и прихрамывающий шаг, но глаза горят лихорадочным азартом, а за плечом висит винтовка, неожиданно сложившая его образ как цельный пазл. Как будто этой единственной детали ему всегда не хватало.       — Наконец-то прогулка дальше лабораторий, а, Минхо?       Стряхнув желание защищаться, Минхо выдыхает. Чёртов везунчик Хан Джисон. Готовый броситься в бой, даже если ему отстрелят ноги. Его Хан Джисон, который отдаст своё сердце ради важных для него людей. И Минхо не может удержаться от быстрых объятий, всего на мгновение забыв о том, что все они делают в этом коридоре.       — Поторопимся, — Чон сосредоточенно хмурится. Ещё один солдат, пришедший с Джисоном, подходит ближе, и все без лишних слов замечают сами, что он держит в руках. — Командир Ли, мы забрали, что принадлежит вам. Это ваше.       Голос Чона напоминает, что стоит поспешить, и Минхо уже готов было двинуться вперёд, протянув руку Хёнджину, но замирает, глядя то на смутно знакомого парнишку, то на катаны в его руках. По телу проходится дрожь, похожая больше на разряд тока. Сердце стучит быстрее, он протягивает к ним руку словно во сне.       Когда-то они были просто увлечением, затем стали оружием, спасающим его и Хёнджина жизни. Сейчас… Почему-то кажется, что взять их — это вернуться.       Они выберутся. Теперь Минхо может постоять за всех этих людей.       У Хёнджина сердце сжимается узнаванием и всеми теми картинками, замелькавшими калейдоскопом в памяти. И благодарность за выполненную просьбу колет жаром в груди. Он и не надеялся, не думал.       У Минхо вздрагивает протянутая рука и обхватывает ножны с катанами. Перебирает пальцами ремень. С пару секунд он смотрит на них, а потом закидывает на плечо, заводит руку за спину и перетягивает крепление через грудь, застегнув. И они тоже, как часть пазла, вдруг дополняют его, возвращают настоящего Минхо, того самого, который снова стоит в полный рост.

***

      Чем ближе к наружности, тем больше хаоса вокруг. Пару раз Чону приходится выстрелить, чтобы освободить им дорогу. По пути он торопливо пересказывает весь план Минхо и неустанно повторяет: "Если я не дойду с вами, то вы должны знать". А Минхо каждый раз одёргивает товарища и хмурится. Они выйдут отсюда все. Даже этот парнишка, которого Минхо всё никак не может вспомнить, но который кажется важно знакомым.       Потому что он всё тот же.       Несмотря на последствия вируса, напоминающие о себе головной болью от шума, он всё тот же командир Ли Минхо, которого все они знают. И он берёт план в свои руки.       — Джисон, займи вышку у ворот и расчищай нам путь. Пройди туда через коридоры. Так будет безопасней. Старайся как можно меньше стрелять. Это привлечёт к тебе внимание. А мы пойдём под стенами больничного крыла. Готовы?       Они останавливаются недалеко у главного входа, скрываясь за поворотом. Минхо оглядывает каждого и останавливает взгляд на Хёнджине. Взволнованный, потрясённый, но в этот момент в нём есть что-то ещё. Когда-то слабый, неуклюжий и неуверенный в своих действиях мальчик теперь кажется взрослым и готовым ко всему бойцом. А ведь раньше он не мог совладать даже с собственными длинными ногами, то и дело спотыкаясь о воздух и нелепо размахивая руками. Теперь во встревоженных глазах Минхо видит сталь. И Минхо ему доверяет. Хёнджин сможет постоять не только за свою жизнь. Это открытие перед их самым главным боем заставляет почувствовать себя спокойнее. Они выберутся.       — Хёнджин, держись рядом. Что бы ни случилось — не отходи далеко. Чон, иди впереди, но чуть сбоку от меня и стреляй в любую преграду. А ты…       Минхо поворачивается к парнишке. У того на лице — отпечаток терпеливого, но взбудораженного ожидания. Совсем молодой, уже готов пойти в бой, даже если тот не принадлежит ему.       — Как тебя зовут?       — Ники, командир.       ...яркий свет под потолком, не гаснущий ночью. Тесное пространство, холодные, обступившие со всех сторон стены карцера и пожирающий изнутри голод. Тупой ужас, не мешающий протянуть трясущуюся руку к копошащейся в углу мыши, и спасительный лязг открывающегося в двери окна. Молодое лицо, мелькнувшее за просунутой в отверстие едой...       Вот, где он видел его.       Минхо порывисто сжимает худое плечо, задержав невыразимо благодарный взгляд на смутившемся лице.       — Хорошо, Ники. Хорошо… Ты закрываешь ряд. Знаешь, что это значит?       Солдат кивает, вынимая пистолет из кобуры на поясе, и Минхо улыбается ему.       — Тогда в бой.       Морозный воздух мгновенно наполняет лёгкие и бросается в лицо, неделями не видевшее света. Правда, солнце скрывается за горизонтом, и снег серовато блестит под прожекторами, освещающими двор. Слух забивают гулкие выстрелы и крики, ноги срываются на бег. Вдоль стен, вдоль перехода между зданиями.       Минхо выхватывает катану, как только они выскакивают на открытое пространство, но быстрее него мимо свистит пуля, опрокинувшая кинувшуюся к ним фигуру в чёрной форме. Чон что-то выкрикивает и подгоняет двигаться к воротам, прицельно несколько раз спустив курок. Уши закладывает, сердце колотится где-то в горле. Хёнджин чувствует, как в кеды забивается снег. Всё похоже на смазанную картинку, мелькающую пятнами краски в замедленной съёмке. Чья-то кровь на земле кажется чёрной.       Бежать, бежать.       Это он хорошо умеет, хотя надеялся, что бежать больше никогда не придётся.       Наверное, единственное, что он делает неверно в разверзнувшемся перед ними аду, — оборачивается на бегу. Зачем-то… Будто что-то дёргает назад, посмотреть на безликие серые стены, великанами застывшие над окровавленным двором. И от ужаса мгновенно распахиваются глаза, а ноги прибавляют скорости. Вот уже ворота, всего несколько шагов. Минхо тоже оборачивается, во взгляде мелькает отблеск похожего страха и стальная вспышка гнева.       — Хёнджин! — он прикрикивает, чтобы тот бежал. И выбрасывает руку, чтобы схватить и бросить на землю, следом упав рядом, потому что внутри нарастает паническое предчувствие.       Поздно.       Там, где он трижды думал, его давний недруг всегда следовал только импульсу.       Потрясённый вскрик Хёнджина, похожий на скорбный вопль подбитой, выброшенной из гнезда птицы, взрезает потемневший воздух как скальпель. Минхо падает вместе с ним, обхватив руками и накрыв собой. От глухого звука повалившихся тел что-то внутри обрывается. Отзвучавший тугой, звонкий выстрел вибрирует над воротами.       Белый снег, напитываясь кровью, превращается в густую, липкую кашу под безвольно уткнувшимся в него лицом.