50 оттенков магии...

5 лет спустя

      Пять лет пролетели незаметно, как одно долгое мгновение. Волшебния цвела, замок жил своей жизнью, а вчерашние дети превратились во взрослых людей, у каждого из которых теперь была своя судьба, свои тайны и свои мечты.       Эмбер в свои двадцать стала истинной красавицей — ее называли самой очаровательной принцессой во всем королевстве, а слухи о ее красоте достигали самых дальних земель. Золотистые локоны, уложенные в сложные прически, сияющие платья из лучших тканей, безупречные манеры — она была воплощением королевского достоинства. И все же, за этой идеальной внешностью скрывался все тот же живой человек, который мог рассмеяться над удачной шуткой и тихонько подложить лишнее пирожное на тарелку сестры, когда та грустила. Эмбер была радостью и светом двора, ее улыбка могла озарить самый мрачный день.       Джеймс стал настоящим мужчиной — сильным, статным, с глубокими карими глазами, в которых горела решимость. Он снискал славу великого воина и отважного рыцаря, его подвиги воспевали в песнях, а рассказы о храбрости доходили до самых отдаленных уголков мира. Наследник престола, красивый и умный, он пленял сердца всех девушек королевства. Но внутри, глубоко-глубоко, жил все тот же мальчишка, который мечтал защищать тех, кто дорог.       София... В девятнадцать лет она расцвела, как тот самый фиалковый цветок, в честь которого любила одеваться. Тонкая, изящная, с огромными голубыми глазами, в которых светились все та же доброта и жажда справедливости. Она стала хранительницей великой библиотеки историй, мудрой и рассудительной, почитаемой за свою доброту и стремление к справедливости. София не только была защитницей нижнего мира и загадочных островов, но и стала символом мира и гармонии. Ее знания и ум, нежность и сострадание привлекали к ней людей со всех концов света. Она уже не была той наивной девочкой, что впервые вошла в этот замок. Но в ней сохранилось главное — умение видеть в людях лучшее и верить в чудеса. Особенно в те, что случаются не по взмаху волшебной палочки, а по велению сердца.       Руби и Джейд тоже не стояли на месте. Вместе они открыли свой мини-бизнес, посвященный защите природы. Они трудились не покладая рук, заботясь о каждой травинке и каждом дереве, и их усилия уже приносили плоды. Они доказали всем, что можно быть смелыми не только на полях сражений, но и в деле защиты своего мира. Они часто навещали Софию в замке, и их встречи были для нее глотком свежего воздуха.       Люсинда... О, Люсинда стала настоящей колдуньей. В свои двадцать она считалась одной из самых сильных молодых ведьм королевства, почетной гостьей во дворце. Ее сила и мудрость были признаны лучшими волшебниками, и она находила удовольствие в каждом дне, совершенствуя свое искусство, помогая тем, кто в этом нуждался. Люсинда все так же носила с собой блокнот, но теперь в нем были не просто рисунки, а сложнейшие магические формулы.       Седрик... Пять лет изменили и его. В свои сорок один год он наконец-то получил то, о чем мечтал долгие годы — признание и уважение. Теперь он был не просто придворным волшебником, а почетным придворным магом, чье мнение стало значимым при дворе. Его знания и магические способности возросли, и теперь он был тем, к кому обращались за советом и помощью в самых трудных ситуациях. Однако важнее всего было то, что он стал близким другом Софии. Их связь укрепилась, превратившись в прочную и теплую дружбу, основанную на взаимном доверии и уважении. Седрик часто бывал в великой библиотеке историй, помогая Софии находить нужные ответы. Вместе они разгадывали древние загадки, исследовали магические секреты. Он научился скрывать свои чувства лучше, чем любое зелье, но Черныш, старый пройдоха, все видел и понимал. Седрик стал для Софии надежным соратником, всегда готовым прийти на помощь. София же была для него источником вдохновения и света, наполняя его жизнь смыслом.       Хьюго... Этот парень стал частым гостем в Волшебнии. Ему было двадцать, как и близнецам, но за плечами уже лежала тяжелая ноша — он потерял отца и старшего брата в той самой войне, что бушевала на границах Фростгарда. Он вознесся к трону слишком рано, неожиданно для всех, и не по своей воле. Теперь он был королем. Юным, но уже наученным жизнью, познавшим горечь потерь и тяжесть ответственности. Последние слова отца, произнесенные слабеющим голосом на смертном одре, были полны чести и надежды: «Хьюго, неси свет и справедливость нашему народу... будь мудрее, чем я. Я хотел бы, чтобы ты укрепил связи с Волшебнией... Женись на Софии.»       Хьюго всегда восхищался Софией. С детства он испытывал к ней глубокую симпатию и даже мечтал однажды попросить ее руки. Но он знал о чувствах Джеймса к девушке и не хотел вмешиваться в их отношения. Вместо этого, Хьюго переключил своё внимание на Эмбер. Ее красота и решительный характер захватили его мысли. Теперь он смотрел на нее с уважением и восхищением, желая сделать своей королевой. Эмбер, как никто другой, могла стать достойной правительницей его королевства. Однако за его выбором стояли и скрытые мотивы. Хьюго знал, что его союз с Эмбер укрепит трон, принесет мир и возможное объединение королевств, ведь его страна все еще находилась в тени той злополучной войны.       Джеймс знал о чувствах Хьюго. Догадывался. Но молчал. Потому что сам чувствовал то же самое к Софии. И это разрывало его изнутри.       Эмбер относилась к Хьюго с прохладцей. Не потому что он ей не нравился, а потому что она вообще ко всем женихам относилась настороженно. Она ждала идеала. А идеалы, как известно, не существуют.       

Дворец

      Был обычный день. Солнце заливало коридоры, слуги сновали по делам, где-то вдалеке слышался смех Эмбер и ее фрейлин. София направлялась в библиотеку, когда вдруг ее браслет — тот самый, подаренный когда-то Аморой — ярко вспыхнул фиолетовым.       Она замерла. В ту же секунду амулет на шее отозвался теплым пульсирующим светом. — Что за... — прошептала она.       Библиотека звала ее. И Загадочные острова тоже. Впервые за всю историю два источника магии активировались одновременно.       София растерянно смотрела то на браслет, то на амулет. Куда идти? Что важнее? — Решка — библиотека, орел — острова, — решила она, доставая монетку.       Монетка взлетела в воздух, сверкнула в луче солнца и упала на раскрытую ладонь. Решка. — Значит, библиотека.       Она быстро собрала вещи и вышла в коридор.       На лестнице она столкнулась с Седриком. Волшебник нес какой-то древний свиток, но при виде принцессы замер на месте. — Принцесса София, куда вы так спешите? — спросил он, и его голос, как всегда, был ровным, но в глазах мелькнуло что-то теплое. София улыбнулась и лукаво прищурилась: — Меня вызывает библиотека. И если ты еще раз скажешь мне «вы», Седрик, я обижусь. Очень сильно. Буду игнорировать целую неделю.       Она подошла ближе, и Седрик почувствовал знакомый аромат фиалок, который всегда витал вокруг нее. — Хорошо, София, — выдохнул он, стараясь не смотреть слишком долго в ее глаза.       А они были... невероятными. Глубокими, как весеннее небо, с длинными темными ресницами, которые отбрасывали тени на нежную кожу. Губы, чуть припухшие, вишневого оттенка. Волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди.       Седрик почувствовал, как сердце пропустило удар. Потом еще один. Он словно со стороны услышал свой голос: — Можно мне с тобой?       София удивленно вскинула брови, но тут же улыбнулась: — Конечно. Но поторопимся, чувствую, что дело срочное.       И они пошли. По коридорам замка, где когда-то она бегала маленькой девочкой, а теперь шла девушкой, рядом с мужчиной, который все чаще ловил себя на мысли, что готов свернуть горы, лишь бы она улыбалась.

Волшебная библиотека

      Великая библиотека встретила их тишиной и легким шелестом страниц. Но тишина эта была тревожной. Криста и Скай, хранители, ждали у входа. Их лица, обычно безмятежные, сейчас были напряжены. — София! — воскликнула Криста, ее золотистые глаза сверкнули. — Наконец-то! Где ты была? — Я... задержалась, — выдохнула София, чувствуя себя виноватой. — Что случилось?       Криста перевела взгляд на Седрика, и в нем мелькнуло недоверие. — А он здесь зачем? — Он со мной, — твердо сказала София, и Седрику стало вдруг тепло от этих слов. — Что случилось, Криста?       Скай взмахнул крыльями, подлетая ближе: — Странная активность у врат в Пандемонию.       Седрик побледнел: — Пандемония? Город Ада? — Именно, — кивнула Криста. — София, тебе нужно отправиться туда. Немедленно. Выясни, что происходит. — Но это же просто сказки, — произнес волшебник. — Да ладно, и ты себя называешь великим магом? Ну ты серьезно? — Криста произнесла это с легкой ноткой раздражения.       София глубоко вдохнула, собираясь с силами: — Поняла. Мы идем. — Удачи вам, — Криста скрестила руки на груди и произнесла странные слова: «Судьбоносная звезда, на небесах блестя, Покоряет чудеса, счастье всем даря. Путь свободен ей всегда, как свет в ночи, Но ты знай — не все так просто впереди.»       И прежде чем София успела спросить, что это значит, Криста и Скай растворились в мерцающем воздухе, оставив их вдвоем. — Загадка, — пробормотал Седрик. — Это всегда плохой знак. — Идем, — София взяла его за руку. — Разберемся по пути.

***

      Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда лес вокруг них начал меняться. Деревья становились выше, их кроны смыкались над головой, превращая небо в узкую полоску где-то далеко-далеко. Воздух сделался влажным и тяжелым, пахло прелой листвой, грибами и чем-то еще — неуловимым, древним, словно сам лес дышал, наблюдал, ждал.       София зевнула, прикрывая рот ладошкой, и тут же смущенно улыбнулась. Ноги гудели после многочасового пути, в глазах начало пощипывать от усталости. Она пыталась скрыть это, но Седрик, хоть и шел впереди, будто чувствовал ее состояние. — Нужно отдохнуть, — сказал он, останавливаясь и оглядываясь через плечо. — У нас мало времени, — возразила София, но голос прозвучал неуверенно, почти жалобно. Она и сама понимала, что сил осталось немного.       Седрик развернулся к ней. В сумеречном свете его глаза казались почти черными, но в них светилось что-то теплое, заботливое. — Времени будет еще меньше, если ты упадешь от усталости, — сказал он мягко, но твердо. — Идем.       Он взял ее за руку и повёл чуть в сторону от тропы, туда, где возвышался огромный старый дуб. Его ствол в несколько обхватов уходил высоко вверх, а ветви раскинулись так широко, что под ними могла бы укрыться целая рота. — Заберемся туда, — кивнул Седрик на дерево. — Там безопасно. — На дерево? — София удивленно вскинула брови и устало хихикнула. — Я не белка. — А я — волшебник, — в тон ей ответил Седрик, и в уголках его губ мелькнула улыбка. — Доверься мне.       Он обхватил ее за талию — осторожно, почти невесомо — и в следующее мгновение они уже стояли на толстой ветке высоко над землей. София ахнула и вцепилась в его руку, но он мягко увлек ее дальше, в естественное углубление между ветвями.       Это было настоящее гнездо — уютная впадина, устланная сухим мхом, мягкой листвой и какими-то пушистыми травинками. София огляделась и выдохнула: — Вау... Здесь как настоящая комната!       Ветви над ними сплетались в подобие купола, сквозь который мерцали первые звезды. Воздух здесь был чище, свежее, и тишина — не зловещая лесная, а уютная, домашняя.       Желудок Софии предательски заурчал. Громко, требовательно, нарушая всю магию момента. Она вспыхнула, прижимая ладони к животу, но Седрик уже улыбался — тепло, без тени насмешки. — Сейчас, — сказал он и взмахнул палочкой.       Повинуясь его жесту, ветви вокруг раздвинулись, и перед ними из ниоткуда появился небольшой столик, накрытый белой скатертью. На нем громоздились тарелки с булочками, фруктами, сыром, а в центре красовался графин с темно-рубиновой жидкостью и два тонких бокала на высоких ножках. Чуть поодаль, там, где только что был мох, теперь стояла уютная постель, застеленная мягкими одеялами и утыканная подушками всех размеров. — Ты волшебник или кто? — рассмеялась София, забыв про усталость. Она подбежала к столу, схватила булочку с корицей и впилась в нее зубами. — М-м-м... Это невероятно вкусно! — Волшебник, — усмехнулся Седрик, опускаясь на стул напротив. Он смотрел, как она ест, как жмурится от удовольствия, как слизывает крошки с губ, и сердце его сжималось от какого-то щемящего, теплого чувства. — Хочешь вина?       София подняла на него удивленные глаза, все еще жуя. — Вино? А можно? — Можно все, что не запрещено законом, — ответил Седрик, разливая рубиновую жидкость по бокалам. — А законов против вина в лесу я не знаю.       Она взяла бокал, осторожно пригубила. Жидкость оказалась сладковатой, с легкой терпкостью, и теплой волной разлилась по телу, расслабляя напряженные мышцы. — Вкусно, — удивилась София.       Они пили вино, ели булочки и смотрели на звезды. Тишина была уютной, наполненной лишь треском цикад и далеким уханьем совы. С каждым глотком София чувствовала, как усталость отступает, уступая место приятной истоме. Мысли становились вязкими, медленными, и она поймала себя на том, что смотрит на Седрика.       Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел вверх, на мерцающие сквозь листву звезды. Профиль его был четким, благородным, а в свете звезд он казался моложе, почти ровесником. София поймала себя на том, что засмотрелась, и поспешно отвела взгляд. — Судьбоносная звезда, — задумчиво произнесла она, вертя в пальцах бокал. — Что это значит?       Седрик не ответил. Он смотрел на нее. Вино сделало свое дело — мысли путались, но одна была кристально ясной. Она прекрасна. Она самая прекрасная из всех, кого он видел. — Седрик? — позвала она, заметив его взгляд. Голос ее звучал мягко, чуть хрипловато от вина. — Ты чего?       Он моргнул, словно очнулся. — Я... — голос его сел, он прокашлялся, облизнул пересохшие губы. — Кажется, я понял загадку.       София подалась вперед, опираясь локтями о стол. Ее глаза в темноте казались огромными, темными, загадочными. — Правда?       Седрик тоже наклонился ближе. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов. Он чувствовал тепло, исходящее от нее, слышал ее дыхание, улавливал аромат фиалок, смешанный с терпким запахом вина. У него закружилась голова. — Чудеса и счастье — это любовь... — начал он тихо, почти шепотом. Голос его дрожал от напряжения. — Путь и...       Он запнулся. Слова застряли в горле, потому что он смотрел в ее глаза и тонул в них. Она не отводила взгляда. В ее глазах было что-то такое — доверие, нежность, ожидание? — от чего сердце его заходилось в бешеном ритме. — Принцесса София, — прошептал он, — вы понимаете, о чем я?       Мгновение. Другое. Тишина звенела, как натянутая струна.       София моргнула. И вдруг лицо ее озарилось догадкой — яркой, как вспышка молнии. — Звезда Небесного Царства! — воскликнула она, вскакивая со стула. — Око портала! Седрик, ты гений! Путь свободен ей всегда, как свет в ночи — это про нее! Она всегда открывает путь!       Она сияла, счастливая от разгадки, и не замечала, как померк его взгляд.       Седрик выдохнул. Медленно, тяжело. Разочарование было таким острым, что физически отдавало в груди. — Да... — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Именно это я и имел в виду.       Он отвернулся, делая вид, что рассматривает графин. София, все еще возбужденная догадкой, не заметила его состояния. Она вдруг зевнула — громко, по-детски, прикрывая рот ладошкой. — Ой, — удивилась она. — Уже ночь... Спать хочется ужасно.       Седрик кивнул, благодарный за смену темы. Взмахнул палочкой, и одна кровать разделилась на две одинаковые половинки.       София нырнула под одеяло, укуталась с головой, оставив только нос. — Спокойной ночи, Седрик, — донеслось из-под вороха подушек. — Доброй ночи, София, — ответил он тихо.       Он лег на свою половину, заложив руки за голову, и уставился в звездное небо. Слышал, как ее дыхание становится ровным, глубоким — уснула.       Тишина обступила их. И в этой тишине, глядя на мерцающие огоньки в вышине, Седрик позволил себе то, чего не позволял никогда в жизни. Он позволил себе чувствовать. То, что разливалось в груди теплом и болью одновременно, то, от чего хотелось то ли смеяться, то ли плакать.       Он не смел назвать это чувство. Не имел права. Но оно было здесь, с ним, и никуда не собиралось уходить.       София вздохнула во сне, перевернулась на другой бок, что-то прошептав. Седрик замер, прислушиваясь, но это был просто сонный лепет. Он закрыл глаза. И сквозь сон, сквозь усталость, сквозь все запреты и границы, в нем жило одно-единственное желание — чтобы этот миг длился вечно.

Дворец

      В тронном зале было тихо. Свечи догорали, оплывая воском по бронзовым канделябрам, и их дрожащие огоньки отбрасывали на стены длинные, пляшущие тени. Где-то вдалеке часы пробили половину одиннадцатого — звук был глухим, тягучим, словно само время нехотя текло сквозь эту ночь.       Эмбер сидела в кресле, поджав под себя ноги — совсем по-детски, забыв о королевской осанке. Она кусала губы и нервно накручивала на палец золотистую прядь, то закручивая ее в тугую спираль, то распуская. Глаза ее были красными — она не плакала, нет, просто не спала вторую ночь и отказывалась в этом признаваться.       Рядом, на низком столике, лежал меч Джеймса. Сам Джеймс сидел на полу, прислонившись спиной к креслу сестры, и методично, почти ритуально натирал клинок мягкой тканью. Раз за разом. Туда-обратно. Это единственное занятие помогало не думать. Не представлять. Не сходить с ума. — Где она? — прошептала Эмбер в тишину. Голос сел, сорвался.       Джеймс замер на секунду, потом продолжил натирать меч. — Не знаю.       Он отложил клинок, поднялся и подошел к сестре. Встал на колени перед ее креслом, взял ее руки в свои. Они были холодными, несмотря на камин. — Эмбер, иди спать, — сказал он мягко. — Я подожду. — Нет, я не могу... А вдруг с ней что-то...       Она не договорила. Глаза ее слипались сами собой, голова качнулась и опустилась на подголовник. Джеймс смотрел, как сопротивляется сестра — веки дрожат, губы шевелятся, пытаясь что-то сказать. Но через минуту дыхание выровнялось, и она провалилась в сон. Прямо в кресле, неловко подвернув руку.       Джеймс улыбнулся — устало, с какой-то щемящей нежностью. Осторожно поправил ее волосы, убрав прядь с лица. — Бэйливик, — позвал он негромко.       Дворецкий возник словно из ниоткуда — бесшумный, как тень. Он уже давно стоял в дверях, готовый к любому приказу. — Отнеси ее в спальню, — попросил Джеймс. — И проследи, чтобы укрыли потеплее. — Слушаюсь, Ваше Высочество.       Бэйливик осторожно, с удивительной для его возраста легкостью, подхватил спящую принцессу на руки. Эмбер что-то пробормотала во сне, прильнула к его плечу и затихла.       Джеймс смотрел им вслед, пока они не скрылись за дверью. И только тогда позволил себе выдохнуть.       Оставшись один, он прошелся по залу. Шаги гулко отдавались от каменных стен, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Туда-обратно. Туда-обратно. Мысли метались в голове, как птицы в клетке. Он сам не заметил, как оказался у дверей Софии. Толкнул — не заперто.       Лунный свет заливал комнату. Он лился из окна широкой серебристой полосой, ложился на кровать, на туалетный столик, на забытую книгу, раскрытую на подоконнике. Все было на своих местах. Все, кроме нее.       Джеймс сделал несколько шагов внутрь. Вдохнул знакомый запах — фиалки, бумага, чуть-чуть ванили. Здесь пахло ею. Это сводило с ума.       Он подошел к столику и увидел записку. Аккуратный лист бумаги, прижатый серебряной подставкой для перьев. На секунду замер, не решаясь взять. А потом развернул.       Пробежал глазами по строчкам. Раз. Другой. Третий раз — вчитываясь в каждое слово, особенно в последнюю фразу. «Ах да, мне составил компанию мистер Седрик.»       Седрик. Опять Седрик.       Кровь бросилась в лицо так резко, что зашумело в ушах. Кулак сжался сам собой, бумага жалобно хрустнула. — Черт, — выдохнул он сквозь зубы. — Черт, черт, черт!       Он скомкал письмо, с силой швырнул его на пол. Комок бумаги отскочил от ковра и закатился под кровать. Джеймс смотрел на это место и чувствовал, как внутри закипает ревность. Она была как яд, который он глотал маленькими дозами все эти годы. И только сейчас понял, что отравлен уже давно.       Он вылетел в коридор, не замечая, что хлопнул дверью так, что задрожали свечи в настенных бра. Бэйливик, только что вернувшийся сверху, замер, увидев лицо принца. — Ваше Высочество? — голос дворецкого дрогнул. — Найди Седрика! — рявкнул Джеймс. Голос его звучал хрипло, почти незнакомо. — Немедленно! — Но... — Бэйливик сглотнул. — Седрик отсутствует, Ваше Высочество. Вместе с принцессой... — Я знаю! — Джеймс провел рукой по лицу, провел по волосам, пытаясь успокоиться. Дышал тяжело, прерывисто. — Просто... — он выдохнул, сжимая кулаки. — Просто иди. Я сам.       Бэйливик поклонился и бесшумно исчез в темноте коридора. А Джеймс остался стоять. Прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Что со мной? — прошептал он в пустоту. — Что ты со мной делаешь, Соф?       Ответа не было. Только тишина, густая, как смола.       Он оттолкнулся от стены и медленно побрел к себе. Каждый шаг давался с трудом.       В своей комнате он не стал зажигать свет. Лунные блики проникали и сюда, рисуя на полу причудливые узоры. Джеймс рухнул на кровать — прямо в одежде, не снимая сапог. И уставился в потолок.       Там, высоко, на старых деревянных балках, все еще висели их детские рисунки. Его, Эмбер и Софии. Джеймс изобразил дракона, из пасти которого вырывалось пламя. Эмбер нарисовала принцессу в золотой короне — очень похожую на себя. А София... София нарисовала всех троих. Маленькие фигурки, взявшиеся за руки, улыбающиеся, беззаботные. Тогда все было просто. — Где же ты, Соф? — прошептал он в темноту. Голос сорвался, дрогнул. — И почему... почему с ним?       Ответом была тишина. И стук собственного сердца — слишком громкий, слишком болезненный.       Джеймс закрыл глаза. И долго еще лежал так, глядя в потолок, где детство застыло яркими красками, а взрослая жизнь только начиналась — с комка бумаги под кроватью сестры и с именем, которое жгло изнутри.

***

      Утро выдалось серым. Тяжелые облака нависали над замком, и даже солнечные лучи, обычно пробивающиеся сквозь витражи столовой, сегодня казались тусклыми. В воздухе висела какая-то гнетущая тишина — даже слуги двигались бесшумнее обычного, будто боясь потревожить хрупкое спокойствие.       Джеймс вошел в столовую и сразу направился к своему месту, ни на кого не глядя. Он не спал всю ночь — метаться по комнате, смотреть в потолок, снова метаться. Под глазами залегли темные круги, скулы заострились, а во рту было горько от выпитого на ночь вина и от мыслей, которые не отпускали.       Эмбер уже сидела за столом. В отличие от брата, она выглядела безупречно — платье идеально выглажено, волосы уложены, макияж свеж. Только легкая бледность выдавала, что она тоже спала мало. Она аккуратно накладывала себе омлет, стараясь делать вид, что все в порядке. — Доброе утро, — поздоровалась она, поднимая взгляд на брата.       Джеймс буркнул что-то невнятное и рухнул на стул. Чашка с чаем стояла перед ним, но он даже не притронулся к ней. Смотрел в одну точку на скатерти и молчал. Эмбер отложила вилку. — София все еще не вернулась? — спросила она тихо, хотя ответ знала заранее. — Нет.       Голос Джеймса был хриплым, сломанным. Он не смотрел на сестру. — Я нашел записку. — Он помолчал, сжимая край стола. — Она снова ушла с Седриком.       Эмбер замерла с чашкой в руке. Поставила ее обратно на блюдце — аккуратно, но пальцы дрогнули. — Опять? — переспросила она. — Куда? — В библиотеку и на острова. — Джеймс криво усмехнулся. — Какая-то магическая хрень. — Джеймс, — осадила его Эмбер, но без обычной строгости, скорее устало. — Не выражайся.       Она помолчала, потом добавила мягче: — Не волнуйся. Она справится. Она всегда справляется. — Я не волнуюсь, — отрезал Джеймс слишком быстро.       Эмбер посмотрела на него, в глаза. И он не выдержал — отвел взгляд первым. — Конечно, не волнуешься, — тихо сказала она. — Ты просто не спал всю ночь, не завтракаешь и смотришь на дверь каждые пять секунд в надежде, что она войдет. — Заткнись, — буркнул он без злости, скорее устало.       Эмбер вздохнула и вернулась к омлету. Но есть не могла. Просто ковыряла вилкой, наблюдая за братом краем глаза.       В столовую вошли родители. Король Роланд выглядел озабоченным — утром пришли вести из северных провинций, требовавшие внимания. Королева Миранда, напротив, была спокойна и приветлива, как всегда. — Доброе утро, дети, — улыбнулась она, целуя Эмбер в макушку и касаясь плеча Джеймса. — А где София? Еще спит?       Джеймс и Эмбер переглянулись. Этот взгляд длился долю секунды, но они поняли друг друга без слов. — Она ушла в библиотеку, — сказала Эмбер спокойным голосом. — Еще затемно. Какие-то срочные дела с манускриптами. — А Седрик? — поинтересовался Роланд, усаживаясь во главе стола. — Он мне нужен сегодня. — Седрик отправился за травами, — ответил Джеймс, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Сказал, что в северных лесах сейчас лучший сезон для сбора.       Роланд кивнул, удовлетворенный ответом, и углубился в свои бумаги. Миранда налила себе чай и принялась рассказывать о планах на день.       Джеймс слушал вполуха. Он смотрел на дверь столовой. Каждые несколько секунд. Эмбер права.       День тянулся бесконечно. Казалось, время специально издевалось, растягивая каждую минуту в час. Джеймс пытался заниматься делами — разбирал бумаги в кабинете отца, отдавал распоряжения страже, даже провел тренировку на плацу, вымещая злость на учебных манекенах. Но мысли все время возвращались к ней.       Где она сейчас? Что делает? В безопасности ли?       И главное — что они делают вдвоем? О чем говорят? Смеется ли она над его шутками? Смотрит ли на него так же, как иногда смотрела на Джеймса — тепло, доверчиво, с какой-то особенной нежностью?       От этой мысли внутри все переворачивалось.       Он снова и снова прокручивал в голове тот момент в саду, несколько лет назад. Ее смех, ее глаза, ее рука в его руке. Тогда ему казалось, что это просто братская любовь. Теперь он понимал — нет.

Где-то в лесах

      Седрик проснулся на рассвете. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, роса блестела на каждом листе, превращая лес в мерцающее море зелени и серебра. Где-то вдалеке перекликались птицы, воздух был свежим и чистым — пахло мокрой корой, грибами и уходящей ночью. Он повернул голову и замер.       София спала. Она свернулась калачиком, поджав ноги к животу и уткнувшись носом в подушку, которую он создал для нек вчера. Одеяло сползло с плеча, открывая нежную кожу, на которой утренний свет рисовал золотистые блики. Волосы разметались по подушке темным шелком, ресницы чуть подрагивали — ей снилось что-то хорошее, уголки губ приподнимались в легкой улыбке.       Она была такой... беззащитной. Такой красивой.       Сердце Седрика пропустило удар. Потом еще один. В груди разрасталось что-то огромное и теплое. Он хотел отвести взгляд — и не мог. Хотел запретить себе чувствовать — и понимал, что это бесполезно. — Как же ты прекрасна, — прошептал он едва слышно, почти беззвучно.       София пошевелилась. Потянулась, как кошка, выгибая спину и жмурясь от удовольствия. Ресницы дрогнули, открылись — и на него взглянули глаза цвета утреннего неба, сонные, теплые, чуть удивленные. — Доброе утро, — улыбнулась она спросонья, и голос ее был низким, хрипловатым со сна. — Чем так вкусно пахнет?       Седрик поспешно отвернулся к столу, боясь, что румянец, заливший щеки, выдаст его с головой. — Завтрак готов, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       За завтраком они почти не разговаривали. София уплетала булочки с таким аппетитом, что Седрик невольно улыбался, глядя на нее. А она ловила его взгляды и думала о том, как странно — вчера, когда он наклонился к ней, на мгновение показалось, что он хочет...       Она отогнала эту мысль. Глупости. Он просто волшебник. Просто друг. Просто... — Идем? — спросил он, поднимаясь. — Идем.       Они собрались и отправились дальше.       Лес встретил их тишиной. Не обычной лесной тишиной, когда слышно пение птиц и шорох листьев, а мертвой, давящей, словно мир вокруг затаил дыхание. Деревья здесь росли так густо, что солнечный свет почти не пробивался сквозь кроны, и даже в полдень царил полумрак. Стволы были покрыты странным мхом — серым, похожим на пепел, а воздух пах сыростью и чем-то сладковатым, приторным. — Лес Страхов, — тихо сказала София, останавливаясь на опушке. — Моя бабушка рассказывала о нем. Говорят, здесь живут тени прошлого, которые показывают тебе самое страшное, что есть в твоем сердце. — И что самое страшное в твоем сердце? — спросил Седрик, глядя на нее.       София задумалась. Пожала плечами: — Наверное, потерять тех, кого люблю.       Седрик кивнул. Он не спросил, входит ли он в число тех, кого она любит. Не решился. — Это просто иллюзии, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Чего бы ты ни увидела — помни: это неправда. — А ты? — она взглянула на него. — Чего боишься ты?       Он помолчал. Потом ответил тихо: — Что однажды меня увидят таким, какой я есть. И отвернутся.       Она не поняла. Или сделала вид, что не поняла. Просто кивнула и шагнула в лес. Они вошли под сень деревьев, и в ту же секунду мир раскололся.       Седрик сделал шаг — и обнаружил, что идет один. Софии не было рядом. Только серый, вязкий туман, обступающий со всех сторон, и деревья-скелеты, тянущие к нему корявые ветви. — София! — закричал он, но голос утонул в тумане, не родив эха. — София!       Тишина. Абсолютно глухая.       Он побрел вперед, не зная, куда идет. Каждый шаг давался с трудом — ноги вязли в мху, воздух стал плотным, как вода. И вдруг впереди, в серой мгле, показался силуэт. София. Она стояла к нему спиной, ее платье развевалось на несуществующем ветру. — София! — обрадовался он и бросился к ней.       Она обернулась. И это была не она. Глаза — те же, цветом в весеннее небо, но взгляд — чужой, холодный, полный презрения. Губы искривились в усмешке. — Ты, — сказала она, и голос ее звучал как лезвие. — Старый, жалкий дурак.       Седрик отшатнулся. — Думал, я могу тебя полюбить? — продолжала она, приближаясь. Каждый шаг ее отдавался в груди болью. — Ты мне в отцы годишься. Ты никто. Просто слуга, которого терпят из милости. — Это не ты, — прошептал он, пятясь. — А кто же? — она рассмеялась — холодно, зло. — Я — твой самый страшный страх. Правда. Потому что ты знаешь — так и будет. Она никогда не посмотрит на тебя иначе. Ты для нее — старик. Смешной, нелепый старик, который возомнил о себе невесть что. — Замолчи. — А Седрик, — пропела она, — ты ведь даже признаться ей не можешь. Трус. Жалкий, ничтожный трус. — Замолчи! — закричал он, зажмуриваясь. — Ты не она! Ты — иллюзия! Я знаю!       Он открыл глаза. Никого. Только туман и тишина.       Седрик стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как колотится сердце. Слова засели в душе занозами. Он знал, что это неправда. Знал. Но почему же так больно?

***

      София брела сквозь туман, когда увидела его. Седрик стоял у дерева, прислонившись спиной к стволу, и смотрел на нее. — Седрик! — обрадовалась она и бросилась к нему. — Ну здравствуй, принцесса, — сказал он, и голос его был чужим, скользким, как змеиная кожа. — Долго же ты шла. — Ты... ты не он, — прошептала София, пятясь. — А кто же? — иллюзия шагнула к ней. — Я — тот, кого ты боишься больше всего. Правда о нем. — Нет. — О да. Ты думаешь, он тобой дорожит? — усмехнулась тень. — Глупая девочка. Ты для него — лишь способ добраться до трона. Он всегда этого хотел. Помнишь, сколько раз он пытался захватить власть? А теперь он просто выбрал другой путь. Через тебя. — Это ложь! — Правда, — прошипела иллюзия, приближаясь вплотную. — Он приворожит тебя, женится, а потом избавится. Ты станешь обузой. А он получит королевство. — Замолчи! — закричала София, закрывая уши. — Или, может, ты сама этого хочешь? — голос стал вкрадчивым. — Хочешь, чтобы старик на тебя смотрел? Чтобы трогал? Чтобы... — Нет!       Она зажмурилась изо всех сил, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове билась одна мысль: «Это неправда. Это неправда. Седрик не такой. Он добрый. Он хороший. Он...» — ...мой друг, — выдохнула она.       И открыла глаза. Никого. Только туман, медленно рассеивающийся, в далеке появилась фигура. — Седрик! — крикнула она и побежала.       Он бежал навстречу. Они столкнулись, и она вцепилась в его руку, словно боясь, что он снова исчезнет. — Ты в порядке? — спросил он, вглядываясь в ее лицо. — Да, — выдохнула она. — А ты? — Да.       Они оба лгали. Оба были бледными, потрясенными. — Это был просто лес, — сказала София, стараясь улыбнуться. — Просто глупые иллюзии. — Просто иллюзии, — эхом отозвался Седрик.       Он не отпустил ее руку. И она не отняла.       Лес расступился неожиданно. Еще минуту назад они продирались сквозь заросли, а теперь стояли на краю огромной поляны, в центре которой возвышались Врата.       Они были именно такими, как в легендах. Огромные, выше самых высоких башен замка, черные, словно вырезанные из ночи. По темному металлу вились пульсирующие руны — они то вспыхивали алым, то гасли, и этот ритм напоминал биение огромного, древнего сердца. От Врат веяло холодом и чем-то еще — древним, могущественным, опасным. — Пандемония, — прошептала София. — В школе нам о ней рассказывали. Говорили, что за этими вратами — город, где живут тени. Что когда-то давно великий маг запер там все зло мира, чтобы оно не могло вредить людям. — Не совсем сказки, — тихо сказал Седрик. — В старых книгах говорится, что Пандемония — не город Ада, как ее называют. Это тюрьма. Тюрьма для магических существ, слишком опасных, чтобы жить среди людей. Криста и Скай — стражи. Они следят, чтобы врата не открылись. — А если откроются?       Седрик помолчал. — Тогда все, что заперто внутри, вырвется наружу.       София сглотнула и достала амулет. Он слабо пульсировал, отзываясь на магию Врат. — Надо проверить защиту, — сказала она, шагнув вперед. — Если есть нарушения... — София! — вдруг закричал Седрик. — Стой! Смотри!       Он указывал в сторону, где у подножия Врат, в одной из магических ловушек, билось странное существо. Принцесса подбежала ближе и ахнула.       Птица. Огромная, размером с орла, с оперением, переливающимся алым и черным, как расплавленная лава и ночное небо. У нее было три глаза — все три горели алым, немигающим светом. Крылья — как у дракона, кожистые, с острыми шипами на сгибах. А вместо хвоста — длинное змеиное тело, обвившееся вокруг собственного туловища в попытке освободиться. — Кокотунис, — выдохнул Седрик. Он побледнел так, что стал похож на мел. — Я думал, они вымерли. Их не видели сотни лет. — Что это? — Птица-яд. В древности говорили, что ее перья могут отравить целое озеро, а взгляд обращает в камень. Считалось, что последних Кокотунисов заперли в Пандемонии, чтобы они не истребили все живое. Но эта... эта снаружи.       Существо билось в ловушке, и с каждым движением руны на Вратах вспыхивали ярче. Оно не могло выбраться само, но его попытки явно нарушали магическую защиту. — Оно умрет, если мы не поможем, — сказала София. — Если мы поможем, оно может убить нас, — резонно заметил Седрик. — Кокотунис не знает благодарности. Это не домашняя зверушка. — Но оно живое, — София уже подходила к ловушке. — И оно страдает.       Седрик хотел возразить, но промолчал. Просто встал рядом, готовый в любой момент прикрыть ее магией.       София протянула руку к ловушке. Пальцы коснулись пульсирующей руны — и та погасла. Одна, вторая, третья. Барьер исчез.       Кокотунис замер. Три алых глаза уставились на Софию. Мгновение длилось вечность. А потом существо взмахнуло крыльями — раз, другой — и взмыло в воздух. Оно сделало круг над поляной, и на миг Софии показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность.       Кокотунис развернулся и полетел прямо к Вратам. Те вспыхнули алым, расступились — и существо исчезло внутри. А через секунду Врата снова стали непроницаемо черными. — Оно вернулось домой, — прошептала София. — Да, — Седрик смотрел на нее с каким-то новым выражением. — Ты только что выпустила легендарное чудовище обратно в тюрьму. Из чистой жалости. — Оно не чудовище. Оно просто живое.       Седрик покачал головой, но в глазах его было нечто, похожее на восхищение. — Знаешь, принцесса, — сказал он тихо. — Иногда я думаю, что в тебе самой больше магии, чем во всех моих книгах.       Она улыбнулась — устало, но светло. — Пошли домой.       Они развернулись и пошли обратно, туда, где за лесами и холмами их ждал замок. И ни один из них не обернулся, чтобы увидеть, как на черной глади Врат на мгновение вспыхнул алый отблеск — три точки, похожие на глаза. Кокотунис смотрел им вслед.

Дворец

      Джеймс уже четвертый час стоял у окна в галерее, выходящей на главную дорогу. Он не мог объяснить самому себе, что заставляет его торчать здесь, впиваясь взглядом в горизонт, когда есть дела, тренировки, обязательства. Но стоило кому-то позвать его — отмахивался. Ждал.       Бэйливик несколько раз приносил чай. Чай остывал нетронутым. Эмбер заглядывала, вздыхала и уходила. А он все стоял.       И вдруг — увидел. Две фигуры. Одна — хрупкая, в фиолетовом платье, которое он узнал бы из тысячи. Другая — высокая, в темной мантии, с чуть сутулой спиной.       Она.       Сердце пропустило удар. А потом понеслось вскачь, как загнанный конь.       Джеймс сорвался с места. Он бежал по коридорам, слетел с лестницы, едва не сбив с ног служанку с бельем, вылетел во двор — и остановился только когда оказался прямо перед ней. — София!       Она подняла голову. Усталая, бледная, с темными кругами под глазами, с растрепанными волосами, в платье, которое явно видело лучшие дни. Самая прекрасная из всех, кого он когда-либо видел. — Ты цела? — выпалил он, хватая ее за руки. — Что случилось? Где вы были? Как ты? Почему так долго? Я... — Джеймс, — она улыбнулась — устало, светло, той самой улыбкой, от которой у него внутри все переворачивалось. — Подожди. Я все расскажу. Только дай отдышаться.       Он выдохнул. И вдруг, не в силах больше сдерживаться, рванул ее к себе, обнял — крепко, до хруста, до боли. Зарылся лицом в ее волосы, вдохнул знакомый запах фиалок, смешанный с лесной сыростью и дымом костра. — Ты жива, — прошептал он ей в макушку. — Слава богам, ты жива.       Она замерла на секунду, удивленная такой реакцией, но потом расслабилась и обняла его в ответ — чуть неуверенно, но тепло. — Жива, — тихо сказала она. — Все хорошо, Джеймс.       Он не хотел отпускать. Никогда. Но пришлось. Отстранившись, он наконец заметил Седрика. Волшебник стоял чуть поодаль, наблюдая за ними. Лицо его было спокойным, даже бесстрастным, но в глубине глаз плескалось что-то такое, от чего у Джеймса внутри шевельнулось неприятное чувство. Тоска? Ревность? Смирение? — Проводи ее, — бросил Джеймс коротко, почти грубо. — Я сообщу Эмбер.       Седрик молча кивнул и положил руку на плечо Софии, уводя ее в замок. Она оглянулась на брата, улыбнулась еще раз — и скрылась в дверях.       А Джеймс остался стоять во дворе. Смотрел на пустой дверной проем и пытался успокоить сердце, которое никак не хотело приходить в норму.

***

      В комнате Софии было тихо и уютно. Солнце заглядывало в окно, играя на знакомых безделушках, на корешках книг, на вышивке, которую она оставила на кресле. Все было по-прежнему. Все ждало ее возвращения.       София вошла, сделала несколько шагов — и вдруг ноги подкосились. Она осела на край кровати, потом просто упала лицом в подушку, даже не раздеваясь. Усталость накрыла теплой волной, смывая все мысли, все страхи, все переживания. — София? — тихо позвал Седрик из дверей. — Может, принести воды? Или...       Ответом было тихое дыхание. Она уже спала. Седрик постоял на пороге, глядя на нее. Такую беззащитную, такую родную. Потом тихонько прикрыл дверь и ушел в свою башню — переживать свой лес, свои иллюзии и то, что она никогда не узнает, как сильно он ее...       Нельзя. Не имеет права.

***

      Час спустя дверь бесшумно приоткрылась. Эмбер заглянула внутрь, увидела спящую сестру — и лицо ее смягчилось, утратив привычную надменность. Она разулась, тихонько подошла к кровати и легла рядом. Обняла Софию со спины, прижалась щекой к ее плечу. — Глупая, — прошептала она. — Как же ты нас напугала.       София что-то пробормотала во сне, повернулась и уткнулась носом сестре в шею. Эмбер улыбнулась, закрыла глаза и провалилась в сон — спокойный, впервые за несколько дней.

***

      Следующее утро разбудило их солнечными зайчиками. София открыла глаза и обнаружила, что Эмбер лежит рядом, подперев голову рукой, и смотрит на нее. — Доброе утро, соня, — улыбнулась Эмбер. — Ты что здесь делаешь? — удивилась София, потягиваясь. — Жду, когда ты наконец проснешься и расскажешь все! — Эмбер подперла подбородок кулаком и уставилась на сестру с выражением крайнего любопытства. — Ну? Давай! С подробностями! Где были? Что видели? Почему так долго?       София рассмеялась — легко, свободно, как давно не смеялась. И начала рассказывать. О лесе, где тьма шепчет голосами тех, кого любишь. О тварях, что показывают самые страшные кошмары. О Вратах, черных, как сама ночь, пульсирующих древней магией. О птице с тремя глазами и змеиным хвостом, которую она освободила из ловушки.       Эмбер слушала, раскрыв рот. Глаза ее горели — не от страха, от восхищения. — Боги, — выдохнула она, когда София закончила. — Как я хотела бы это увидеть! Птица с тремя глазами! Врата в другой мир! А ты не боялась? — Боялась, — честно призналась София. — Очень. Но Седрик был рядом.       Эмбер прищурилась. — Оу. Седрик. Понятно. — Что «понятно»? — насторожилась София. — Ничего-ничего, — Эмбер сделала невинное лицо. — Рассказывай дальше.       В этот момент дверь открылась, и вошел Джеймс. Он выглядел серьезным, даже суровым, но в глазах при виде смеющихся сестер мелькнуло что-то теплое. — София, — начал он официально. — Ты заставила нас поволноваться. — Я знаю, — она поднялась с кровати и подошла к нему. — Прости, Джеймс. Я не могла иначе. Меня позвали. — Я понимаю, — он вздохнул. — Миссия была важной. Но... — Но? — Но если ты еще раз исчезнешь, не предупредив, — он погрозил ей пальцем, но в глазах плясали смешинки, — я прикую тебя к батарее. Честное слово. — Джеймс! — возмутилась Эмбер. — Какая батарея? У нас камины! — Неважно, — отмахнулся он. — Главное, что ты вернулась.       И улыбнулся. По-настоящему, впервые за несколько дней.       Остаток дня они провели вместе. Валялись на ковре в гостиной, ели печенье, которое тайком стащили с кухни, и болтали. Обо всем и ни о чем. Эмбер жаловалась на новых фрейлин, Джеймс рассказывал о тренировках, София показывала смешные рожицы, когда никто не видел. Это был день, когда они снова стали детьми. Хотя бы на несколько часов.

Башня Седрика

      В башне царил полумрак — Седрик давно уже не зажигал свечей. Только тусклый свет угасающего дня проникал сквозь узкое окно, выхватывая из темноты беспорядок, царивший в комнате: раскрытые книги на полу, склянки с зельями, забытые на столе, смятый плащ, брошенный на спинку стула.       Сам Седрик сидел за столом и механически помешивал зелье в котле. Варево давно уже остыло и превратилось в густую, неаппетитную массу, но он продолжал водить палочкой по кругу — раз за разом, раз за разом. Потому что если перестать, мысли заполнят все пространство. А мысли были нехорошими.       Перед глазами снова и снова всплывала иллюзия из Леса Страхов. София — нет, не София, а ее тень, ее насмешливый двойник — смотрела на него с презрением и цедила сквозь зубы: «Старый дурак. Думал, я могу тебя полюбить? Ты мне в отцы годишься. Убирайся из моей жизни.»       Он знал, что это ложь. Знал, что лес показывает самое страшное, что есть в сердце. Но от этого знание не становилось легче. Потому что страх — он не лечится логикой. Он сидит глубоко, под ребрами, и точит, точит, точит... — Ты чего киснешь? — раздалось с жердочки.       Черныш смотрел на него своим блестящим черным глазом, склонив голову набок. Ворон явно был недоволен — хозяин забыл его покормить, забыл поговорить с ним, забыл вообще обо всем на свете. — Заткнись, — устало бросил Седрик, даже не поднимая головы. — Карр, — обиженно каркнул Черныш и нахохлился. — Сам заткнись. Я вообще-то беспокоюсь. Третий день как вареный ходишь. — Я не вареный. — Ага, — ворон сплюнул в сторону. — Ты просто сидишь и смотришь в стену. Или в зелье. Или в стену. Красота. Прямо образец придворного мага.       Седрик промолчал. Размешивать остывшее зелье было бессмысленно, но он продолжал. Это успокаивало. Немного.       В дверь постучали. Стук был резким, требовательным — не вежливый перестук слуги или Бэйливика. Кто-то, кто привык, чтобы ему открывали быстро и без вопросов.       Седрик вздохнул. Поставил палочку, выпрямился. — Войдите.       Дверь распахнулась. На пороге стоял Джеймс. Принц выглядел... странно. Он был безупречно одет, как всегда — черный камзол с золотой вышивкой, высокие сапоги, идеальная осанка. Но что-то в его лице заставило Седрика внутренне напрячься. Глаза — слишком темные, слишком тяжелые. Взгляд — не просто холодный, а буравящий, пронизывающий насквозь. — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал Джеймс.