Limbo

      В ушах стоит звон и шум крови, снег, облепивший уткнувшееся в него лицо, быстро тает. Страшно шевельнуться, страшно поднять голову. Но не больно... Кажется, ему не больно.       Хёнджин дрожаще выдыхает и панически вскидывается под навалившимся на него Минхо.       — Хён! Хён! — вырывается из горла каким-то хрипящим плачем.       Минхо сам хватает его за плечи, дёргает как тряпичную куклу и впивается в лицо острым взглядом, ощупав щёки, голову, грудь руками. Целый, он целый. И Минхо тоже дышит. В выражении лица — ни одного признака ранения.       Но кто-то стрелял… Кто-то стрелял прямо в спину.       Всё, что Минхо слышал — громкий стук собственного сердца, пусть и казалось, что оно уже давно не бьётся. Выстрел был оглушающим, и звук падающего тела... Кто-то точно упал в снег с зияющей кровавой раной.       Хёнджин, кажется, понимает всё даже раньше, чем видит сам. В суматохе и пожирающем страхе достаточно потрясённого вида, который преображает Минхо за мгновения. Руки на его плечах разжимаются, и Минхо мимо, ползком по снегу бросается к лежащему ничком телу, раскинувшему неподвижные руки. Пугающе мирное лицо верного сослуживца. Их спасителя.       Нет…       Ладонь, вся в разводах чужой высохшей крови, зажимает затрясшиеся губы. Никаких признаков жизни в руках Минхо, тщетно пытающегося зажать сквозную рану. Напитавшийся снег густо алеет, испуская пар, — вовсе не пар горячего, живого дыхания.       Нет, нет!       Хёнджин подавляет пережавшее горло рыдание. К Минхо на помощь бросается молодой солдат, имя которого он не запомнил, но с того места, где он сидит на коленях, вымочив в талой воде тонкие льняные штаны насквозь, открывается ужасающий в своей ясности вид на чужую смерть.       Нет, ну пожалуйста, нет!       Минхо пачкает руки и одежду в вязкой крови товарища. Кладёт его голову к себе на колени, хлопает по щекам. Тот парнишка, Ники, рядом и с ужасом таращится, раскрыв рот. Сколько смертей он видел?       Минхо охватывает дрожь и печёт глаза. У него нет времени попрощаться с ним. С Чоном. У него нет возможности даже забрать его тело подальше от этой базы. Как горько, чёрт возьми. Как горько. Друг ведь собирался вместе с ними покинуть это проклятое место, но вынужден даже после смерти блуждать между этими зданиями.       Если бог есть, Минхо молится с надеждой, что эта смерть была быстрой. Пуля метко разорвала сердце.       — Унеси его отсюда, — он хрипло бросает застывшему над ними Ники. — Давай.       — Куда?       — Плевать, куда! Подальше от этого проклятого места.       Минхо испытал бы угрызения совести за рычание на молодого, явно неопытного и напуганного солдата, но это больше не его главная проблема. Ники кивает и хватается за тело, поспешно тянет то по снегу, размазывая кровь и превращая белоснежные хлопья зимы в грязь.              Хёнджин — безмолвный наблюдатель — потрясённо провожает страшную картину взглядом.       — Сдох твой благодетель, какая жалость, Минхо.       Тело дёргается в сторону от импульса животного ужаса. Этот голос он узнаёт моментально, ещё не увидев его обладателя. Громкий, насмешливый, не выражающий ни капли сожаления.       Хёнджин оборачивается и едва не падает на спину, засучив ногами, отползая, не ожидав, что он будет так близко. Паника воет в ушах и мечется о стенки черепа, когда его за локоть хватает жёсткая рука и, будто тиски, выжимает вопль. Вздёргивает вверх, рывком подтаскивает, и он безумно бьётся в сомкнувшемся захвате — жестокий, спасающий себя, но до смешного маленький зверёк. Бесполезно. Поперёк груди — железно сковавшее предплечье, притиснувшее его к каменно-твёрдому телу. Брыкающиеся ноги протаскивает по земле, пальцы хватаются за воздух, и шея вытягивается, замирает, обрывает вдох на середине, как только под челюсть упирается холодное, остро пахнущее железом дуло.       Запах сигаретного дыма и пороха.       — Минхо! — судорожный хрип, задавленный удушающей хваткой. Хёнджин силится выкрутиться и получает красноречивый тычок пистолетом под подбородок.       Капитан Бан смеётся. Он смеётся, и его грудь вибрирует от этого звука у Хёнджина за спиной.       — Куда ты там смотришь, Минхо? Он не встанет, обещаю, попасть было несложно. Зато твоя прелесть зовёт тебя, — Чан встряхивает его, и Хёнджин впивается ему в предплечье ногтями, поверхностно дыша.       Минхо подскакивает на ноги. Стремительно, потянувшись за спину, к рукояти катаны. Потрясённое выражение лица на глазах, будто пятнами, расцветает проступающей яростью.       Хёнджин цепляется за треплющую его руку, заплетаясь в ногах от рывка, и зажмуривает глаза — дуло вдавливается под челюсть с тупой болью.       — Стой на месте, Минхо. Стой. А то я вынесу ему мозги, — ухо ошпаривает шумный выдох. Огромный хищник с окровавленной пастью, придавивший когтистой лапой. Ещё тогда, в кабинете, Хёнджин почувствовал это. И надеялся, что больше никогда...       Курок скрипит под безжалостным пальцем, и Хёнджин, хватая сквозь сжатые зубы морозный воздух, замученно молится сам не зная кому. Не страшно умереть, но только бы не так — не на глазах у Минхо. Зачем всё это было? Неужели они всё это время действительно были беспомощны, и партия зверя, скучающе пришедшего захлопнуть ловушку, длится до сих пор?       Ненависть смешивается в нём с тоскливым отрицанием, он сипло не то рычит, не то скулит, вырываясь, и мощное предплечье сдавливает грудь, мешая сделать вдох. Минхо что-то выплёвывает — с яростью, с угрозой. Делает шаг. Хёнджин чувствует, как его время утекает будто песок сквозь пальцы. Снег тает под ногами от напряжения.       Минхо с ненавистью вгрызается глазами в Чана. В его безумную улыбку, полную наслаждения. Ублюдок. Хёнджин в его хватке крепко держится за мощное предплечье в надежде спастись от смертоносной пули. Его надо спасти. Он — единственно важен. Хёнджин... Он заменил ему целую жизнь. И Минхо готов к яростному рывку, готов порвать горло врага собственными зубами, но замирает на месте, словно собака, на которую прикрикнули, и не может сделать шаг. Нельзя. Этот факт больно режет сердце. Даже сейчас, когда они всего в паре шагов от свободы, когда весь мир рухнул от вируса, а сам он буквально воскрес из мёртвых, каждый его шаг, вздох и действие всё ещё зависят от воли Чана.       Минхо скалится и цедит сквозь зубы, натянутый как струна:       — Я не оставлю от тебя ни куска, если ты что-то сделаешь. Это не просто слова, Чан. Я буквально...              ...тугой выстрел прошивает воздух с хлопком.       Что-то тянет тело назад. Заплетаются ноги, грудная клетка становится свободной вдруг, и Хёнджин падает, ползёт, ведомый испугом и какой-то инерцией, и заваливается на бок, оглушённо обернувшись. Распахнутые глаза озираются, шарят по серым стенам, обступившим площадку у ворот, и натыкаются на вышку.       Капитан, припав на колено, зажимает пустой рукой пулевое ранение в плече и вскидывает взгляд, оскалившись. Посмотрев туда же, куда слепо таращится Хёнджин и — бегло — глядит Минхо, раньше всех опознавший стрелка.       Хан Джисон не промахивается.       В обратном случае Хёнджин упал бы с пулей в голове. Только он мог так метко попасть, не оставив даже царапины на Минхо, в то время как тот практически полностью прикрыл собой обзор на Чана. Как же жаль, что тот об этом не подумал. Будь такая возможность, Джисон бы абсолютно точно пустил капитану пулю прямо в лоб.       А дальше всё разворачивается, как в страшных снах Хёнджина, которые его нередко навещали. В тех, где Кёнсу душил его и рвал на нём кожу, пытаясь забрать с собой, и в тех, где он видел солнечный двор их с Минхо дома, в котором они противостояли друг другу, тренируясь. Только Минхо тоже был мёртв и пытался убить его. Эти кошмары, поднимающие Хёнджина с криками посреди ночи, теперь будто встают из-под земли перед ним, и он понимает, что все монстры, созданные его воображением, для него были просто воплощением бесконечных потерь, страха и постоянной угрозы. Лицом апокалипсиса. И это лицо сейчас, будто всё пережитое сосредоточилось вдруг в нём, скалится на сбросившего катаны и ринувшегося ему навстречу Минхо.       Один взгляд на Хёнджина, одно мгновение, чтобы убедиться — он в порядке, и Минхо больше не помнит себя. Он избавляется от катан, чётко принимая решение исполнить свою угрозу, — он порвёт Чана голыми руками, на мелкие куски. Да и стоит сделать бой равным. Это будет личная расплата. Минхо больше не позволит Чану влиять на его судьбу. И до конца честным он быть не собирается.       Они сцепляются с Чаном врукопашную, тот, несмотря на ранение, с бычьей силой впивается в Минхо, зарычав от боли, и блокирует обрушившийся на него удар. Минхо — манёвренный без экипировки и оружия — с яростью, ведущей его, замахивается снова и подныривает под выставленный блок, впечатывая кулак в челюсть. Изо рта брызжет кровь, которую Чан игнорирует напрочь.       Минхо больше не чувствует себя прежним. Словно вся звериная сила и ярость разом просыпаются в нём, наполняя тело бурлящим потоком ненависти и жаждой отмщения за всю причинённую боль. Собирая последние остатки сил больного от вируса организма, Минхо наносит сокрушительные удары один за одним. Он даже не чувствует боли.       Словно невиданный зверь поднимает голову внутри и берёт полный контроль над телом, выключая эмоции, чувства и оставляя за собой только удары, полные ярости, оскал до скрипа зубов и цель не оставить в живых. Какой бы волной ответных ударов Чан его не накрывал, Минхо не ощущает даже капли усталости. Будто всё это долгое время на базе, пока он на грани своих сил лежал в камере, его организм копил силы и энергию для последней схватки. Мутное сознание возвращается понемногу в норму, только когда собственные ладони сжимают грубую ткань военной формы до треска. А потом хочется ударить ещё, так, чтобы больше не осталось этой гадкой усмешки на чужом лице.       Бешеный запал отравляет каждый нервный импульс в теле. Что-то большее, чем ненависть, что-то личное, взращённое из жестокости годами не просто придаёт сил. Делает выносливость и гнев нечеловеческими. Взревев, Чан загребает Минхо обеими руками без всяких правил боя и скидывает с себя.       Молниеносное движение мелькает как миг. Конечно, он мог потерять пистолет. Он это знал. Конечно, он знал, что не придёт убить Минхо с пустыми руками.       Выхваченный нож бьёт прямо в плечо — квиты с его дружком-снайпером. Крик Минхо оседает в кипящих внутренностях удовольствием. Голодное лезвие в чёрных потёках снова взмывает в воздух, но Минхо, хрипя, вырвавшись, отбивает по больной руке, вынудив потерять равновесие. Вышибает сильным ударом нож и дёргает к себе за грудки, с размаху саданув по лицу лбом. Переносица трещит с неприятным звуком.       Нельзя забывать, с кем сражаешься.       Они перекатываются по снегу, принимающему брызги крови — чёрной и алой — и бездумно, беспощадно стремятся разорвать друг друга на куски. Ничего величественного, ничего справедливого, только жгучая ярость и оскорблённая правда у каждого своя. Потери, потери, потери. Муки, смерти, предательство, издевательства и боль. Непростительные, жестокие вещи.       Кровь на руках смывается кровью.       У Чана они по локоть в ней.       Он разбивает Минхо лицо с одной стороны, Минхо ему — с обеих. Мышцы ноют от напряжения, болит разорванное ножом плечо. Чан теряет манёвренность от пулевого ранения, а Минхо будто не чувствует повреждения, хотя оно горит огнём. Но что-то в нём тащит его, толкает, ведёт. Тело наполняет сила, всё это время спавшая, заставлявшая своим отсутствием чувствовать себя навсегда ослабевшим. Но теперь он поднимается снова и снова и с гневным возгласом отшвыривает кинувшегося на него Чана назад, на землю.       Удар прилетает в скулу, в нос, левый глаз заплывает наливающейся гематомой. Губы рассечены, и из них льётся кровь, вязко стекая от примешавшейся слюны. Алая кровь. Чан сопротивляется сыплющимся на него ударам — бесконтрольным, одичавшим — но его сопротивление ослабевает, и он откидывает голову на снег, вскинув руки.       Удар, ещё удар. Костяшки сбиты и кровоточат. Минхо в своём уме. Минхо видит, что сделал. Он этого не жаждал, он не мечтал об этом, не представлял в подробностях. Он знал, что будет больно. Он хотел этого, подверженный пыткам и ненависти, но знал, что будет плохо, будет невыносимо.              Потому что когда-то он им дорожил.       — Бей ещё, — тело немеет, убеждённое, что ослышалось. Минхо угрожающе замахивается, тяжело дыша. Худая рубашка на нём мокрая от крови и прилипла к груди, повреждённая рука с гораздо меньшей силой упирается Чану в плечо. — Давай, бей! Наконец-то ты делаешь то, что хочешь. Твой щенок смотрит? Ну покажи ему, кто ты на самом деле.       Окровавленная усмешка выглядит жутко. Кровь из сломанного носа и разбитых губ залила подбородок и щёки. Но Чан всё равно смеётся, откинув голову во взбитый армейскими ботинками снег.       — Заткнись!       Минхо щерится и замахивается кулаком, схватив за горло, но не встречает сопротивления, и чужое безумное веселье пускает по коже холод.       Он опрометчиво смотрит прямо в глаза бывшего друга, вновь попадая в плен тех крупиц хороших воспоминаний о нём, что всё ещё хранятся где-то в укромных уголках разума. Но этот человек больше ему не друг. И больше даже не командир, не хороший товарищ, когда-то давно готовый пожертвовать собой ради благих целей. Это нечто смеётся над ним и с презрением обнажает окровавленные зубы. Пытается заглянуть в самую душу, найти слабые места и вновь ударить по ним, вновь взять контроль над его сознанием, поставить перед собой на колени и в этот раз наверняка уничтожить. Чан будто давит пальцем в кровавую рану, разрывает её и засыпает солью.       — Чего ты? Давай! Убей меня, пусть он тебя испугается. Ты же и так монстр. Я хотел, чтобы вы подохли тут. Ненавижу мысль, что ты выжил. Что вылазишь из любой задницы, куда бы тебя не засунула жизнь. Почему из нас двоих всегда ты — образец стойкости и великодушия, а об меня вытирали ноги и скидывали со счетов?!       Чан орёт, брызнув кровью изо рта и закашлявшись. Утирается, хрипло вытолкнув из горла слюну. Глаза горят невменяемой злостью.       Минхо шипит и встряхивает измождённого противника. Пусть заткнётся. Пусть прекратит нести эту чушь и вообще забудет о Хёнджине и его семье. Он должен сдохнуть. Здесь и сейчас. На этой чёртовой базе, которую он превратил в своё королевство, концлагерь. Зло было не за высокими стенами, оно было внутри этого "безопасного" места и прямо сейчас провоцирует на ещё больший ужас.       По правде, Чан всегда вызывал в нём самые худшие черты. Жаль обнаружить это только сейчас, но все самые тяжкие грехи в жизни Минхо совершил под его руководством. Его вели, направляли и сейчас пытаются сделать то же самое.       — Сверни мне шею, Минхо, тебе же это понравится. Твой сучонок будет просто в ужасе. Ему пора на это посмотреть. Он должен знать, что ты — убийца и ничем не лучше меня. Его доброе сердечко разобьётся. Хочу увидеть это.       Наверное, будет приятно поддаться безумию в последний раз и закончить это, но руки дрожат и не могут сжаться вокруг чужого горла. Минхо смотрит в безумные глаза и хочет отвернуться, но знает, что тогда встретится лицом к лицу с Хёнджином. Если он увидит там страх... Если Хёнджин отшатнётся от него с отвращением... Это хуже ада, хуже Чана и его пыток, хуже вируса, который медленно его убивает.       Ошеломлённый безумием, стиснув зубы, Минхо сжимает чужое горло, колеблясь. Неправильно. Всё это дико. Ярость в нём горит так сильно, что он сделал бы это, но слова задевают. Хёнджин...       — Хён.       Тихий, но твёрдый голос позади заставляет всё это остановиться, замереть.       Катаны лежали в снегу. Хёнджин панически схватил их, трясущимися руками перебирая кожаный чехол, пока Минхо боролся на смерть за свою и его жизни. Думал, сможет помочь, а теперь... Что-то само подсказало с лёгкостью. Теперь он протягивает ему одну, обнажённую, рукоятью вперёд. Спокойно, услышав всё, что ядовито выплюнул Чан в его адрес.       Капитан Бан никогда не знал его так, как Минхо. Может быть, все они, втроём, чем-то похожи.       Руки Хёнджина тоже покрыты кровью.       Он стоит и смотрит — почти хладнокровно, хотя плечи дрожат. И Минхо сам всё читает в его взгляде. Они должны бежать. Они должны спасти себя. Нет никакого шанса, чтобы Чан отпустил их, если они отпустят его. У них слишком мало времени и всего один шанс.       Убить. И бежать.       Они соучастники.       Хёнджин с рваным выдохом размыкает пальцы, когда Минхо берёт катану за рукоять и встаёт. Смотрит.       Вот кто всегда на его стороне.       Минхо с ним — одно целое, приходится разделить на двоих расправу, поровну. Хёнджин стал таким взрослым. Хотел бы он подарить ему другую жизнь, в которой не приходится делать такой страшный выбор.              Чан переваливается на бок и сплёвывает кровь в снег. Даже так, избитый, с окровавленным лицом, он пугает, когда опирается на здоровую руку, и широкие плечи напрягаются, бугрясь мышцами под его формой. Он похож на подбитого зверя, опасного и до сих пор смертоносного.       Минхо пинает его в плечо раньше, чем его шарящая по земле рука нащупывает выбитый нож. Чан тяжело снова падает на спину и, увидев занесённую над собой катану, тянет опять кровавые губы в усмешке. Языком толкает изнутри щеку, шумно выдыхает сломанным носом. Это жутко. Будто смерть настолько близка ему, что он сам — она.       — Я всё думал, как это будет, — он кашляюще смеётся и утирает подбородок. — Думал, может, ты слетишь с катушек и загрызёшь меня. Хотя, конечно, я верил, что сам тебя уничтожу. Хорошо, что ты уже проклят. Всё равно вы оба сгниёте снаружи. Мертвяки всё сделают за меня.       Лезвие входит в грудь с отвратительным звуком рвущихся тканей и почти мгновенно забулькавшей в горле крови. Тело выгибается, будто Чан стремится рывком встать. Его рука хватается за катану, брови удивлённо взлетают и замирают в этом выражении, а потом он падает назад. Пальцы расслабляются. И напряжённое, искажённое насмешливой злостью лицо — тоже. Только глаза ошеломлённо мечутся, и Хёнджин застывает, когда их взгляд натыкается на него, в последний раз вспыхнув чем-то. Но затем Чан впивается ими обратно в Минхо и силится что-то сказать, только из раскрытого рта не выходит ничего, кроме струйки крови, потёкшей по щеке. И он лишь смотрит. А потом его глаза — страшные глаза, которые когда-то показались Хёнджину самим апокалипсисом, — стекленеют, слепо взглянув на небо.       Этот взгляд будет с ними до конца дней.       Минхо не знает, почему медлил. Мучил. Рука давила на рукоять небыстро. Он не хотел, чтобы смерть Чана была лёгкой. Он хотел, чтобы Чан успел понять, кто его убил и за что. И Чан понял. Он это принял. Он знал, что собирался стать палачом, но жертва оказалась сильнее.       Теперь Чан лежит тихо, отдав душу чёрт знает кому, и Минхо кажется, что его застывшее лицо вновь похоже на того, кто когда-то был ему близок. Будто Минхо освободил друга от зла внутри него. Правда нет ни облегчения, ни радости, как и нет тяжести утраты и сожаления.       ...будто проходят часы или даже дни. И внутри оглушающая пустота.       Хёнджин отмирает, когда осознаёт, что тихо не только в его голове, но и снаружи, вокруг. Выстрелы и отдалённые крики прекратились.       Он делает деревянный шаг к Минхо, ощущая, что едва может пошевелиться. И Минхо не шевелится тоже. Бок о бок они замирают ещё на несколько мгновений, глядя на безвольно лежащий, сильный силуэт, когда-то протянувший руку, чтобы забрать их жизни. Стоят, будто отдавая какую-то дань. И Хёнджин, помедлив, кладёт ладонь Минхо на плечо, догадавшись, что тот молча хоронит заклятого друга.       Наверное, было очевидно, что это будет либо он, либо они.       Хёнджин тоже не чувствует радости, облегчения — не чувствует ничего. Пусто.       — Слава богу, — Хан Джисон говорит тихо, появившись неизвестно в какой момент. Его глаза смотрят туда же, когда Хёнджин поворачивает к нему голову и взглядом спотыкается о висящую за плечом винтовку. Неужели они стояли здесь так долго, что он успел спуститься с вышки и доковылять до них хромающей, нетвёрдой походкой?       Джисон окликает Минхо и кивает с нечитаемой эмоцией, а потом делает шаг прочь.       — Идёмте. Нам пора, пока кто-то ещё не пришёл. Они остались без капитана. Я не знаю, что теперь будет, — Минхо колеблется, будто в трансе, и Хан добавляет твёрже. — Всё это закончилось.       От этих слов Хёнджину кажется, что сухой неконтролируемый всхлип, поднявшийся из груди, разорвёт ему глотку. Его тело дрожит, когда он поддерживает Минхо под здоровую руку и быстро шагает по снегу, загребая холод промокшими кедами.       Выходит опомниться уже в машине, когда заводится с тугим рычанием мотор. Джисон за рулём оборачивается и протягивает какую-то тряпицу, которой Хёнджин машинально зажимает рану у Минхо на плече. Кровь сочится, но, кажется, быстро сворачивается, густая и тёмная. Минхо кладёт ладонь поверх его, трясущейся, и сжимает.       Машина трогается, когда Хёнджин бросает взгляд за окно, в отдаляющееся от них жёлтое пятно света под прожекторами двора. Тела на земле чернеют неподвижными росчерками.       Сколько их было всего, помогавших им?..       Машина покачивается на неровной подъездной дороге и выруливает вдоль леса на шоссе, оставляя военную базу выситься мертвенным монстром за спиной. Темнота обступает со всех сторон, внутри что-то сжимается от ужаса, стискивает вдруг застучавшее сердце, и Хёнджин прячет лицо у Минхо в изгибе шеи, напугано прижавшись к боку. Наружность ужасает как в тот раз, когда они покинули дом — враждебная, давящая. И вроде бы в душе оживает призрачное облегчение — чудовище мертво, всё позади, Минхо больше не будут пытать, никто не станет отбирать его у Хёнджина, никто не захочет убить их ради забавы.       Только главный урок они выучили на весь остаток своего выживания.       Самый опасный хищник — всё ещё человек.       К кому они едут?       Хёнджин крепко зажмуривает глаза, дыша поверхностно и часто, не отключаясь только потому, что Минхо утешающе что-то шепчет ему, прерываясь на сдавленные паузы от боли.       Дорогу впереди устилают мелкие крупинки посыпавшегося с ночного неба сухого снега.       Минхо понимает, что всё тело болит, когда огонь разливается по жилам, а в горле вдруг встаёт тошнотворный кашель. Больше недели он не ощущал ни одного симптома проклятого вируса, но этот бой, видимо, вернул его в самое начало, вытянув все силы, заставив ощутить головокружение и тошноту. Чувства начинают казаться рассеянными, зрение плывёт. Минхо пытается собрать себя в кучу, но взгляд плохо держит фокус, и картинка то расплывается, то быстро меняется, словно зрачки кружат по салону машины.       Хёнджин рядом. Он рядом, живой, значит всё будет хорошо. Минхо хрипло шепчет ему успокаивающие слова, почувствовав его внимание и испуг, но плохо соображает, что именно говорит. Ему хреново. Стоит это не только признать, но и сообщить своим попутчикам. Но Минхо кажется, что это пройдёт. Не впервые же.       Хёнджин мелко дрожит под боком. Произошедшее явно произвело на него ужасное впечатление, и Минхо искренне хотел бы позаботиться о нём. Успокоить, поцеловать в лоб и улыбнуться с настоящей радостью, признавая, что они выбрались из ада.       Но ад будто разворачивается внутри него. Сначала взрывается писк в ушах, следом — боль в грудной клетке, в конце концов — противная вязкая жижа на губах. Густая, чёрная, с металлическим запахом. Минхо вытирает её рукавом.       Вкус крови во рту заставляет тошноту усилиться. Он отворачивается к окну, прячет лицо от пронзительного взгляда Джисона в зеркале заднего вида и снова ощущает, как комок поднимается вверх по горлу.       А потом становится совсем дурно. Его клонит вбок, и какие бы усилия Минхо не прикладывал, он чувствует, как не может удержать собственное тело в ровном положении. Чёрная кровь мажет губы, собирается в уголке рта и скатывается каплей по подбородку. В ушах шумит, но он слышит, как Джисон окликает сначала его по имени, а потом что-то говорит Хёнджину. Чувствует, как его удерживают, не позволяя завалиться на холодную дверь машины, и тянут на себя.       "Просто обморок. Слабость. Как же некстати... Это пройдёт?.."       — Хён! Хён, не отключайся, мы приедем и тебе помогут! Минхо!       Мир гаснет, мелькнув напоследок испуганным лицом склонившегося над ним Хёнджина.