50 оттенков магии...

      Седрик почувствовал, как внутри него нарастает волнение, едва Джеймс начал говорить. Слова принца были словно острые ножи, прорезающие его сердце. Он знал, что разговор с Джеймсом будет трудным, но не ожидал, что все зайдет так далеко. — Где ты был все это время? — резко спросил Джеймс, не отрывая взгляда от волшебника. Его глаза, обычно теплые, сейчас напоминали куски зимнего неба — холодные и безжалостные. — С Софией, — коротко ответил Седрик, стараясь держать голос ровным, хотя внутри уже все сжималось от дурного предчувствия. — С Софией? — переспросил Джеймс, и в его голосе зазвенела насмешка, острая, как лезвие кинжала. — С каких это пор придворный волшебник позволяет себе столь панибратское обращение с принцессой?       Седрик на мгновение опешил под этим пронзительным взглядом, но затем, собрав остатки достоинства, тихо произнес: — Она мой друг. София сама попросила обращаться к ней на «ты».       Джеймс лишь усмехнулся. В этой усмешке не было и следа добродушия — только кривая, ядовитая гримаса. — Ха, друг? — презрительно бросил принц, смакуя каждое слово, будто пробуя его на вкус. — Для такого, как ты, друг может быть только один — твое собственное отражение в начищенном медном тазу, и то, если ты хорошо его натрешь. — Он сделал шаг вперед, и свет камина упал на его лицо, высвечивая резкие, аристократичные черты. — Но я здесь не для того, чтобы обсуждать твои жалкие представления о дружбе.       Джеймс выдержал театральную паузу, наслаждаясь напряжением, которое, как натянутая струна, вибрировало в воздухе между ними. — Я хочу тебя попросить... — начал он, и его губы искривились в еще более презрительной усмешке. — Впрочем, просят только слуги. А ты и есть слуга, не так ли, Седрик? Поэтому слушай сюда. Это приказ. Королевский приказ. Не смей больше общаться с Софией. Просто так. Вообще. Если она придет к твоей жалкой башне, скажешь, что ты занят. Скажешь, что болеешь. Скажешь, что умер, если понадобится. Но чтобы духу твоего рядом с ней не было.       Седрик почувствовал, как невидимая петля сжимает его горло, перекрывая дыхание. Он открыл рот, пытаясь возразить, но слова, словно испуганные птицы, бились где-то в груди, не в силах вырваться наружу. — Но… — наконец выдавил он. — Никаких «НО»! — рявкнул Джеймс, и его голос, подобно раскату грома, разнесся по комнате, заставив жалобно звякнуть склянки на полках. — Ты оглох? Это королевский указ! Ты посмеешь ослушаться его? Ослушаться меня?       Волшебник опустил взгляд. Сопротивляться принцу было безумием. Королевский указ — это не просто слова, это закон, высеченный в камне. Он чувствовал, как его сердце, только что колотившееся в бешеном ритме, начинает замедляться, погружаясь в ледяную пучину отчаяния. Медленно, будто каждое движение причиняло ему физическую боль, Седрик опустился на колени. Холодный камень пола обжег даже сквозь ткань мантии. — Нет, принц Джеймс… — прошептал он, и голос его был глухим, сдавленным. — Вот и славно, — холодно, почти ласково произнес блондин. Он поднялся со стула, одернул безупречный камзол, словно стряхивая с себя пыль этого унизительного разговора. — А теперь занимайся тем, чем должен. Тем, что тебе по чину.       Его голос прозвучал резко, будто удар хлыста, оставляющий невидимые, но кровоточащие раны. Джеймс направился к двери, но на пороге задержался. Он обернулся и медленно, с чувством полного, абсолютного превосходства, окинул взглядом фигуру Седрика, съежившуюся на полу. В этом взгляде читалось все: брезгливость человека, случайно наступившего на что-то липкое и мерзкое, и удовлетворение хищника, загнавшего жертву в угол. Дверь захлопнулась с тихим, но неумолимым, как захлопывающаяся крышка гроба, щелчком.       Седрик остался сидеть на полу. Взгляд его был прикован к одной точке на каменных плитах. Комната, наполненная привычным бормотанием пузырьков в колбах и шелестом алхимических свитков, внезапно оглохла для него. Все эти звуки казались пустыми, далекими, принадлежащими какому-то другому, не его миру. Все, что он теперь слышал — это эхо слов Джеймса, которое снова и снова, как глухой, похоронный звон, отдавалось в его груди, разрывая ее на части.

***

      София сидела у окна, устроившись на мягком кресле, укрытым теплым пледом. Лунный свет, пробиваясь сквозь тяжелые шторы, ложился серебристыми полосами на ее лицо и страницы книги, которую она держала в руках. Но она не читала. Слова расплывались перед глазами, превращаясь в серые пятна. Мысли были далеко — не в этой комнате, не в этом замке, не в этом времени. Они унесли ее назад, в те дни, когда все было проще или только казалось простым.

Академия. Три года назад.

      Осень тогда выдалась теплой, почти летней. Листья на деревьях в академическом парке горели золотом и багрянцем. София обожала это время — время, когда можно было закутаться в шарф, вдыхать запах увядающих трав и чувствовать себя частью чего-то сказочного. Но в тот год осень стала особенной.       Все началось с объявления, которое зачитала мисс Фауна на общей линейке: в Академию прибывает новый преподаватель магической практики. Придворный волшебник самого короля Волшебнии будет вести у старшекурсников факультатив по углубленной магии. — Мистер Седрик, — прошептала тогда Клио, толкая Софию локтем в бок. — Тот самый?       София кивнула, чувствуя, как почему-то заколотилось сердце. Глупости. Просто знакомое лицо в незнакомом месте.       Но когда она увидела его в первый раз — в костюме, с папкой пергаментов под мышкой, идущего по центральной аллее, — ее сердце сделало такой кульбит, что пришлось остановиться и сделать глубокий вдох.       Он был другим. Не таким, как в замке. Здесь, среди шумных студентов и студенток, которые тут же начали строить ему глазки, он казался... растерянным. Чужим. И отчего-то Софии захотелось подойти, встать рядом, сказать: «Я здесь. Все будет хорошо».       Она, конечно, не подошла. Просто смотрела издалека, пока Эмбер не утащила ее на политологию.

***

      Первое занятие Седрика стало событием. В аудитории яблоку негде было упасть — пришли даже те, кто никогда не интересовался магией. Сидели на подоконниках, на полу, стояли в проходе. София с трудом нашла место в третьем ряду, рядом с Вивиан, которая точила перо и делала вид, что ей все равно.       Седрик вошел ровно в полдень. Подошел к кафедре, положил руки на стол и обвел взглядом аудиторию. В этом взгляде было столько неуверенности, что Софии захотелось провалиться сквозь землю от сочувствия. — Меня зовут Седрик, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Я придворный волшебник... ну, вы, наверное, знаете. И я здесь, чтобы... чтобы попытаться научить вас тому, что умею сам.       Кто-то хихикнул. Джеймс фыркнул. А София вдруг поймала себя на том, что улыбается. Глупо, тепло, совсем не по-королевски. — Магия, — продолжил он, и с каждым словом голос его становился тверже, — это не просто набор заклинаний. Это... это способ видеть мир иначе. Это умение слышать то, что молчит, и чувствовать то, что скрыто. Это...       Он запнулся, встретившись взглядом с Софией. На одно мгновение — всего лишь одно — в его глазах мелькнуло что-то теплое. Узнавание? Удивление? Она не знала. Но сердце ее пропустило удар. А потом он отвернулся и продолжил лекцию, и все пошло своим чередом.

***

      После занятий София всегда задерживалась. Сначала это было случайно: она якобы забыла тетрадь, якобы искала перо, якобы хотела спросить о домашнем задании. Но потом это вошло в привычку. Она помогала ему мыть пробирки, раскладывать книги, перебирать ингредиенты для зелий. Он рассказывал ей о магии, о древних артефактах, о том, как в детстве мечтал стать великим волшебником. — А теперь? — спросила она однажды, протирая склянку и косясь на него.       Он задумался. Солнце за окном золотило его черные волосы, делая челку почти что желтой. — Теперь... — Он пожал плечами. — Теперь я просто хочу быть полезным. Чтобы моя работа имела смысл. — Ваша работа имеет смысл, — сказала она тогда слишком быстро. — Вы... вы учите нас. Вы защищаете. Вы вдохновляете. Вы... — Она осеклась, чувствуя, как щеки заливает краска.       Он посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом. А потом улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени. — Спасибо, София. Это... это много для меня значит.

***

      Они гуляли по парку между парами. Он рассказывал ей о птицах, которые умеют находить дорогу по звездам, о травах, что светятся в полнолуние, о древних заклинаниях, которые нельзя произносить вслух, потому что они меняют реальность. Она слушала, раскрыв рот, и ловила каждое слово.       Однажды, проходя мимо старого дуба, она споткнулась о корень и чуть не упала. Он подхватил ее за локоть — быстро, ловко, словно всю жизнь только и делал, что ловил падающих принцесс. — Осторожнее, — сказал он, и его дыхание коснулось ее виска.       Она замерла. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит. Ей хотелось, чтобы этот миг длился вечность. Чтобы он не отпускал ее локоть. Чтобы смотрел на нее вот так — с тревогой и нежностью — всегда.       Он отпустил. И они пошли дальше, София молчала всю дорогу, перебирая в памяти ощущение его пальцев на своей руке.

***

      В тот вечер она долго не могла уснуть. Лежала в своей комнате, смотрела в потолок и улыбалась в темноте. "Я влюбилась?", — подумала она, и от этой мысли стало страшно и сладко одновременно. Влюблена в придворного волшебника. В мужчину, который старше ее почти на двадцать лет. В того, кто вряд ли посмотрит на нее иначе, чем на ученицу.       Но сердцу не прикажешь. Она решила, что ничего ему не скажет. Просто будет рядом, как всегда. Помогать. Смотреть. Слушать. Этого достаточно. Этого должно быть достаточно.

***

      Они сидели на скамейке у пруда, когда он рассказал ей о своих страхах. — Я боюсь, — признался он, глядя на закат, — что однажды меня разоблачат. Что все поймут: я не такой уж великий волшебник. Я просто... просто человек, который очень старается. — Вы не однократно уже доказывали обратное, — тихо сказала она. — Каждый год вы доказываете это. Вы однажды спасли не только меня, но и все королевство. Разве это не делает вас великим?       Он повернулся к ней, и в его глазах отразился закат. — Ты удивительная, София. Ты знаешь это?

Настоящее время

      София моргнула, возвращаясь в реальность. Лунный свет по-прежнему струился на страницы книги. За окном тихо шумел сад. В комнате пахло лавандой. А в груди — ныла старая, знакомая боль.       Она провела пальцами по корешку книги, которую так и не прочла. Вспомнила его улыбку. Его голос. То, как он смотрел на нее тогда.       Тишину комнаты нарушил внезапный стук в дверь. — Входите! — откликнулась София, не отрывая взгляда от книги.       Дверь тихо скрипнула. В комнату вошел Джеймс. Свет от камина мягко скользнул по его фигуре, высвечивая золотистые блики в волосах и подчеркивая линию плеч. Он остановился на пороге на мгновение дольше, чем следовало, — просто смотрел на нее. София сидела в кресле у окна, укутанная пледом, с книгой в руках, и лунный свет делал ее похожей на одну из тех сказочных иллюстраций, что он так любил рассматривать в детстве.       Его карие глаза с любопытством оглядывали сестру, которая казалась совершенно погруженной в свой мир. И в этом взгляде было что-то такое, чего София не заметила — слишком глубоко запрятанное, слишком тщательно скрываемое за маской. — Соф, что делаешь? — спросил он с легкой улыбкой, приближаясь.       Он опустился рядом, положил голову ей на плечо — жест, знакомый с детства, привычный до мелочей. Но сейчас, когда его дыхание мягко коснулось ее шеи, в этом жесте появилось что-то новое. Что-то, от чего у Джеймса внутри все сжалось в тугой узел.       Запах фиалок. Всегда этот запах. Сводит с ума. — Читаю книгу, — ответила она, все еще не поднимая взгляда. — Про что? — Джеймс заглянул через ее плечо, но буквы расплывались перед глазами. Он не видел слов. Он видел только ее — изгиб шеи, линию подбородка, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки.       София чуть повернула голову и улыбнулась уголками губ. Эта улыбка ударила его под дых — неожиданно, сильно, до легкой боли в груди. — Про путешествие, двух влюбленных и сокровища, которые убили любовь. — Достаточно заманчиво, — сказал он, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри все дрожало. — А как называется? Я тоже хочу ее прочесть. — «Загадочные острова» Я отдам тебе ее, когда закончу, — пообещала она. — Эх… Придется ждать, — с притворной грустью вздохнул Джеймс, и веселая искра мелькнула в его глазах.       "Ждать. Я всю жизнь только и делаю, что жду тебя, Соф."       София захлопнула книгу и наконец посмотрела на брата: — А зачем ты пришел?       Джеймс выпрямился, словно вспоминая о своей цели. Он и правда забыл — на мгновение, растворившись в ней, потерявшись в этом моменте. — Ах, точно, совсем забыл. Не хочешь ли ты прогуляться по саду?       София бросила взгляд за окно. Ночь была ясной, и в саду играли лунные блики, танцуя на листьях и лепестках, превращая знакомый пейзаж в волшебную страну. Не раздумывая, она кивнула: — С удовольствием. Только мне нужно переодеться. Ты подождешь? — Конечно, — ответил он, с улыбкой отступая к двери. — Позовешь, как будешь готова.       Дверь за ним закрылась, и Джеймс прислонился к стене в коридоре, закрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он провел рукой по лицу, пытаясь успокоить дыхание. — Ты очень красивая. Я это сказал? Боги, какой же я идиот.       Но внутри, глубоко, пульсировало другое — теплое, опасное, пьянящее чувство. Она будет рядом. Всю ночь. Только он и она.       Когда дверь за Джеймсом закрылась, София направилась в гардеробную. "Что же мне надеть?" — задумчиво прошептала она, перебирая вешалки с платьями. Пальцы скользили по шелку, бархату, кружевам.       Ее взгляд остановился на легком платье в пол, цвета фиалки, с открытыми плечами и узорчатым шитьем на корсете. Оно висело особняком — подарок от портных из Мантильи, слишком простое для обычных вечеров, слишком красивое, чтобы пылиться в шкафу. — Это должно подойти, — решила она, снимая его с вешалки.       Ткань мягко обтекала ее фигуру, словно поток ночных теней, послушно ложась по изгибам тела. София повернулась перед зеркалом — платье сидело идеально, подчеркивая тонкую талию и открывая линию плеч, которую обычно скрывали строгие корсеты.       Она быстро заплела волосы в низкий пучок, оставив несколько прядей свободными, чтобы они обрамляли лицо. Белые туфельки на каблучке дополнили наряд — легкие, изящные, как будто созданные для ночных прогулок по росе.       София достала маленький флакончик с нежным ароматом фиалок и слегка брызнула на шею, на запястья, за ушами — туда, где пульс бьется особенно сильно. Вдыхая аромат, она почувствовала легкое волнение, которое не могла объяснить.       "Почему же сердце колотится так, будто я собираюсь на свидание?", — Она отогнала эту мысль, поправила последнюю прядь и вышла в коридор.       Джеймс сидел на диване у лестницы, закинув ногу на ногу и делая вид, что рассматривает гобелен на стене. Но когда дверь открылась, он вскочил мгновенно — пружиной, не в силах сдерживать нетерпение. И замер. Время остановилось.       Она стояла в дверном проеме, залитая мягким светом свечей, и казалась видением — нереальным, невозможным, сошедшим со страниц тех самых книг, которые они читали в детстве. Фиалковое платье струилось вдоль ее фигуры, открывая плечи, которые так и хотелось коснуться — хотя бы кончиками пальцев, хотя бы во сне. Волосы, собранные в небрежный пучок, открывали длинную шею, и Джеймс проследил взглядом линию от уха до ключицы, чувствуя, как во рту пересыхает. Богиня. Она настоящая богиня. — Джеймс, ты в порядке? — с улыбкой спросила София, взглянув на него своими светлыми, как хрусталь, глазами.       Он моргнул, прогоняя наваждение. Глубоко вдохнул, собирая волю в кулак. — Да, я в полном порядке. Просто… — Он подошел ближе, и слова сами сорвались с губ, прежде чем он успел их остановить. — Ты очень красивая.       Это прозвучало слишком честно. Слишком открыто. Слишком по-мужски, а не по-братски. Но он не мог иначе. — Спасибо, — прошептала София, и легкий румянец тронул ее щеки. Она опустила глаза на мгновение, смущенная, и это движение ресниц едва не добило его окончательно.       Она даже не понимает, что со мной делает. Совсем не понимает. — Пойдем, — сказал он, осторожно взяв ее под руку. Ладонь легла на сгиб ее локтя, и через тонкую ткань платья он чувствовал тепло ее кожи. Это тепло обжигало. Пульсировало. Тянуло куда-то вглубь. "Не думай об этом. Не сейчас."       Они вышли в сад, под ночное небо, украшенное тысячами звезд. Воздух был напоен ароматами цветов — роз, жасмина, ночной лилии. Где-то вдалеке пел соловей, и его трели вплетались в тишину.       Их силуэты медленно растворились в мягком свете луны, среди цветущих кустов и нежных ночных цветов. Джеймс вел Софию по узкой тропинке, и каждый шаг отдавался эхом в его груди. Ее пальцы лежали на его руке — легкие, доверчивые, и ему хотелось, чтобы эта прогулка длилась вечность.       Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и легкими шагами по гравийной дорожке. Лунный свет струился сквозь кроны деревьев, играя в их волосах и на одежде серебристыми бликами. Джеймс ловил каждое движение Софии, каждый вздох, каждый взгляд.       Они говорили о пустяках — о книге, которую она читала, о забавном случае на кухне, о том, как Эмбер вчера разругалась с фрейлинами из-за неправильно подобранных лент. София смеялась — легко, звонко, запрокидывая голову, и Джеймс ловил себя на том, что готов слушать этот смех бесконечно.       Наконец они добрались до укромного уголка сада, скрытого от посторонних глаз густыми зарослями плюща и дикого винограда. Джеймс остановился перед маленькой деревянной дверью, почти невидимой в зелени, и, обернувшись, загадочно улыбнулся Софии. — Закрой глаза, — попросил он, и голос его дрогнул от волнения. — Тайны? — Она улыбнулась, но послушно прикрыла глаза.       Джеймс открыл дверь. Легкий аромат жасмина ударил в лицо, смешиваясь с запахом влажной земли и свежести. Он взял ее за руку — осторожно, будто она была сделана из тончайшего фарфора — и повел внутрь. — Можно открывать, — сказал он, когда они оказались в центре.       София открыла глаза — и ахнула. Перед ней предстало удивительное зрелище: маленький садик, залитый лунным светом, казался волшебным. Над цветами порхали бабочки — настоящие, живые, их крылья переливались в серебристом сиянии, словно усыпанные алмазной пылью. В воздухе разливался аромат свежих роз и мяты, смешанный с прохладным ветерком, который нежно шевелил лепестки цветов. А в центре этого чудесного уголка, на мягком пледе, стояла корзинка для пикника — плетеная, с кружевной салфеткой, из которой виднелись бутылка и два бокала. — Как здесь красиво! — восхищенно прошептала принцесса, и ее глаза широко распахнулись от восторга. В них отражались звезды, и Джеймс поймал себя на мысли, что готов утонуть в этом сиянии. — Почти так же, как и ты, — тихо добавил он, и голос его был наполнен такой нежностью, что даже ночные цветы, казалось, склонили головы, прислушиваясь.       София обернулась, переводя взгляд с волшебного сада на брата. — Это твоих рук дело? — спросила она, указывая пальцем на корзинку. В ее голосе звучало изумление. — Да, — признался он, и улыбка озарила его лицо. Улыбка, в которой не было ни капли притворства — только чистая, искренняя радость от того, что она счастлива. "Ради этого момента я готов на всё. На всё, Соф." — Не хочешь ли бокал вина? — спросил Джеймс, и в его голосе послышалась легкая хрипотца — то ли от волнения, то ли от ночной прохлады. — С удовольствием, — ответила София, присаживаясь на плед. Ткань мягко прогнулась под ней, и она поправила подол платья, устраиваясь поудобнее.       Джеймс сел рядом — ближе, чем следовало бы, но София не придала этому значения. Он протянул ей бокал, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Его рука дрогнула, но она не заметила — слишком была увлечена созерцанием искрящегося в лунном свете напитка. — Спасибо, — прошептала она, поднося бокал к губам. Сделала маленький глоток, и глаза ее расширились от удивления. — Ммм… Какой чудесный вкус! Что это за сорт?       Вкус напитка напоминал фруктовое наслаждение с едва уловимой терпкостью, оставляя во рту ощущение, схожее с летним закатом и ласковым ветерком. — Это секрет, — с хитрой улыбкой ответил принц, игриво подмигнув. В его взгляде мелькали озорные искорки, но за этой внешней легкостью скрывалось нечто большее, что София не могла уловить.       Они сидели на пледе, окруженные цветами, и любовались звездным небом. Время будто замедлило свой шаг, растягивая каждое мгновение в бесконечность. Тишина ночи, нарушаемая лишь шорохом листвы да далекой трелью соловья, стала их единственным спутником.       Джеймс искоса наблюдал за сестрой. Свет падал на ее лицо, высвечивая нежную кожу, длинные ресницы, припухлые губы, которые она то и дело облизывала, пробоя вино. Каждое ее движение отзывалось в нем дрожью, которую он с трудом подавлял.       Мысли его не слушались. Они ползли, как плющ по стене, обвивая сознание, проникая в самые темные уголки души. Ее запах — фиалки, неуловимое, родное — сводил с ума. Ее смех, которым она изредка нарушала тишину, рассказывая забавные истории из приключений, резал по сердцу острее ножа.       Потому что он знал: этот смех не для него. Эта улыбка — не ему. Она рядом, но бесконечно далеко.       Было уже поздно. Луна поднялась высоко, звезды высыпали на небо густым серебристым ковром. Воздух стал прохладнее, насытился влажной свежестью. — Нам пора возвращаться, — тихо сказал Джеймс, хотя внутри все кричало: "Нет! Еще немного! Останься!".       Они поднялись, и он предложил пойти более длинной тропинкой — через старый сад, мимо пруда с лилиями. София согласилась, не желая торопиться. Ей было хорошо здесь, в этой волшебной ночи, среди цветов и звезд.       Они пошли медленно, почти не касаясь друг друга, но Джеймс чувствовал каждое ее движение — кожей, затылком, кончиками пальцев, которые горели желанием прикоснуться к ней.       Ночной ветерок нежно касался кожи, играл выбившимися прядями волос. София вздрогнула — едва заметно, но он заметил. Холод проникал под тонкую ткань платья, и она непроизвольно обхватила себя руками за плечи.       Джеймс, не раздумывая ни секунды, снял с себя пиджак и мягко накинул ей на плечи. — Спасибо, — прошептала она, благодарно коснувшись его руки.       Они продолжили идти. Пиджак сполз с одного плеча, открывая нежную кожу, и Джеймс боролся с желанием поправить его, коснуться, задержать пальцы чуть дольше дозволенного. "Сейчас или никогда!"       Мысль ударила в голову, как молния, выжигая все остальные. "Она сегодня просто ослепительна. Другого такого случая не будет. Я должен признаться. Должен сказать ей все. Мы ведь не настоящие брат и сестра — ничего страшного не произойдет. Ничего..."       Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Воздуха не хватало. Ему казалось, что он идет по краю пропасти — один неверный шаг, и он сорвется в бездну. — София… — наконец начал он, и голос его прозвучал хрипло. — Да? Что случилось? — Она повернулась к нему, и в ее голосе было столько доверия, столько тепла, что у него защемило сердце.       Они остановились. Вокруг — только шелест листвы и далекий крик ночной птицы. Тени деревьев сплетались в причудливые узоры на дорожке, и луна, пробиваясь сквозь кроны, освещала её лицо, делая его почти нереальным. — Соф… Пожалуйста, просто выслушай меня.       Он осторожно взял ее за руки. Ее пальцы были холодными — или это его ладони горели огнем? Он смотрел в ее глаза, и в его взгляде горел странный огонь. Огонь, который он так долго прятал, тушил, заливал водой рассудка — и вот теперь он вырвался наружу, пожирая все на своем пути. — Джеймс, ты меня пугаешь… Что случилось? — В ее голосе дрогнула тревога, когда она заметила напряжение на его лице. Брови сошлись к переносице, губы приоткрылись в немом вопросе. — Мне очень трудно говорить об этом, но… — Он сглотнул, собираясь с мыслями, которые разбегались, как тараканы от света. — Если не скажу сейчас, то не смогу никогда… — Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — София посмотрела ему в глаза, стараясь прочесть его мысли. Но там была такая буря, такая тьма, что она отшатнулась бы, если бы могла видеть. — Ладно… будь что будет. — Он выдохнул. — София, ты… для меня… больше, чем сестра. Ты для меня… больше, чем просто друг.       Напряжение повисло в воздухе, густое, как смола. Слова падали медленно, тяжело, и каждое из них оставляло след. — Лучший друг? — София попыталась улыбнуться, разрядить обстановку, но улыбка вышла нервной, натянутой. Она чувствовала — что-то не так. — Нет. — Он покачал головой, и в этом движении было столько боли, сколько она не видела в нем никогда. — Гораздо больше, чем друг. Я хочу тебе сказать, что… Я люблю тебя.       Слова сорвались с губ и повисли в воздухе — три маленьких слова, которые изменили все. — Что?.. — София смотрела на него в полном недоумении, и ее сердце на мгновение замерло, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Что ты сказал?       Он шагнул ближе. Всего один шаг — и между ними остались сантиметры. Она машинально отступила и прижалась спиной к стене из плетущихся растений. Колючие ветки впились в кожу, но она не почувствовала боли. — Джеймс, что ты делаешь? — В ее голосе зазвенела тревога, переходящая в страх. Она выставила руки вперед, пытаясь удержать дистанцию, но он не останавливался. — София, я люблю тебя уже целых восемь лет… — Его голос дрожал, срывался, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Я не могу представить свою жизнь без тебя. Ты — все, что у меня есть. Ты — все, что мне нужно.       Он резко приблизился — быстрее, чем она успела среагировать. Его губы коснулись ее губ. Это был не нежный, робкий поцелуй влюбленного мальчика. Это был поцелуй голодного, изголодавшегося по ней зверя — жадный, отчаянный, почти грубый. Он сжал ее плечи, притягивая ближе, и мир вокруг перестал существовать. Были только ее губы — мягкие, теплые, такие желанные.       София застыла от неожиданности. Ее глаза оставались широко распахнутыми, и в них застыл ужас. Она не двигалась — парализованная шоком, не верящая в происходящее.       Но по мере того, как его поцелуй становился все более страстным, все более настойчивым, сознание вернулось к ней. Резко, как удар хлыста. Собрав все силы, она уперлась руками ему в грудь и оттолкнула. — Джеймс! — Голос ее сорвался на крик, пронзительный, как крик раненой птицы. — Что это было?! Что ты творишь?!       Он стоял перед ней, тяжело дыша. Глаза горели лихорадочным блеском, грудь вздымалась, волосы растрепались. Он был прекрасен и страшен одновременно — как ангел, падающий с небес. — София… — Его голос ослабел, превратился в мольбу. — Я не могу без тебя… Прошу, будь со мной… — Он протянул руку, пытаясь коснуться ее щеки. — Прошу, Соф… — Джеймс, ты пьян? — выдохнула она, отшатываясь от его руки, как от огня. Глаза ее наполнились слезами — огромными, горячими, которые душили, не давая дышать. — Хотя… ты же не пил… Ты… ты…       Она не договорила. Слова застряли в горле, смешавшись с рыданиями. София резко повернулась и побежала. Прочь от него. Прочь от этого кошмара. Прочь от человека, которого она считала братом и который только что переступил черту, за которой нет возврата.       Цоканье ее каблучков эхом отдавалось в ночной тишине, разрывая ее в клочья. Туфельки тонули в росе, платье путалось в ногах, ветки хлестали по лицу, но она не чувствовала ничего — только ледяной ужас и желание бежать, бежать, бежать.       Джеймс остался на месте. Он стоял, потрясенный, сломленный, глядя вслед удаляющейся фигуре, которая растворялась в темноте. Рука, которую он так и не опустил, все ещё тянулась к ней — в пустоту. В никуда.       В груди что-то оборвалось. Лопнуло. Тишина обступила его со всех сторон, глухая, беспощадная. Только сердце билось — слишком громко, слишком больно, слишком отчаянно.       Он стоял так, не двигаясь. Минута. Пять. Час.       Луна медленно ползла по небу, тени меняли очертания, цветы закрывали лепестки на ночь. А он все стоял — статуя из плоти и крови, памятник собственной глупости.       Когда ноги наконец подкосились, он заставил себя идти. Шаг за шагом. Механически.       В замке было тихо. Слуги спали. Стражи молчали. Он прошел по коридорам, никого не замечая, поднялся по лестнице, толкнул дверь своей комнаты. И рухнул на кровать. Лицом в подушку. Чтобы заглушить крик. Чтобы не слышать собственных мыслей. Чтобы хоть как-то спрятаться от реальности, которая только что раздавила его. — Что же я наделал? — прошептал он в темноту, и голос его был полон такой боли, что даже стены, казалось, содрогнулись.

***

      София вбежала в свою комнату, тяжело дыша, и сразу же бросилась на кровать. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Мысли беспорядочно метались, как испуганные птицы, и каждая возвращала ее к одному и тому же моменту — когда губы Джеймса коснулись ее губ.       Она крепко обняла подушку, вцепившись в нее пальцами до побелевших костяшек, пытаясь унять дрожь. Но в голове снова и снова, как заезженная пластинка, всплывал тот поцелуй — жадный, отчаянный, чужой. "Почему? Зачем он это сделал?" — София? — раздался тихий голос от двери.       Принцесса вздрогнула, подняла голову. В дверном проеме стояла Эмбер. Ее золотистые волосы рассыпались по плечам, ночная сорочка была прикрыта легким халатом, а в глазах читалось беспокойство. — Эмбер? — София моргнула, пытаясь собраться. — Почему ты не постучалась?       В голосе невольно прозвучала резкость — защитная реакция на внезапное вторжение в ее личный кошмар. — Я стучала на протяжении пяти минут, — ответила Эмбер, нахмурив брови. Она шагнула в комнату, прикрыла за собой дверь. — Что-то случилось? — Ничего такого… — пробормотала София, отворачиваясь и зарываясь лицом в подушку. Она надеялась, что сестра уйдет, оставит её одну переваривать этот ужас.       Но Эмбер была не из тех, кто отступает. — Я же вижу, что что-то произошло, — сказала она мягко, но настойчиво. Подошла ближе, остановилась у кровати. — Как прошла прогулка с Джеймсом?       София молчала. Смотрела в стену, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Она не хотела рассказывать. Не хотела произносить это вслух — потому что слова сделают случившееся реальным, необратимым. — Все понятно. — Эмбер вздохнула и присела на край кровати. Матрас прогнулся под ее весом. — Это связано с Джеймсом, да? — Угу… — выдохнула София, и этого короткого звука хватило, чтобы слезы, которые она сдерживала, хлынули наружу.       Эмбер мягко погладила ее по плечу, подвинулась ближе. Ее ладонь была теплой, успокаивающей — такой родной, что София на мгновение позволила себе расслабиться. — Что случилось? — тихо спросила Эмбер. — Ты же знаешь, мне можно доверять. Все, что угодно.       София глубоко вздохнула, собираясь с духом. Слова застревали в горле, царапали его, не желая выходить наружу. Но она должна была сказать. Должна была поделиться этой тяжестью, иначе она раздавит ее. — Джеймс… — начала она и запнулась. — Он признался мне в чувствах.       Тишина. Эмбер замерла. Ее рука на плече Софии на мгновение окаменела, а потом дрогнула. — Что? — переспросила она, и в голосе ее смешались неверие и шок. — Он… признался тебе?       София кивнула, не в силах говорить. — Вау… — выдохнула Эмбер. — Даже я такого не ожидала.       Она откинулась назад, уставившись в одну точку на стене. В ее голове лихорадочно прокручивались события последних лет — все те моменты, когда Джеймс смотрел на Софию чуть дольше, чем следовало, когда искал ее взглядом в толпе, когда ревновал к каждому, кто подходил к ней ближе, чем на шаг. "Как я могла не замечать? Как я могла быть такой слепой?"       София снова вздохнула — судорожно, прерывисто. Ее пальцы коснулись губ, провели по ним, словно пытаясь стереть само воспоминание о прикосновении. — А еще… — прошептала она едва слышно. — Этот поцелуй… — Что?! — Эмбер резко обернулась к ней, глаза ее расширились до предела. — Поцелуй?! Какой поцелуй?! — Он… поцеловал меня, — выдохнула София, и лицо ее залилось краской — горячей, стыдливой. — Сильно. Настойчиво. Я не успела даже оттолкнуть его сразу.       Эмбер молчала. Она смотрела на сестру, и в глазах отражалась целая буря эмоций: шок, неверие, гнев и… что-то еще, чему она пока не могла подобрать названия. — Я… — Она покачала головой, пытаясь переварить услышанное. — Мне нужно с ним поговорить. Сейчас же.       Она резко поднялась с кровати, и в этом движении чувствовалась решимость, граничащая с яростью. — Не переживай, — добавила она, уже мягче, глядя на сестру. — Иди ложись спать. Я разберусь. — А сколько сейчас времени? — спросила София, и в голосе ее послышалась усталость — та глубокая, всепоглощающая усталость, когда тело требует отдыха, но разум отказывается замолкать. — Около двух часов ночи, — ответила Эмбер, мельком взглянув на настенные часы. — Тогда почему ты не спишь? — София прищурилась, разглядывая сестру. Та выглядела безупречно даже в ночной сорочке. — Я хотела заглянуть к тебе перед сном, поболтать, но тебя не было, — объяснила Эмбер. — Я спросила у Бэйливика, где ты. Он сказал, что вы с Джеймсом пошли на пикник. Я удивилась — в такое время? — и решила дождаться вашего возвращения. — Понятно… — протянула София, чувствуя, как веки тяжелеют. — Все, теперь иди спать. — Эмбер наклонилась и поцеловала сестру в лоб — легонько, почти невесомо. — Спокойной ночи, София. — Спокойной… — прошептала та в ответ.       Дверь тихо закрылась. София закрыла глаза, и сознание медленно поплыло — лицо Джеймса, его горящие глаза, его губы, приближающиеся к ней снова и снова. Она лежала в кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как сон уходит, растворяется, оставляя после себя только тягучую, липкую тревогу. Принцесса села на кровати, прижала руки к груди, пытаясь унять сердцебиение. В голове билась одна единственная мысль — она должна увидеть его. Должна поговорить с ним. Прямо сейчас. Ведь только он мог выслушать ее. София встала, накинула поверх платья легкий плащ, сунула ноги в домашние туфельки. Волосы растрепались, но она не обратила внимания. Она выскользнула в коридор, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить слуг.       Коридоры замка в этот час были пустынны. Луна заливала каменные плиты серебристым светом, тени от колонн тянулись длинными пальцами, и каждый шорох отдавался гулким эхом. София шла быстро, почти бежала, и сердце колотилось где-то в горле.

***

      Эмбер шла по коридору, и каждый шаг звучал гулко, как удар колокола. Внутри нее кипела ярость. Она остановилась перед дверью брата. Ни секунды колебаний. Ни стука. Она просто распахнула дверь — широко, со всей силы, так, что ручка с грохотом ударилась о стену. — Джеймс!       Принц, который только что рухнул на кровать и, кажется, надеялся забыться сном, подскочил как ужаленный. Его лицо было бледным, глаза — красными, волосы — взлохмаченными. Он выглядел так, будто только что пережил битву — и проиграл ее. — Что случилось? — спросил он сухо, и в голосе его послышалось раздражение, смешанное с усталостью. — Ты еще спрашиваешь? — Эмбер подошла ближе. В свете луны, проникающем в окно, ее глаза горели, как расплавленное золото. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Эмбер, у меня нет сейчас настроения с тобой разговаривать. — Джеймс откинулся на подушку, закрыл глаза. — Я устал и хочу спать. Прошу, можешь закрыть дверь с той стороны? — Что?! — Голос Эмбер сорвался на крик. Она шагнула к кровати, схватила брата за плечо и рывком заставила сесть. — Джеймс, какие у тебя чувства к Софии?       Он открыл глаза. В них была такая бездна боли, что даже Эмбер, готовая к серьезному диалогу, на мгновение опешила. — Эмбер, прошу… — Голос его дрогнул. — Я уже говорил тебе несколько лет назад, что люблю ее. — Ты до сих пор не понял, что вы не можете быть вместе? — перебила она, не давая ему договорить. — Серьезно? Ты серьезно, Джеймс? — Я ничего не могу с собой поделать! — Он вскочил с кровати, и в этом движении было столько отчаяния, что Эмбер невольно отступила на шаг. — Я хочу быть с ней! Я не могу без нее! Ты понимаешь? Не могу! — Но вы брат и сестра! — воскликнула она. — Сводные! — выкрикнул он в ответ, и этот крик эхом разнесся по комнате. — Это ничего не меняет! — Эмбер тряхнула головой, отбрасывая волосы с лица. — Ничего, Джеймс! Для мира вы — брат и сестра! Для родителей — брат и сестра! Для нее — брат!       Джеймс опустил взгляд. Плечи его поникли, и вдруг он стал не гордым принцем, а просто несчастным мальчишкой, потерявшимся в своих чувствах. Но через мгновение он поднял глаза — и в них зажглась надежда. Странная, пугающая надежда. — Эмбер, — сказал он, и голос его звучал неожиданно искренне. — Ты моя сестра? — Да, — ответила она, растерявшись от резкой смены тона. — А кто еще? — Помоги мне с Софией. — Он шагнул к ней, схватил за руки. — Я хочу ее. Я хочу быть с ней. Помоги мне.       Эмбер замерла. Слова брата повисли в воздухе. Она смотрела на него и не верила своим ушам. — Чего? — прошептала она. — Ты… ты сам-то понимаешь, что говоришь? — Да! — Его пальцы сжали ее запястья почти до боли. — Так поможешь?       Она молчала долго. Очень долго. В голове билась одна мысль: "Он сошел с ума. Он совсем сошел с ума". Но в то же время где-то глубоко внутри, в самом темном уголке души, шевельнулось что-то странное — сочувствие? Понимание? Жалость? — Я… — Она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. — Я подумаю.       Джеймс выдохнул — с облегчением, с некой надеждой. — Ладно. — Эмбер высвободила руки, отступила к двери. Она вышла в коридор, оставляя брата на едине с собой, и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось. В голове гудело. Слова брата — "помоги мне с Софией" — пульсировали в мозгу, не давая покоя.       Она дошла до своей комнаты, но не легла. Сон будто рукой смахнули. Эмбер села на кушетку у окна, обхватила колени руками и уставилась в темноту. — Что мне делать? Как я могу помочь ему — и не предать ее?       Часы тикали. Луна ползла по небу. А она все сидела, погруженная в свои мысли, и не находила ответа.

***

      София постучала — тихо, неуверенно. Тишина. Она постучала еще раз, громче. И вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял Седрик. Он был в домашней рубашке с расстегнутым воротом, рукава закатаны до локтей, волосы взлохмачены — видимо, он в который раз запускал в них пальцы в задумчивости. В одной руке он держал раскрытую книгу, на страницы которой падал свет от свечи. В другой — очки, которые он носил, когда никто не видел. Увидев Софию, он замер. Книга едва не выпала из рук. — София? — голос его сорвался на хрип. — Ты… что случилось? Ты плакала?       Он шагнул к ней, но остановился в нерешительности. Рука, потянувшаяся к ее плечу, замерла в воздухе, так и не коснувшись. — Можно войти? — прошептала она. — Да. Да, конечно.       Он отступил, пропуская ее внутрь. София вошла в башню, и знакомая обстановка — стеллажи с книгами, пузырьки с зельями, старый глобус в углу — подействовала на нее успокаивающе.       Седрик закрыл дверь и прислонился к ней спиной, наблюдая за ней. Она стояла посреди комнаты, хрупкая, бледная, с глазами, полными боли, и у него сердце разрывалось от этого зрелища. — Я долго думала, — начала она, и голос ее дрожал. — Всю ночь думала. И… мне нужно было прийти.       Он молчал, боясь спугнуть. — Сегодня… — Она запнулась, сжала пальцы в кулаки. — Джеймс признался мне в чувствах. Сказал, что любит меня. Уже много лет.       Седрик вздрогнул. Руки его сжались в кулаки, но он заставил себя стоять на месте. — Я не знаю, что мне делать, — продолжала она, и голос ее становился все тише. — Он мой брат. Сводный, но… для мира это не имеет значения. А я… я не могу ответить ему взаимностью.       Она подняла глаза и посмотрела прямо на Седрика. В этом взгляде было столько боли, столько отчаяния — и столько света, что у него перехватило дыхание. — Потому что я люблю другого, — прошептала она. — Я люблю тебя...       Слова упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами. Седрик замер, не в силах поверить услышанному. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. — Что? — выдохнул он, и голос его сорвался. — Я люблю тебя, — повторила София, и слезы покатились по ее щекам. — Я поняла это в Академии. С тех самых пор, как ты впервые вошел в аудиторию. С тех пор, как мы гуляли по парку, и ты рассказывал мне о звездах и травах. Я любила тебя каждый день, каждую минуту, каждую секунду, и это чувство только росло, пока не заполнило меня всю. Я пыталась скрывать это, пыталась убедить себя, что это невозможно, что ты никогда не посмотришь на меня иначе, чем на друга. Но сегодня… сегодня, когда Джеймс поцеловал меня, я поняла одну вещь.       Она шагнула к нему, сокращая расстояние между ними. — Я поняла, что не хочу ничьих поцелуев, кроме твоих. Что мое сердце принадлежит тебе. Только тебе. И если ты не чувствуешь того же… если я для тебя всего лишь принцесса, которую нужно защищать… я пойму. Но я должна была сказать. Должна была, чтобы не жалеть потом всю жизнь.       Она замолчала, тяжело дыша. Слезы все еще катились по щекам.       Седрик смотрел на нее, и мир вокруг перестал существовать. Была только она — ее слова, ее слезы, ее признание, которое разорвало его сердце на части и собрало заново. — София… — прошептал он, и голос его дрожал от переполнявших его чувств. — Ты даже не представляешь, что сейчас сказала.       Он шагнул к ней, сокращая расстояние. Осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла, коснулся ее щеки, вытирая слезу большим пальцем. — Ты говоришь, что любишь меня с Академии, — продолжил он тихо. — А я… я люблю тебя еще дольше. С того самого момента, как ты впервые вошла в мою башню, маленькая девочка с огромными глазами, полными веры в чудеса. Я смотрел, как ты растешь, как превращаешься в эту удивительную, прекрасную девушку, и с каждым днем тонул все глубже.       Он взял ее лицо в ладони, заглядывая в глаза. — На самом деле, когда ты была в Академии, приходилось осторожничать. Я не имел права смотреть на тебя иначе, чем на ученицу. Не имел права чувствовать то, что чувствовал. Но я никогда не планировал тебя добиваться. И не планировал отпускать.       Он шагнул ближе. Еще один шаг, и между ними остались сантиметры. — Выбери меня, София.       Его пальцы коснулись ее подбородка, приподнимая лицо. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах сияло такое доверие, такая нежность, что у него захватило дух. — Если ты все еще не доверяешь мне, — продолжил он тихо, — если тебе нужны слова, чтобы обрести уверенность, я буду повторять это столько, сколько захочешь. Но в таком случае… ты сама захочешь меня. Выбери меня.       Она не ответила словами. Она просто подалась вперед и прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Ее плечи дрожали, но это были слезы облегчения. Слезы счастья. — Седрик… — прошептала она куда-то в ткань его рубашки. — Ты романтик?       Он рассмеялся — тихо, удивленно. — С чего ты это взяла? — Он отстранил ее чуть-чуть, заглянул в лицо. — Да ты и сама виновата. — Я? — Она моргнула, не понимая. — Ты сама виновата, что не родилась раньше, — сказал он, и в голосе его звучала такая нежность, что у нее подкосились колени.       Он приподнял ее лицо за подбородок, заглянул в глаза — в самую глубину, туда, где уже не было страха, только свет. И поцеловал.       Этот поцелуй не был похож ни на что, что она испытывала прежде. В нем не было той отчаянной, жадной страсти, как у Джеймса, не было требования, не было "дай". В нем было доверие.       Его губы коснулись ее губ легко, почти невесомо — словно первый снег, падающий на еще теплую землю. Он будто спрашивал разрешения, боялся спугнуть это хрупкое, только что родившееся чудо. София замерла, боялась дышать, боялась пошевелиться — вдруг это сон, вдруг она откроет глаза и окажется одна в своей комнате, а этот миг растворится, как утренний туман. Но нет. Он был здесь.       Его ладонь легла на ее щеку — осторожно, бережно. Большой палец гладил скулу, очерчивал линию подбородка, и от каждого его прикосновения по коже бежали мурашки, а сердце замирало и снова пускалось вскачь.       И тогда она ответила. Робко сначала, неуверенно — но потом, почувствовав, как он выдохнул ей в губы, как напряглись его плечи под ее пальцами, она отдалась этому моменту полностью. Без остатка, всей собой.       Книга, которую он все еще держал в руке, с глухим стуком упала на пол. Ни он, ни она не обратили на это внимания. Весь мир сузился до точки соприкосновения их губ, до его рук, которые скользнули с ее щеки на талию, притягивая ближе.       Она подалась к нему — всем телом, всей душой. Ее пальцы запутались в его волосах, гладили затылок, притягивали еще ближе, хотя ближе уже было некуда. Она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань своей одежды, чувствовала, как бьется его сердце — так же сильно, так же отчаянно, как ее собственное.       Он углубил поцелуй, и она ответила — жадно, благодарно, отдавая всю ту любовь, что копилась в ней годами. Вкус его губ был горьковатым от вечернего чая и сладким — от той нежности, которой он окутывал ее.       Не разрывая поцелуя, он сделал шаг назад, увлекая ее за собой. Еще шаг — и ее спины коснулась прохладная стена. Она даже не заметила, как они переместились — просто вдруг оказалась прижата к камню, а он стоял перед ней, заслоняя собой весь мир, и продолжал целовать.       Его руки легли на стену по обе стороны от ее головы, заключая в кокон, отгораживая от всего, что могло бы помешать этому моменту. Но он не давил, не требовал — просто был рядом, просто целовал, и каждое прикосновение его губ говорило больше, чем любые слова.       Она выдохнула ему в губы что-то неразборчивое — может, его имя, может, "люблю", может, просто всхлип счастья. Ее руки легли ему на грудь, чувствуя, как тяжело и часто бьется его сердце под ладонью.       Он оторвался от ее губ на мгновение — только чтобы перевести дыхание, только чтобы заглянуть ей в глаза. В полумраке башни его зрачки были расширены, и в них отражался свет одинокой свечи и она сама. — София… — прошептал он. Его голос был таким мягким, таким нежным, что удары сердца, мешали дышать.       А потом снова поцеловал — и она снова растаяла в его руках, чувствуя, как стена холодит спину, а его тело согревает ее всю, и как книга, забытая на полу, лежит у их ног раскрытыми страницами.       Седрик стоял, прижав Софию к стене, и чувствовал, как ее дыхание начало сбиваться, как пальцы впиваются в его плечи, как она вся дрожит — едва заметно, но он чувствовал это каждой клеткой своего тела. "Остановись. Она еще такая юная. Она принцесса. Ты не имеешь права."       Разум кричал. Предупреждал. Уговаривал. Но сердце — сердце билось в унисон с ее сердцем, и это было громче любых доводов. Он оторвался от ее губ, тяжело дыша. Лбом коснулся ее лба, закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, он почему-то вспомнил диалог с Джеймсом, почему именно сейчас? Почему в данный миг, в данную минуту? — София… — голос его был хриплым, срывающимся. — Мы не должны… Я не должен… — Почему? — прошептала она. — Потому что я… потому что ты… — Он не мог подобрать слов.       Она не дала ему договорить. Ее руки скользнули вверх по его груди — медленно, обжигающе медленно. Пальцы коснулись шеи, притягивая его ближе. А вторая рука — та, что лежала на его груди — вдруг дрогнула и скользнула ниже. По голой коже. Потому что пуговицы на его рубашке расстегнулись — сначала одна, потом вторая — как будто сами собой. Ее ладонь легла на его обнаженную грудь, и этот жест был таким откровенным, таким бесстрашным, что у него перехватило дыхание.       Он перехватил ее руку. Сжал в своей. Прижал к груди — там, где сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться наружу. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он, глядя ей в глаза. — Да, — ответила она просто и улыбнулась.       Седрик выдохнул — и сдался. Он наклонился к ней, целуя уже не губы — шею, ключицу, плечо, которое открылось, когда плащ, соскользнув, упал на пол. Тонкая ткань платья осталась — единственная преграда между его губами и ее кожей.       София запрокинула голову, чувствуя, как его губы прокладывают дорожку вдоль ее шеи, как руки гладят спину, бедра, талию. И в какой-то момент она поняла, что пучок, в который были собраны волосы, рассыпался — тяжелые пряди упали на плечи, на спину, коснулись его рук.       Он замер на мгновение, глядя на нее. Распущенные волосы делали ее совсем взрослой и такой желанной. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как ты прекрасна.       Она улыбнулась, потянулась к нему — и поцеловала сама. Страстно, требовательно, отдавая всю любовь.       Его руки скользнули к завязкам корсета. Он коснулся их — и замер. — Можно? — спросил он, глядя ей в глаза.       В этом вопросе было столько нежности и уважения, что у нее защипало в глазах. Он не настаивал, а спрашивал. Он давал ей право решить самой. — Можно, — прошептала она.       Завязки поддались не сразу — пальцы дрожали, узлы не слушались. Но она терпеливо ждала, гладя его по щеке, по шее, по плечам. И когда корсет наконец ослаб, когда ткань платья соскользнула вниз, открывая ее всю.       Она взяла его за руку и подвела к кровати. Села на край, потянула его за собой. Он опустился рядом, не в силах оторвать взгляда от ее лица. — Ты не пожалеешь? — спросил он в последний раз.       Вместо ответа она сняла с шеи амулет — тот самый, что когда-то подарил ей отец, что был с ней всегда, что защищал ее с детства. Положила его на резную табуретку у кровати. И посмотрела на него. Этот жест сказал больше, чем любые слова. Седрик понял: она доверяет ему. Полностью. Безоговорочно. Так, как не доверяла никому и никогда. Он коснулся ее щеки. Потом наклонился и поцеловал — в лоб, в закрытые веки, в кончик носа, в губы. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя, София.       Он прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит — уже не от холода, от предвкушения.       Позже, когда платье окончательно упало на пол, когда его рубашка присоединилась к нему, она вдруг замерла. Ее пальцы коснулись его предплечья — там, где ближе к локтю, на коже темнели тонкие линии. Древние руны, выведенные тушью, почти незаметные в полумраке. — Что это? — прошептала она, проводя пальцем по узору. — Татуировки, — ответил он, чуть смущаясь. — Магические. Когда-то давно я сделал их, чтобы усилить свой дар.       Она приподнялась на локте, разглядывая их. Потом ее взгляд скользнул чуть выше, на спину, и она ахнула. — А это?       Он перевернулся, давая ей рассмотреть. Вся его спина была покрыта сложным рисунком — огромный магический круг, переплетение линий, символов, рун. — Это… — начала она, но он перебил: — То, благодаря чему я обрел силу. — Он повернулся к ней, лег рядом, притягивая ближе.       Она рассматривала его. Но исследование длилось недолго. Его теплые, сильные, уверенные руки вдруг перехватили ее запястья. Мягко, но настойчиво. Она удивленно вскинула глаза, встретив его взгляд — томный, глубокий, с расширенными зрачками, в котором горело пламя. — Ты слишком любопытна, принцесса, — прошептал он с легкой усмешкой, от которой у нее подпрыгнуло сердце.       И прежде чем она успела ответить, он поднял ее руки вверх и заковал их в замок над ее головой. Одно движение — и она оказалась в ловушке. В самой сладкой ловушке на свете. Ее запястья были прижаты к подушке, его пальцы сжимали их — не больно, но достаточно крепко, чтобы она поняла: вырваться не получится. От этого осознания внутри разлилось что-то обжигающее, пьянящее.       Грудь ее открылась перед ним полностью. Свет свечей скользнул по нежной коже, высвечивая каждый миллиметр, каждую тень, каждый сосок, затвердевший от прохладного воздуха и его обжигающего взгляда.       Она замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как сердце колотится где-то в горле. Это было так откровенно. — Седрик… — выдохнула она, и в этом имени смешались удивление и смущение.       Он не ответил. Вместо слов он наклонился и поцеловал ее. Но это был не тот нежный, робкий поцелуй, что был вначале. Его губы накрыли ее губы, язык скользнул внутрь, встречаясь с ее языком, дразня, завоевывая, подчиняя.       Дыхание участилось, сбилось окончательно. Она не могла пошевелить руками, не могла отстраниться — он не позволял. А он целовал ее снова и снова, пользуясь своей властью, своей возможностью обладать ею полностью. И каждое движение его губ, каждый скользящий поцелуй вдоль ее шеи, ключиц, груди, отдавался в ней дрожью, лишал остатков воли, превращал в податливую глину в его руках.       Это было впервые. Для неё — впервые во всём. Она не знала, чего ожидать. Не знала, как это будет. Не знала, правильно ли она делает, дышит ли, двигается ли. В голове был только туман, сквозь который пробивалось лишь одно: его имя.       Он был бережным. Таким бережным, что у нее сжималось сердце. Каждое его движение было выверенным, осторожным. Он целовал снова и снова, шептал что-то ласковое, неразборчивое, гладил по волосам, по щекам, по плечам. И когда она вздрагивала от непривычных ощущений, он замирал, давая время привыкнуть, прийти в себя.       Она не знала, откуда он знает, что делать. Не спрашивала. Просто чувствовала его уверенность, его опыт, его желание сделать все так, чтобы ей было хорошо.       Он не торопился. Седрик знал, что это ее первый раз, и эта мысль заставляла его быть предельно осторожным. Она доверилась ему и он не имел права это доверие подвести.       Его пальцы скользнули по ее телу. Он хотел, чтобы она забыла о страхе. Хотел, чтобы осталось только удовольствие. Он целовал грудь, шею, живот, слушая, как сбивается дыхание, как учащается пульс под его губами. А потом его рука легла между ее бедер. Она вздрогнула, дернулась, но не от страха, а от неожиданности. Он замер, давая ей привыкнуть. Пальцы его двигались осторожно — сначала снаружи, нежно поглаживая и лаская, разогревая. Она выдохнула, расслабилась, и он продолжил. Медленно, аккуратно. Один палец скользнул внутрь — и она ахнула, вцепившись в его плечи. Он остановился, давая ей привыкнуть к ощущению. Ее дыхание сбилось. — Все хорошо? — спросил он тихо. — Да… — выдохнула она, и этот выдох обжег ему губы.       Он улыбнулся — и продолжил. Его палец двигался внутри нее медленно, ритмично, а большой палец ласкал чувствительную точку снаружи. Она выгибалась навстречу его руке, хватая ртом воздух, и он видел, как удовольствие нарастает в ней, как туманит глаза, как срывает с губ тихие, отрывистые стоны.       Он добавил второй палец, и она застонала громче, схватив его за волосы и притянув к себе для поцелуя. Она была готова. Он чувствовал это — как дрожит ее тело, как она подается навстречу, как просит продолжения. — Пожалуйста, — прошептала она ему в губы.       Он убрал руку и медленно, осторожно, почти благоговейно, вошел в нее. Она была такой узкой, такой теплой, что у него перехватило дыхание. Он вошел наполовину, давая ей привыкнуть. Она закусила губу, на лбу выступила испарина — было больно, он видел это, но она не просила остановиться. Только сжимала его плечи и прерывисто дышала.       Он вошел до конца. На мгновение мир перестал существовать. Их тела стали одним целым. Их дыхание — единым ритмом. Их сердца бились в унисон.       Он снова остановился, давая ей время. Он начал двигаться медленно, плавно, почти незаметно. Она отвечала ему робко, неуверенно, но с каждым мгновением все смелее и отчаяннее.       Ее стоны становились громче, дыхание — чаще. Она выгибалась под ним, впивалась пальцами в его спину, царапала кожу, звала по имени. И он чувствовал, как наслаждение нарастает в ней, как приближается к пику. — Седрик… — выдохнула она.       Он ускорился, чувствуя, как и сам приближается к краю. Еще несколько движений — и она закричала, выгнувшись дугой, сжимаясь вокруг него в сладкой судороге. Это стало последней каплей. Он кончил следом за ней, уткнувшись лицом в ее плечо, глухо застонав, чувствуя, как мир рушится и собирается заново.       Наступила тишина. Только их дыхание. Только стук сердец. Только она в его руках. Он прижал ее к себе, укрывая одеялом, целуя в лоб, в закрытые глаза, в кончик носа. — Ты моя, — прошептал он. — Теперь ты моя навсегда. — Я всегда была твоей, — ответила она. — Ты просто не знал.       Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, поэтому он просто поцеловал ее еще раз. Она вздохнула, уткнулась носом в его плечо, обвила рукой его грудь, прижимаясь всем телом. Ее дыхание становилось все ровнее и глубже. Седрик смотрел, как ресницы Софии опускаются, как лицо разглаживается, становясь безмятежным, как у ребенка, который наконец-то перестал бояться темноты. Он не спал, просто лежал, обнимая ее, и смотрел, как за окном медленно светлеет небо. Как гаснут звезды. Как рождается новый день.

***

      Утро в замке началось как обычно — с цоканья каблуков слуг по мраморным коридорам, с аромата свежей выпечки, доносящегося из кухонь, с золотистых лучей солнца, заливающих парадную столовую.       Миранда сидела во главе стола, машинально помешивая остывший чай, и взгляд ее то и дело возвращался к пустующему месту справа от Эмбер. Месту, которое обычно занимала София. — Где София? — спросила королева, отставляя чашку. — Она еще не встала?       Бэйливик, стоявший у дверей с неизменным блокнотом в руках, слегка склонил голову. — В комнате ее не было, Ваше Величество. Я заходил четверть часа назад — постель застелена, явно не спана.       Тишина повисла над столом. Эмбер вдруг замерла с вилкой в руке, а Джеймс, который только что поднес чашку к губам, тоже остановился. — А где же она тогда? — нахмурился король Роланд, отрываясь от утренних бумаг. — В такую рань?       Бэйливик лишь пожал плечами, аккуратно перекладывая перед королем расписание на день. Пергамент лег на скатерть с легким шелестом. — Столько дел? — Роланд пробежал глазами по записям и тяжело вздохнул. — Да, видимо, сегодня день будет тяжелым. — Я тебе помогу, отец, — тут же отозвался Джеймс, и в его голосе послышалась поспешность, словно он пытался заполнить чем-то пустоту, образовавшуюся внутри. Он не смотрел на пустующее место сестры. Не мог. — Я тоже могу помочь, — добавила Эмбер, и ее энтузиазм прозвучал фальшиво даже для нее самой. Глаза, обычно сияющие, сегодня были тусклыми, под ними залегли мешки — ночь без сна давала о себе знать.       Она украдкой взглянула на брата. Тот сидел бледный, сжав челюсть так, что на скулах выступили желваки. Он тоже не спал и оба они знали почему.       — "Только не говорите мне, что ты натворила глупостей", — думал Джеймс, и от этих мыслей внутри все холодело. — Вот и славно, — кивнул Роланд, не замечая напряжения между детьми. — Разделим дела на троих. Надеюсь, управимся к ужину. — Он перевел взгляд на жену. — Миранда, навести Тилли, она обещала передать посылку из королевства. Заодно и развеешься.       Королева кивнула, но взгляд ее все еще был прикован к пустому месту. — С ней все в порядке, — вдруг тихо сказала Эмбер, словно прочитав мысли матери. — Наверное, просто ушла в библиотеку с утра пораньше. Ты же знаешь Софию — вечно она с книгами. — Да, наверное, — неуверенно согласилась Миранда. Но интуиция матери подсказывала ей: что-то не так.       Эмбер и Джеймс переглянулись через стол. В их глазах, на мгновение соединившихся, отразились тревога, общая тайна и чувство вины. — Я схожу проверю после завтрака, — пообещала Эмбер, стараясь, чтобы голос звучал естественно.       Джеймс промолчал. Он просто смотрел в свою тарелку и видел там только одно — лицо Софии в тот момент, когда она оттолкнула его. Боль, страх, отвращение в ее глазах.       А в это время, высоко в башне под старым шерстяным одеялом, София спала, уткнувшись носом в плечо Седрика, и ей снились самые счастливые сны в ее жизни.