Limbo

      Хёнджин не запомнил, как они доехали, сколько времени это заняло и что он увидел, когда двери машины распахнулись. Минхо — бледный и безжизненный — лежал у него на руках без сознания. Хёнджин закричал, когда его у него отняли. Кажется, Джисон схватил его и что-то втолковывал ему на ухо, удерживая, пока люди в медицинских костюмах перекладывали Минхо на носилки, суетились над ним и в конце концов подняли и понесли куда-то. Хёнджин опять закричал, сдирая связки о протестующий вопль. Его трясло.       Их с Джисоном тоже обступили врачи, измеряя температуру датчиками, задавая какие-то вопросы. В плечо ужалила игла, и Хёнджин дёрнулся, инстинктивно попытался защититься. По телу поползло онемение. Долгожданное, лёгкое... Он и не знал, как жаждал на самом деле, чтобы к нему вернулась возможность так расслабиться. Попытки рваться вслед за Минхо ослабели, с искажённого лица постепенно спали эмоции. Кажется, он провалился в сон через несколько долгих мгновений, в последнее из них цепляясь за страх.       Минхо...       Никто не подумал их разлучить. Никто его у Хёнджина не отобрал.       Теперь он знает, стоя в хорошо оборудованной для такого времени палате, находящейся в чём-то вроде лечебного дома. Посреди заповедника не место высококлассному медицинскому центру, но эти люди смогли выстроить здесь с умом очень хорошие условия. Эти люди... Группа выживших. Он даже не знает, сколько их здесь, но, похоже, большинство из них — мастера своего дела.       Минхо — всё такой же бледный, но уже не безжизненный — лежит под маской, помогающей ему дышать. Хёнджин сидел у его постели сутки, как только очнулся сам. Не мог ни есть, ни спать, хотя ему настойчиво рекомендовали. Но Минхо дышал, может быть, последние дни, часы... Он не мог отойти, не мог... Он ничего не знал. Только смотрел на изредка подрагивающие, опущенные ресницы и сжимал чуть прохладные пальцы обеими ладонями, иногда прикасаясь губами. В глазах постоянно стояли слёзы, размывая взгляд.       — Вирус вышел из агрессивной фазы, но, насколько мы можем судить, истощение организма, стресс и психологические и физические потрясения долгое время провоцировали его активность. Он медленно разрушает ткани внутренних органов.       Хёнджин стоит чуть поодаль, чтобы не потревожить Минхо, вслушиваясь в слова доктора, забивающие гвозди в крышку гроба их надежды.       Этот мужчина — внешне строгий, с прохладцей в голосе, такой же стерильной, как его инструменты, — был добр к нему и чем-то напоминал самого Минхо. Едва выйдя из своей прострации, Хёнджин понял, что он тут главный. Мелькали смутные воспоминания о том, что это именно он руководил людьми, переносящими Минхо на носилках, и распоряжался лечением и размещением его и Джисона в маленьких, похожих друг на друга домиках на расчищенной от подступающего леса территории.       Теперь в его стерильном голосе звучит спокойная констатация с промелькнувшей нотой сочувствия. Хёнджин опускает глаза. Молчит. Растерянно задаёт единственно возможный вопрос, крутящийся на языке.       — И ничего нельзя сделать?       Они переговариваются ещё какое-то время, вязнут в медицинских терминах, Хёнджин барахтается в расплывающейся надежде, борющейся за последние вздохи. Глаза то вспыхивают, то гаснут.       Шансы ничтожные, что-то есть, но действие не изучено. Минхо должен прийти в сознание. Минхо должен будет решить самостоятельно.       Хёнджин что-то говорит — не знает сам. Голос сначала звучит спокойно, потом начинает дрожать, а потом срывается в бурлящий поток внутренней боли. Обо всём, что они пережили, о том, как много раз они уже друг друга потеряли. О том, как этот страх будет сопровождать до конца дней и его невозможно облегчить. И о Чане. Много всего — о Чане. Стратегически важного и не очень, просто болезненного, злого, проклинающего и плачущего. Хёнджин плачет. За последние сутки он много плакал.       Ему жаль, когда доктор успокаивающе кладёт руку ему на плечо и сжимает тёплую ладонь. Ему жаль, что незнакомый человек сдержанно пытается утешить его. Что он чувствует панический прилив от чужого прикосновения. Что боится, чтобы к нему прикасался кто-то, потому что фантомное ощущение упёртого в горло дула ещё жжёт кожу как настоящее.       — Мы пока не исчерпали все методы. Дождёмся, когда он очнётся, — голос доктора звучит обнадёживающе, но Хёнджин съёживается и всхлипывает, утирая руками щёки.       — Пожалуйста, только не мучайте его. Не пытайте.       Это ужасающе. То, как уничтожено плачет мальчик, явно видевший вещи, которые они себе здесь представляли лишь приблизительно.       Слухи о военной базе доходили до них, но он — этот командир — не думал, что они используют свои ресурсы для того, чтобы совершать над пограничными заражёнными такие бесчеловечные зверства...       — Хёнджин, мы не причиним ни ему, ни тебе никакого вреда. Я постараюсь помочь. Вас здесь никто не тронет, я отвечаю за это.       Всё, на что Хёнджина хватает, это сдавленный кивок. Веры нет, но и недоверия тоже. Ничего нет, даже самой пустоты, только сосущая бездна где-то там, где должно быть сердце, и она, может быть, никогда не наполнится.       Если Минхо не проснётся.       — Пойди в свой домик, передохни немного. Пойди, — доктор повторяет настойчивее, когда Хёнджин мотает головой. — Кое-кто очень ждёт встречи с тобой.

***

      Домик тесный и тёмный, всего одно окно даёт мало света. Воздух пахнет сыростью и древесиной. Тишина толпится по углам, давит на уши. Хёнджин сидит, пялясь на грубо сколоченную дверь, обняв себя руками.       Ему выдали тёплую одежду и обувь, отвели в место для купания, где он смог хорошо вымыться, обработали ему ссадины и раны на лице и руках. Он на долю минуты после этого почувствовал себя живым, а потом всеми мыслями снова прикипел к постели Минхо, без которого эта мимолётная радость не показалась и близко полноценной.       Но сердце всё ещё бьётся. И сильно, когда дверь скрипит, открывается и впускает внутрь морозный белый свет. Хёнджин поднимается на ноги. Шаг, ещё шаг, узнавание.       Одежда тихо шуршит под шумный сдвоенный выдох. Сталкиваются телами в поспешном, порывистом, крепком объятии и замирают так. Пока Хёнджин не поднимает дрожащую руку и не прижимает к чужому лохматому затылку, зажмурив глаза.       — Чонин, — хриплый, надтреснутый шёпот тонет в тощем плече.       — Я так рад, хён, что вы выбрались. Я слышал про Минхо. Он поправится.       У Чонина в голосе столько наивной уверенности, что у Хёнджина щемит и болит за рёбрами и мучительно хочется, чтобы эти простодушные слова были истиной.       — Конечно, — он, как деревянный, отлипает от друга и безлико ему улыбается.       Чонин будто подрос даже, хотя пошли только четвёртые сутки с того момента, как он видел его последний раз, в суматохе сажая в машину. Хёнджин садится обратно на подставленную к стене лавку и смазанным жестом зовёт за собой.       — Как ты добрался сюда?       — Хорошо, я… Хорошо, — Чонин приземляется рядом, напряжённый, нервный, но обрадованный. Хотя скованность в его движениях настораживает, поселяет в животе неприятно тянущее чувство. — Мы приехали очень быстро, хотя в дороге на нас напали мертвецы. Кинулись под колёса, машине пришлось тормозить. Их было много...       Хёнджин закрывает на миг глаза, под веками моментально вспыхивает страшное, мёртвое море тел, сквозь которое они не сумели прорваться без потерь. В этих краях их сотни. Желудок сжимается в спазме, он впивается взглядом в Чонина.       — Где Джун?       — Здесь, с ним всё хорошо! — Чонин ёрзает на лавке, поспешно заверяя, будто боится, что промедление будет стоить чьей-нибудь жизни. — Он правда здорово испугался. Плакал, кричал. Это привлекало внимание. Но всё в порядке, только...       Он вдруг тушуется, сникает, отводит взгляд. Бледная тень оседает на угловатом подростковом лице. Хёнджин чувствует, как каменеет от плохого предчувствия. Они ведь сумели сберечь его — сына Минхо? Потому что Минхо очнётся, обязательно очнётся и спросит, где он. Минхо ещё проживёт долгую жизнь, Минхо должен смотреть, как его сын будет расти, должен любить его и гордиться им. Они ведь не потеряли его?..       — Что, Чонин? — голос звенит в тишине. — Он ранен? Его укусили?       Лисьи глаза лезут на лоб от ужаса и Чонин мотает головой.       — Нет! Нет, с ним всё хорошо, мы спасли его, я… Я схватил его и бежал, пока машина снова не завелась и нас не подхватили военные. Там был настоящий хаос, Джуни так кричал, что мне пришлось спрятать его под куртку, чтобы хотя бы немного приглушить этот звук. А его мама, она... Она...       Чонин вдруг задыхается на полуслове и его лицо съёживается в подступившей слезливой гримасе. У него мгновенно краснеет нос. Он сникает и прижимает пальцы ко рту.       То ли это мороз пробирается в щель под дверью и лезет вверх по ногам, то ли Хёнджина охватывает ознобом догадка. Язык еле ворочается во рту.       — А Дженни... где?       Чонин молчит, и чем дольше длится молчание, тем тяжелее становится внутри.       — Она там, — наконец, неопределённый жест куда-то наружу, из дома, — близко к лесу, за крайними домами. Промёрзшую землю копали больше часа.       Что-то трескается и сочится разъедающей, оглушающей скорбью, как внутреннее кровотечение. В это не верится. Хёнджин тоже молчит, долго молчит, не глядя Чонину в глаза, но почувствовав, как тот смотрит на него. От чужих слов почему-то ни капли не легче, хотя, будь он эгоистом, смог бы ощутить бесчеловечное облегчение. И она ему вроде бы никто... Но он никогда ей этого не желал.       Что теперь сказать Минхо...       Чонин будто отвечает на горький мысленный вопрос.       — Она защищала ребёнка.

***

        Хёнджин сидит у безмолвной постели, грея руку Минхо в своих ладонях, и смотрит куда-то сквозь стену, расфокусировав взгляд. Онемение сопровождает его ежеминутно, будто до сих пор не закончилось действие того укола, вынудившего его провалиться в сон по прибытии. Это, наверное, к лучшему. После всего, что было, после того, что он сделал своими руками... У него ещё будет время видеть кошмары об этой ночи — хорошо, что не сейчас.       Он нужен Минхо.       Где-то снаружи неизвестно, который час. Джисон однажды просачивается в двери тихой тенью, приносит поесть и не уходит, пока Хёнджин не проглотит всё из тёплого контейнера, над которым поднимается ароматный пар. После еды клонит в сон. Хёнджин моргает, трёт глаза и заново обнимает руку Минхо ладонями. Минхо спит, его грудь размеренно поднимается и опускается от дыхания, кислородная маска помогает ему, заглушая чуть слышные хрипы. Голова невыносимо тяжёлая, и Хёнджин склоняет её, прижавшись лбом к бедру хёна под тонким одеялом. Ресницы слипаются. Он гонит от себя сон, но усталость пересиливает и затапливает сознание умиротворённой темнотой.       Его будит шевеление под расслабленными пальцами. Кажется, что ему это снится. Но как только сонный мозг пронзает понимание, он вскидывает голову и осоловело моргает, приоткрыв пересохшие губы.       Минхо смотрит в ответ — под глазами залегли глубокие тени — и разворачивает подрагивающую ладонь, слабо трогая хёнджиновы пальцы.       — Хён, — изо рта спросонья вырывается хрипящий шёпот. В носу почти больно щиплет.       С момента, как Минхо потерял сознание, и до момента, когда его чувства проснулись, он ничего не ощущал. Словно всё это время исчезло в пропасти, а может и вовсе не существовало. Его не было ни в этом мире, ни в собственной, погружённой во тьму голове. Зато болезненное пробуждение толкнуло все органы чувств множеством режущих, будто осколки стекла, деталей.       Сначала острый запах медикаментов ударил в нос, заставив нахмуриться. Он попытался игнорировать навязчивый дискомфорт, словно находился во сне и не желал просыпаться. Но затем слух уловил тихое шипение как от газового баллона. Потом вернулась чувствительность конечностей, и тогда он ощутил, как что-то горячее и тяжёлое лежит в его ладони. Пальцы слабо дёрнулись — скорее рефлекторно, чем специально, желая проверить, что или кто касается его руки. Разум заставил Минхо открыть глаза.       И вот яркий свет режет виски головной болью, но он упорно вглядывается в стены и комнату. Если бы не запах и некоторые вещи, то она совсем не похожа на больничную палату. Тем не менее, это не та сырая, пропитанная запахом пота и человеческих испражнений, камера. И это радует. Но вспомнить, где он находится и что произошло, ему не удаётся сразу.       Когда взгляд наталкивается на знакомую тёмную макушку, а затем и встрепенувшееся сонное лицо, что-то замирает в груди. Он не один. И, судя по всему, с Хёнджином всё в порядке. Это его ладонь, расслабленно покоясь на постели, грела его руку. Хочется улыбнуться, но сделать это сложно из-за маски. Хёнджин был рядом с ним неизвестно сколько, и только Богу известно, как долго он сидел у его постели и нормально ли отдыхал и ел.       Попытка позвать его по имени оборачивается болью от сухости в горле. Лёгкие переполняются кислородом. Хёнджин сонно моргает, сжимает его руку в своей и обеспокоенно приоткрывает рот. С пересохшими, припухшими губами и слипшимися ресницами он выглядит как ангел. Трогательный, хрупкий сейчас. Минхо кажется, словно он не видел его больше года. В груди расплывается нежность, но слабое тело не позволяет сделать ни одного движения в сторону Хёнджина.       А тот такой чистый, переодетый — уставший, но выглядит вроде бы лучше, чем в последний раз, когда Минхо шёл за ним к машине. И они находятся явно не в больничном крыле того проклятого места. Значит всё хорошо. Они выбрались, и всё точно в полном порядке. Правда же?..       Хёнджин приподнимает его ладонь, зажмуривается и прижимается к ней щекой. Тычется, трётся лицом. Из глаз неконтролируемо начинает течь.       Минхо тянется к своей маске, задышав глубже, оттягивает её от лица пальцами, и Хёнджин спохватывается, подрываясь с места.       — Полежи, хён, не надо. Я сейчас позову доктора.       В суматохе заплетаются ноги. Двери хлопают, стучат шаги. Хёнджин выскакивает из комнаты один, возвращается с уже знакомым мужчиной, собранно и строго тут же склонившимся над Минхо и замеряющим пульс. Маска покидает его лицо, и он сам делает тяжёлый вдох. Доктор задаёт несколько коротких вопросов, и Минхо отвечает через силу. Просит пить.       Когда Хёнджин склоняется над ним с алюминиевой чашкой воды и придерживает под голову, помогая, доктор обращается к Минхо напрямую.       — Мы рады, что вы пришли в себя, Минхо. Это значит, что мы сможем попытаться помочь вам. Вы знаете, где находитесь?       Минхо кивает, с трудом сглотнув, и с помощью Хёнджина опирается спиной о приподнятую подушку.       — Моё имя — Ким Сынмин, я доктор и исполняющий обязанности командующего в данном поселении. Вы готовы сейчас поговорить со мной о вашем состоянии?       Минхо медлит. Делает глубокий вдох, чувствуя головокружение. Тяжело просто держать голову поднятой, он хотел бы в тишине насладиться знанием, что он пока ещё жив. И что Хёнджин рядом с ним — живой и здоровый.       Хочется оказаться с ним один на один, без этого человека в белом халате. Он не готов к решениям или жестокой правде. Не сейчас. Сейчас хочется услышать, почувствовать, как бьётся сердце Хёнджина. Они выбрались из ада. Неизвестно, куда попали, но хочется верить, что худшее позади.       К счастью, доктор, видимо, понимает без слов и не собирается обременять их своим присутствием долго.       — Что ж, отдохните. Пожалуйста, не вставайте, позвольте своему телу побыть в покое. Я зайду позже.       Проводив доктора Кима взглядом, Хёнджин поворачивается и склоняет голову к Минхо на живот. Осторожно прижимается щекой, смотрит в глаза и слабо улыбается. Без слов, без вопросов. Безмолвное "рядом".       "Я не уйду".       "Всё наладится".       Минхо путает слабые пальцы в его волосах, уголки губ приподнимаются в ответной улыбке. А потом глаза медленно закрываются, избегая настойчиво яркого света. Поспать нормально не удаётся, но он чувствует себя лучше, слыша тихое дыхание Хёнджина и ощущая его молчаливое присутствие и невесомые прикосновения.       На утро Хёнджин помогает ему поесть и, хоть тёплый бульон приятен на вкус и бесспорно полезен, Минхо удаётся через силу съесть всего пару ложек. Дальше его одолевает тошнота и, скривившись, он настойчиво просит убрать тарелку не только от его постели, но и вовсе из палаты, только бы не слышать запах варёного мяса.       Приходит доктор, как и обещал. С тенью беспокойства на строгом лице. Минхо не нравится, как в груди собирается холод. Раньше он видел такой взгляд только у людей, которые хотели сообщить плохие вести. Виноватый и сожалеющий.       Хёнджин находит руку Минхо в складках одеяла и с замиранием сердца чувствует, как та сжимает его пальцы. Они сейчас рядом. По крайней мере, они встретят всё это бок о бок, вместе, как и всегда.       У доктора Кима на лице на мгновение отчётливо выделяются скулы, будто он собирается с силой, чтобы преподнести скорбную правду. Сколько жизней он единолично проводил в последний путь?       — Не буду скрывать, ваш организм почти исчерпал свои силы. Вирус не уничтожил вас мгновенно, как большую часть заражённых, но глубоко внедрился в ваше тело, и оно истратило свои ресурсы на его адаптацию и сопротивление. Я полагаю, что вы, являясь носителем, тем не менее смогли бы продолжить жизнь с минимальным количеством симптомов, но, к сожалению, пережитое на военной базе истощило и потрясло вас, спровоцировав активность вируса. Он поражает внутренние органы, питаясь их тканями, и довольно стремительно. Это... даёт нам единственно возможный прогноз.       Хёнджин закрывает глаза. Горячие слёзы омывают щёки и виснут на подбородке, падая вниз и впитываясь в простыню там, где он держит руку Минхо в своей.       Они должны были встретить весну. Он хотел... Мечтал, чтобы снег растаял, и жизнь стала другой. Весной жизнь всегда меняется к лучшему.       Минхо знал, что Ким Сынмин это скажет. Он чувствовал. Палата пропахла смертью, и тело давало слабину. Ему даже не удалось удержать ложку без дрожи в руках. Хёнджин, оптимистично кривя губы в болезненной улыбке, убеждал, что это временная слабость, но Минхо понял, что его силы на исходе. Хотя горечь всё равно травит корень языка, пока доктор говорит.       Отчаяние, смирение и горе — всё разом наваливается сверху, заставив дыхание сбиться, а мир превратиться в кусок его больного сна. Предполагать свою скорую смерть и знать наверняка — разные вещи. Второе бьёт под дых, стискивает горло и заставляет жилы дрожать. Кажется, его снова тошнит, но это проходит, когда взгляд цепляется за ладонь, до побеления сжимающую его руку.       Хёнджин держит его крепко, поджав губы и отвернув лицо, но сквозь пряди отросших волос видно, как блестит дорожка слёз на щеке. Минхо оставит его в одиночестве. Ещё более одиноким, чем когда Хёнджин впервые застыл над его мёртвым телом, чудом подавшим признаки жизни. Если бы он мог воскреснуть для него ещё раз... Если бы он мог отмотать время назад. Если бы кто-то сказал им, как всё обернётся.       Чудится, что сердце остановилось. Хёнджин зажмуривается и не открывает глаз, боясь увидеть постель пустой. Что если всё это ему просто снится? Но рука Минхо ещё в его ладони, тёплая. И он тоже молчит.       — Минхо, послушайте, — Сынмин присаживается на табурет и неслышно выдыхает. — У нас есть одно средство. Это не гарантия, но, если вы согласитесь, мы можем попробовать.       Хёнджин разлепляет мокрые ресницы и растерянно шарит влажным взглядом от сосредоточенного лица доктора к нахмуренному — Минхо.       У Минхо мысли роятся в голове как дикие пчёлы, приходится усилием воли заставить их все замолчать хотя бы на секунду. Доктор Ким зажигает тусклую и невзрачную искру надежды, но она почти мгновенно вспыхивает ревущим костром.       За это хочется его ненавидеть. Минхо прикрывает глаза, когда замечает, как Хёнджин почти подрывается с места и шарит глазами по ним обоим так, будто вот-вот сам всё решит и едва держится.       — Вакцина экспериментальная, — Ким Сынмин аккуратно сообщает, обходя обещания. — Исследования показали, что она не уничтожает вирус, но значительно замедляет его разрушающее действие, подавляет симптомы. Это даст вам время. Мы не знаем, сколько именно... Но сейчас счёт идёт на дни.       Минхо почти фыркает. Не бывает никакого чуда. Он только выбрался из преисподней, где его пытали экспериментами, и снова становится испытуемым. Это воскрешает внутри бешенство. Как и мысль о том, что Чану всё-таки удалось забрать его жизнь. Минхо убил его слишком быстро, но тот наиздевался над ним вдоволь и выжал все соки. Специально, чтобы когда у них появилась надежда на счастливую или хотя бы нормальную жизнь, Минхо упал на колени, захлёбываясь кровью и делая последние вздохи. А теперь кто-то говорит ему о шансе. Шансе, построенном на очередном чёртовом эксперименте. Есть ли смысл, если он всё равно сдохнет?       — Я подумаю над этим.       Звучит сухо, и Сынмин поджимает губы, едва заметно кивнув. Доктор не может настаивать, но хотел бы. Минхо видит это, и это бесит. Просто так бесит. Эксперименты ради изучения вируса. Эксперименты ради уничтожения вируса. Оказалось, очень легко почувствовать себя лабораторным кроликом. Достаточно стать не то человеком, не то трупом. Коротко — монстром.       — Подумайте. Я понимаю, вы потрясены. Я сочувствую вам.       Какие-то реплики в ответ скомканные и невыразительные. Доктор Ким поднимается, проверяет ещё раз медицинские показатели и тихо выходит за дверь, оставив их в тяжёлом молчании.       Сердце Хёнджина под треснувшей коркой камня болезненно трепещет от горькой надежды, пережившей слишком много смертей за последние несколько суток. Он клонится и опять прижимается щекой к животу Минхо, и чувствует его слабую руку, зарывшуюся пальцами в волосы. Минхо дышит. Его сердце бьётся. Так и должно быть и так будет. Эта жизнь задолжала ему.       — Всё будет хорошо, хён, — Хёнджин бормочет, стирая слёзы о скомканное одеяло. — Придёт лето, и ты снова заставишь меня отжиматься всё утро напролёт. Хорошо? Джисон спрашивал, как ты. И Чонин. Все ждут тебя.       Так больно. Что ему сделать, чтобы уберечь Хёнджина от горя? Ничего не приходит в голову. Остаться в живых? Задача со звёздочкой, осилить которую он неспособен.       Хёнджин тихонько тлеет догорающей надеждой, и Минхо благодарен. Благодарен, что не один, что тот всегда рядом и пытается держать его, не давая уйти на самое дно слишком рано. Его слова звучат наивно. И очень больно. Минхо улыбается через силу и шепчет одним губами "конечно, заставлю", хотя не верит сам.       — А Джуни?       Хёнджин замирает и проглатывает слёзы, услышав вопрос сквозь затруднённое дыхание. Улыбается дрожащими губами.       — С Джуни всё хорошо. Он тоже ждёт тебя. О нём все заботятся, кормят, играют с ним. Кажется, ему тут нравится.       "Пожалуйста, не спрашивай больше. Не спрашивай..."       Но Минхо спрашивает. И молчание липко тянется, облепляя и без того тяжёлую атмосферу паутиной свинцовых сожалений.       — Она... — Хёнджин запинается, готовивший себя к этому разговору, но так и не узнавший, как можно принести такие новости. — Дженни, она... Её больше нет.       Минхо стынет изваянием, Хёнджин чувствует и вжимается ему в живот потерянным щенком. Шепчет:       — Мне очень жаль, хён. Мне очень жаль.       Шок закладывает уши противным звоном и заставляет лёгкие прекратить работу. Сказанное крутится в голове заевшей пластинкой. Это может быть правдой? Разве это...       Печёт в глазах.       Когда он видел её там, в камере, она выглядела такой исхудавшей, её взгляд почти потух, но горел в тот момент. Дженни больше не была той, что раньше, но от неё всё ещё веяло теплом, она пахла как давно покинутый дом и обещала ещё встретиться. Кто мог знать, что их встреча состоится в другом мире.       Голос Минхо бесцветный, когда он снова спрашивает. Хёнджин умирает от жалости к нему и маленькому Джуну, потерявшему мать.       — Чонин сказал, она защищала Джуни. В дороге на них напали, машина заглохла. Чонин и она спасали мелкого. Она закрыла их своим телом от укусов. Её... едва не порвали на части.       На глаза опять наворачиваются слёзы, когда Хёнджин чувствует, слышит и видит, как сбивается дыхание Минхо и краснеют его веки. Он поднимается и заползает к нему под бок, и они обнимаются, прижавшись друг к другу. Хёнджин прячет голову Минхо у себя на плече, гладит по волосам, тихо целует в висок и сам задушено всхлипывает.       — Они похоронили её здесь. Она здесь. Она... была такой доброй.       Он держит Минхо, пока тот молча, напряжённо и редко дышит в его руках. Она была частью его жизни, была когда-то его счастьем и подарила ему другое счастье — маленькое, которое ждало папу. Ради которого он возвращался из мёртвых снова и снова и вернётся опять. Хёнджину даже не больно от мысли, что не он может быть главной причиной. Он жмурит мокрые глаза и держится, пока держит Минхо в объятиях. Пока не иссякают горькие слёзы, пока не становится трудно дышать, пока не становится необходимым снова дать Минхо воды, потому что от потрясения ему снова хуже.       Слишком много потрясений на сегодня. Слишком много смертей — уже сбывшихся и только предстоящих. Джуни лишился матери и может остаться без отца. И Минхо почти шепчет это вслух, но затихает — страшно сделать Хёнджину ещё хуже. Так хочется попросить его позаботиться о сыне, когда его самого не станет, но лучше не сейчас. Не тогда, когда Хёнджин поливает слезами надежду, мечтая вырастить её такой, чтобы им хватило на двоих.       Они ютятся рядом до позднего вечера и всю ночь, то по очереди, то одновременно проваливаясь в поверхностный сон. Изредка говорят о чём-то. Вспоминают.       Минхо не заикается о смерти Чана. Об убийстве Чана. То ли решает пронести этот груз на себе, то ли ещё не готов говорить об этом. Но ужасы Хёнджина он разделяет и ощущает, как свои.       — Я убил человека, — как-то невпопад шепчет Хёнджин в тёмной комнате и глядит в серый, низкий потолок. Минхо прижимает его к себе.       Он знает и помнит, как больно впервые убить. Даже если это ради защиты. Он гладит тёмные волосы, целует сухими губами в лоб и шепчет то, что, по его мнению, может дать хотя бы мнимое спокойствие, хотя уверен, что Хёнджин пронесёт это в своих кошмарах через всю жизнь.       — Если бы этого не произошло, кто-то из нас не добрался бы сюда. Ты был смелым, Хёнджин, и сделал всё правильно, как я тебя учил. Ты спас себя. И меня.       Всё, что осталось позади, не должно смотреть им в спину, но они знают, что оно будет. Будет часто будить ночами, напоминать о себе в случайное время дня.       Пускай.       Если только ночи они будут проводить вместе, чтобы разбудить и утешить друг друга. Пускай что угодно пытается напугать их. Не страшно, пока они рядом. Пока они оба живы.

***

      На другой день Минхо разрешают подняться и выйти на воздух. Его беспокоят зашитая рана и слабость, он сидит перед медицинским домом на лавке, и Хёнджин, накрыв ему ноги пледом, садится рядом. Изо рта вырывается тёплое облачко пара. Медленно падает редкий снег. Хёнджин подставляет руку и ловит мелкие снежинки на ладонь.       Внутри что-то дрожит, но не от холода. Они... на свободе. Глаза режет от яркой, непривычной белизны, заменившей серость сырых коридоров. Хёнджин вдыхает полной грудью, а потом выдыхает, закрыв глаза. Губы растягиваются в колеблющейся улыбке.       От мороза краснеют щёки. Минхо пытается вспомнить, когда он в последний раз выбирался на улицу, чтобы просто спокойно насладиться свежим воздухом, и понимает, что это было ещё в их покинутом доме. Его кожа ужасно побледнела без солнца, и от дневного света слезятся глаза. Хочется раскашляться, будто кислорода слишком много и он царапает горло, но Минхо сдерживается.       Перед ними и чуть поодаль, сбоку, из труб сложенных вручную домов валит полупрозрачный дым. Около некоторых жилищ тоже кто-то стоит, кто-то что-то носит от двери к двери, где-то слышится приглушённый смех и плач детей. Там где-то и Джун на попечении Джисона, скоро Минхо увидится с ним.       Жизнь идёт своим чередом. Прибитая бедами, покалеченная потерями, но находящая своё русло, как беспокойная, свободолюбивая река. Они как-нибудь... когда-нибудь вольются в её поток.       Хёнджин поворачивается к Минхо, смотрящему перед собой. Сердце сжимается от болезненной нежности, которую хён не понял бы, потому что и сейчас тянется отвернуться, чтобы Хёнджин не вглядывался так пристально в тёмные нити вен и почерневший белок левого глаза. Но Хёнджин смотрит внимательно и всего этого не видит. Нашаривает ускользающий взгляд и улыбается. Подаётся навстречу. Минхо замирает и прикрывает глаза.       Это смущает его. Когда-то он был в себе уверен и безразличен к чужим взглядам, но сейчас, зная, как изуродована его внешность вирусом, он чувствует себя мерзко. На базе его убедили в том, что от человека в нём осталась только капля, а сам он проклятый монстр. И хоть сколько он не старался отгонять такие мысли от себя, всё равно не мог справиться с тяжестью на сердце каждый раз, как Хёнджин смотрел на него.       И сейчас тоже тяжёлое сердце замирает, напугано, но доверчиво споткнувшись.       Губы сухие, у обоих раненные, болезненно чувствительные. Хёнджин гладит прохладную от мороза щеку и приникает с поцелуем. Прикрывает глаза. Минхо выдыхает носом. Горло сдавливает от боли и нежности, и Хёнджин целует ещё. В конце концов утыкается Минхо в шею и жмурится, чувствуя окружившие объятия.       От сомнений остаётся лишь дымка. И Минхо чувствует себя счастливым. Всего на миг среди этого кошмара, нависшей смерти и боли, но чувствует. Его почерневшее сердце, кажется, никогда так сильно не любило. Если бы любовь действительно побеждала всё...       — Ты согласишься на это? — Хёнджин шепчет с надеждой, слушая, как упругий пульс отсчитывает лимит утекающих сквозь пальцы вдохов. — Вдруг повезёт, хён? Вдруг... надолго?       — Хёнджин!       Чей-то звонкий крик неожиданно пускает эхо над чистым пространством между домами. Заставляет встрепенуться, отпрянуть от Минхо и подскочить. Наверное, повинуясь инстинкту. Сердце мгновенно начинает колотиться, Хёнджин ступает вбок, наполовину закрыв сидящего Минхо собой. А потом...       Вдох замирает, рот открывается в немом изумлении. Даже сердце обрывает быстрый бег на мгновение. Ноги сами делают шаг, ещё один и срываются в стремительный бег. Точно так же, бегом, к нему навстречу несётся мальчишка, а позади него маячит ещё один, коренастый силуэт.       — Феликс… Феликс!       Хёнджин тоже кричит и сдавленно охает, когда они врезаются друг в друга, чуть не покатившись по снегу. Смех царапает горло жаром — счастливый, заливистый. Всё внутри от него клокочет, пузырится счастьем.       Феликс щуплый, вёрткий, всё обнимает и обнимает, бормоча что-то и всхлипывая, и Хёнджин замечает тоже, как незаметно потекло по щекам. Рядом, за худеньким плечом друга, маячит улыбающийся Чанбин. Живые. Живые, настоящие, осязаемые. Такие же, как в тот день, когда они все вместе садились в машину.       — Как вы?.. Когда?       — Тогда, почти сразу, — Феликс отлипает и смотрит блестящими огромными глазами. — Мы думали, ты... Что Минхо тебя...       — Нет, — Хёнджин мотает головой и хватает Феликса за руку. Бросив взгляд на Чанбина, тянет за собой. — Нет. Пойдёмте.       Минхо щурится и чувствует мурашки по коже вовсе не от холода, когда узнает в приближающихся лицах Феликса и Чанбина. Он неловко приподнимается, ощутив себя странно от их поражённых взглядов. Словно он мертвец, восставший из могилы. По сути, так и есть.       Чанбин отдёргивает Феликса и прячет себе за спину, нахмурившись, и на это можно было бы обидеться, но получается только испытать стыд за свой вид. Минхо неудобно, что он не в ответе за глупое чувство. Он понимает, что кажется угрозой, и это ранит очередным подтверждением, что он монстр. Впрочем, на месте Чанбина он поступил бы так же. Кто знает, кто или что перед ними стоит, когда он и сам без понятия, как себя обозвать.       — Это невозможно...       — Но вы видите, — Хёнджин излучает совершенно дурацкую гордость и щенячью радость.       Феликс, к счастью, напуганным не выглядит. В его глазах полно искреннего удивления и интереса и, похоже, вырвавшись из-за плеча Чанбина, он спрашивает не просто из вежливости:       — Как?.. Минхо-хён? Ты в порядке?       Минхо тяжко вздыхает. Кажется, от его голоса кто-то из них вздрагивает.       — У меня просто охренеть как всё хорошо.       Неожиданно это разрушает напряжённую атмосферу, будто камень, упавший в лужу. Чанбин отмирает и оттаивает, оставшись лишь слегка настороженным. Неуверенно улыбается.       Через пару минут они вчетвером умещаются полукругом, как когда-то за завтраком в ещё по-летнему тёплом доме, и Хёнджин чувствует поразительное, переполняющее его дежавю.       — Мы почти вышли к базе, когда наткнулись в лесу на здешних охранников. Оказалось, что мы шли прямо по их границе. Они сказали, что слухи о базе ходят разные, не самые лучшие. Предложили свою помощь. Мы были слишком напуганы... Минхо, прости меня. Я должен извиниться перед тобой. Ты просил меня забрать Хёнджина, но... я не смог, это было безумием. Хотя должен был, — Чанбин виновато опускает взгляд, ковырнув ботинком снег, и качает головой. Когда он снова смотрит на них, на лице расцветает улыбка, а Феликс вовсе светится во все тридцать два зуба. — Я счастлив, что вы выжили. Должно быть, это чудо. Хёнджин, ты очень смелый. Вы оба невероятно сильные.       Хёнджин чувствует себя живее, чем прежде, когда Минхо втягивается в разговор и чуть чаще улыбается и шутит, хотя видно, что он устал.       Чанбин молчит пару мгновений, а потом кивает.       — Послушайте, доктору Киму можно доверять, я слышал, он отличный врач и учёный. Он сказал, что сможет помочь?

***

      Минхо рвёт прямо на пол густой чёрной кровью, будто это его разжиженный желудок покидает содрогающееся в спазмах тело. Хёнджин в ужасе закрывает рукой рот, другой — дрожащей — придерживая его за спину, опускаясь на колени и подавая то полотенца, то воду. Приступ слегка притихает, и Минхо в бессилии откидывается спиной к стене палаты. В глазах пляшут белые пятна.       Он никогда не хотел такой смерти. Думал, его пришьёт пуля где-то в поле или окопах.       ...что если он сделает хуже? Тогда всё равно умрёт.       А если что-то получится...       Чёрт возьми.       Ему казалось, что он готов умереть в любой момент. Но теперь ему страшно. И он не хочет. Не сейчас, когда ему предложили шанс. Пусть даже он не верит в него, пусть его это пугает. Хёнджин потухает вместе с ним. Плачет рядом с ним, над ним. И его сын останется без родителей...       Минхо его так и не увидел. Побоялся показаться перед ним ослабленным, бледным, с узорами вен, который местами стал выпирать из-под кожи на похудевшем теле. Вирусу хватило пары дней, чтобы выжать последнее.       Но ему удалось увидеться с Джисоном. И друг неодобрительно качал головой в ответ на его размышления о том, стоит ли ему согласиться.       — У тебя есть шанс. Хоть какой-то, Минхо. Какая разница? Если ты его не используешь, то точно утянешь за собой в могилу и Хёнджина. А Джун останется без отца. Разве ты хочешь этого?       Под опущенными веками кружится комната. Минхо слышит, как Хёнджин суетливо передвигается по комнате, как вытирает кровь с пола.       Джисон и Хёнджин были правы. Хёнджин всегда был прав. Чтобы надеяться, нужны недюжинные сила и вера. Минхо их не хватило.       — У меня всё ещё есть шанс?       Он утирает рот после очередного приступа тошноты и смотрит на пришедшего доктора измученным долгим взглядом. Тот осматривает беспорядок с тревогой. Будет очень печально, если время уже утекло сквозь пальцы.       Сынмин качает головой и отвечает искренне единственное, что может позволить себе сказать сейчас.       — Теперь одному Богу известно.       Минхо думает, что его судьба всегда была скорее в руках дьявола. Доверия это не вызывает.

***

      Монотонный звук генератора раздражает, но именно в этой комнате яркая лампа необходима. Сынмин утверждал, что без неё не попадёт в вену. Минхо от этого было смешно. Его вены не заметит разве что полностью слепой и то нащупает пальцами за секунду.       — Разве вакцину колют не в плечо?       — Так будет эффективнее. У нас нет ни времени, ни ещё одного шанса. К тому же, это скорее лекарственная сыворотка, чем вакцина.       Синяя жидкость в пробирке кажется больше образом из фильмов, чем реальным спасением от вируса, но стоит приложить усилия, чтобы поверить в её действенность. Где-то Минхо слышал, что эффект плацебо играет большую роль в выздоровлении.       По крайней мере, в то, что это лекарство ему правда поможет, верит Хёнджин. Его веры может хватить на двоих. Как и безграничной силы. В том, что он оказался духом крепче него самого, Минхо уже успел убедиться, когда сложил руки. Хёнджин же не переставал строить планы на предстоящие весну и лето, убеждая, что они непременно встретят их вместе. Стоит признать, что это не в последнюю очередь заставило Минхо всё-таки попробовать, а не глупо смириться со своей горькой участью.       И теперь Хёнджин сидит рядом, держит его горячую, вспотевшую ладонь и гладит большим пальцем костяшки. Не нужно никаких слов, чтобы ощущать его поддержку.       Сынмин присаживается рядом. В шприце болтается та самая жидкость, пальцы доктора в медицинской перчатке ощупывают вену в сгибе локтя. Минхо отчего-то не хочет видеть этого. Он не боится ни иголок, ни уколов, но именно сейчас всё кажется пугающе волнующим. Страшным. Это последний шанс. Действительно самый последний.       — Смотри на меня, ладно? — Хёнджин улыбается ему, привлекая внимание своим взглядом. Минхо почти не чувствует боли, когда игла протыкает кожу. Хорошо. Если ничего не сработает, Хёнджин ему улыбается. Это хорошее последнее воспоминание о нём.       Место укола жжёт, но это ощущается скорее последствием лечения, чем чем-то, окончательно поразившим его. Сынмин выкидывает использованный шприц в ведро.       Вот и всё. Так легко, что даже странно.       — Завтра вас переведут в пустой дом, больше нет необходимости оставаться в палате. Минхо, — Сынмин привлекает внимание коротким прикосновением к запястью, — всё теперь зависит от твоего организма.       Минхо благодарно кивает. Сдержанно, напугано на дне почти потухших глаз. Ему всё ещё плохо. Он не чувствует себя так, будто заново родился спустя минуту после укола. Но он ощущает... лёгкость. На сердце, в груди.       По крайней мере, они сделали всё, что могли.       Греет душу, что у них с Хёнджином будет свой угол. На несколько дней, месяцев, а может и лет. Свой дом. Может быть, он станет похож на тот, в котором когда-то родилась эта щемящая нежность.       Хёнджин придвигается ближе и обнимает его, прижавшись грудью к груди. Сердце бьётся. Так ровно и равномерно, как будто между ними — одно.       Минхо притягивает его поближе, вдыхает запах волос, целует в тёплый висок. Вот они — вместе. Пока смерть не разлучит их. Уже пыталась. Преуспела ли?       — Хён... — Хёнджин бормочет, влажно дыша ему в шею. Крепко обнимает и ластится.       — Говорил же с самого начала, зови меня просто по имени, — беззлобно, улыбнувшись, Минхо ворчит, убирая длинные пряди с прижатого к его плечу лица, и целует в макушку.       Отовсюду, где он побывал, это жалобное, испуганное, обрадованное, чувственное, задыхающееся, просящее, строгое, дерзкое, влюблённое "хён" возвращало его домой.       Может, получится снова. Вот бы получилось...