Птица Сирин

      Дань Хэн чувствовал себя беспомощным.       Если собрать все эмоции, что он испытывал за свою жизнь, и рассортировать их по степени раздражения — беспомощность безоговорочно заняла бы первое место. Гнев, страсть, душевная боль — всё меркло перед этим чувством, когда руки опускаются от собственного бессилия, и кажется, что, как ни старайся — ничего не исправить.       Вина — извечная спутница бессилия тоже металась по тёмным закоулкам его разума, прорываясь наружу навязчивыми мыслями. Грустный факт: «Стелла умерла, пока я лежал в отключке» трансформировался в его голове в горький упрёк: «Стелла умерла из-за того, что я лежал в отключке». Он её не уберёг. Он должен был проследить, чтобы она вернулась домой целая и невредимая, но не справился. Что он скажет Вельту, Химеко, Пом-Пом и Март? Как он будет смотреть в глаза Авантюрину? И как смотреть в глаза самой Стелле, которая, хоть и мертва — не лежит холодным телом в руинах задетого скверной города, а ходит рядом — дышащая, тёплая, материальная, осязаемая. Вчера он целовал её украдкой в коридорах Мраморного дворца и был счастлив, несмотря на все свалившиеся на них двоих обязательства по спасению терпящей бедствие планеты, а сегодня его мозг разрывается от противоречий. Титан времени Оронис сказала, что Стелла теперь — всего лишь сгусток памяти. Но что есть человеческая личность — если не сгусток памяти? Воспоминания, опыт, мысли и рассуждения, сделанные на основе полученного опыта — то, что делает тебя тобой, разве нет? Если Стелла думает, как Стелла, говорит, как Стелла, шутит, как Стелла, целует его, как Стелла, пахнет, как Стелла — получается, это Стелла? Его Стелла. С ним, здесь. И не здесь.       Именно эти мысли выгнали Дань Хэна ранним утром из их личной купальни. Он сказал себе, что идёт за завтраком, ведь завтрак — это главная трапеза дня, и её никак нельзя пропускать, но реальная причина состояла в том, что, проснувшись, он первым делом увидел Стеллу, которая спала, приткнувшись к нему на узкой кушетке, и он испугался, что, если сейчас она откроет глаза, он не сможет вести себя нормально. Ляпнет неуместную шутку, будет слишком улыбчивым, слишком заботливым, слишком назойливым, и она сразу поймёт, что он не в порядке. Дань Хэн не хотел, чтобы Стелла видела его таким. Не сейчас, когда она сама в смятении.       Гуляя по рынку в поисках фруктов, достойных последнего завтрака смертника, и шарахаясь от продавцов, которые так и норовили схватить Дань Хэна за рукав и втянуть в разговор, он убеждал себя собраться и не хоронить Стеллу раньше времени. На этой планете всё подчиняется каким-то своим законам, здесь постоянно происходят необъяснимые мистические события, местные божества в любой момент могут повлиять на каждый аспект человеческого бытия, в том числе и на смерть. Он не может позволить себе раскиснуть, если он это сделает, кто поддержит Стеллу, которая напугана не меньше его? Он взрослее, умнее, лучше справляется с эмоциями, он… мужчина, в конце концов, а она хрупкая барышня. И хоть Стелле бы такие рассуждения не понравились, на Дань Хэна они оказали воодушевляющее действие. Он вернётся в их комнату и будет мужчиной, другом, возлюбленным, кем угодно, в ком бы она ни нуждалась. А когда они со всем разберутся, он убедится, что Стелле ничего не угрожает, и оба они вернутся на Экспресс живыми, он даст волю чувствам, позвонит Авантюрину и расскажет, как ему было страшно.       Фаенона он увидел издалека, едва свернул в коридор, ведущий в их со Стеллой купальню. Спаситель Амфореуса тёрся у отделанной песочного цвета камнем стены с синими узорами, тоскливо глядя на дверь и держа в руках букет из сиреневых цветов, собранных в гроздья и смутно напоминающих лаванду. Остальные посетители общественной купальни смотрели на своего мессию кто с обожанием, а кто с недоверием. Вторые, видимо, больше симпатизировали Сенату. Дань Хэн остановился у подножия короткой мраморной лестницы, покрепче обхватил бумажный пакет с едой и вздохнул, сверля конкурента издалека пристальным взглядом.       В том, что Фаенон — очередное увлечение Стеллы, Дань Хэн ничуть не сомневался, он уже знал, к чему дело идёт, когда увидел этого парня впервые. Как сказал Авантюрин, госпожа Стелларон не пропускает ни одних симпатичных штанов, так с чего бы ей пропустить эти, даже с точки зрения Дань Хэна, симпатичные штаны. Более того, он догадывался, где Стелла провела ночь накануне испытания Фаенона и имел теперь достаточно опыта в отношениях, чтобы понять, что означают пытливые взгляды, которые Фаенон искоса кидает на Стеллу каждый раз, как они оказываются рядом. Стелла ему, правда, подобными взглядами не отвечала, что Дань Хэна радовало.       Время шло, а утренний визитёр всё мялся у стенки, не решаясь постучать. Будь здесь Авантюрин, он бы уже начал принимать ставки на то, сколько ещё этот качок простоит под дверью, и, независимо от результата, покинул бы эту купальню разбогатевшим, а вот Дань Хэну было решительно нечем заняться, и почему-то он тоже застрял у лестницы, не решаясь подойти, словно чувствуя, что лезет не в своё дело. Но это его дело. Это его купальня. И его Ст… боевой товарищ. Ему что, теперь не завтракать со своим боевым товарищем, потому что дверь загородил какой-то стеснительный качок? — Могу я чем-нибудь помочь? — Дань Хэн очень быстро, чтобы не передумать, поднялся по лестнице и подошёл к Фаенону. Тот вздрогнул и спрятал букет за спину. — А… — произнёс Фаенон, — я думал, ты… — он указал на дверь. — А ты… я… в общем…       Он замолчал, надул щёки, шумно и продолжительно фыркнул, как конь, и обезоруживающе улыбнулся. Дань Хэн представил, как он так же очаровательно вёл себя при Стелле в ту ночь, и пожалел, что у него в пакете не кирпич, который можно было бы уронить этому улыбчивому парню на ногу. Из-за двери сквозь шум воды донеслись знакомые звуки. Проснулась. Музыку слушает. Это же хороший знак? — Я пришёл проведать Стеллу, — собрался с мыслями Фаенон. — Ну так иди, — Дань Хэн кивнул на дверь. Сжатая в кулак ладонь потянулась к двери, задержалась в воздухе, опустилась, Фаенон повернулся к Дань Хэну. — Я не знаю, правильно ли я поступаю, — признался он, и Дань Хэн мысленно закатил глаза. У него что, лицо психотерапевтическое? — Я хочу её поддержать, но не уверен, что это уместно. И что она вообще сейчас захочет меня видеть. Когда мы обсуждали, с кем бы она хотела провести последнюю ночь, я не думал, что обсуждаемый момент наступит так быстро, — ляпнул он и опять заулыбался. На этот раз растерянно и смущённо.       Не будь Дань Хэн на всю галактику известен своим самообладанием, он бы сейчас стёр эту улыбку с, несомненно, очень красивого по версии всех окрестных женщин, лица и закричал: «Я не хочу знать, что вы обсуждаете наедине! Я не носовой платок для всех парней, страдающих по Стелле! Я живой, у меня есть чувства, зачем ты мне это говоришь?!». Но, как истинный видьядхара, уроженец Лофу Сяньчжоу, воспитанный литературой своей родины в культуре сдержанности и бесстрастности, он промолчал, пронизывая Фаенона равнодушным взором. — Кстати — с тобой, — загадочно произнёс тот. — Что? — спросил Дань Хэн. — Она сказала, что хотела бы провести свою последнюю ночь с тобой. Поэтому не смотри на меня так — в этом соревновании я тебе не соперник. — Я был уверен, что хорошо скрываю свои эмоции. — Я очень много общался с парнем, который тоже уверен, что за каменным лицом можно скрыть эмоции. Но именно это лицо вас обоих и выдаёт. — Твоя прямота обескураживает. — Я на это надеюсь.       То ли из-за того, что Фаенон ясно продемонстрировал, что не держит камня за пазухой, то ли из-за слов Стеллы, слетевших с его губ — злость отступила, хотя Дань Хэну было непонятно, почему они вообще обсуждали подобные темы, что у неё за склонность — постоянно говорить о смерти? Вот и накликала. И неужели она правда так сказала? Что хотела бы… С ним… — Позавтракаешь с нами? — Дань Хэн приглашающе приподнял бумажный пакет, решив, что, может, это и неплохо, что Фаенон пришёл именно в тот момент, когда он так боится остаться со Стеллой наедине и сделать что-то не так. Всем здесь нужна поддержка. — Если это не доставит неудобства… — Не доставит, если ты будешь вести себя корректно. — Я ни на что не претендую, — расплылся в улыбке Фаенон. — Всего лишь принёс цветы. — Ладно, — кивнул Дань Хэн, — считаю своим долгом предупредить — в стрессе Стелла бывает несдержанной, так что если она скажет тебе гадость — пропусти мимо ушей. Она потом сама себя загрызёт и придёт извиняться. — Вы очень близки? — Об этом она не говорила? — Говорила. Просто решил лишний раз удостовериться.       Дань Хэн, перехватив пакет одной рукой, деликатно постучал в дверь, но ожидаемо не получил ответа. Он постучал громче, надеясь, что стук прорвётся сквозь шум купальни и музыки, но мелодия не стихала. Дань Хэну осталось лишь толкнуть дверь, рассчитывая, что Стелла внутри не сидит голая в чаше для купания.       Она была не голой, так — в неглиже. В коротких широких шортах и майке, которые выполняли роль пижамы с того самого момента, как Стелла поселилась на Экспрессе, и мешали Дань Хэну спать спокойно, когда она оставалась ночевать в его комнате. Из лежащего на кушетке смартфона орала песня обожаемого Стеллой и Март бойзбэнда, который для нежных ушей и изысканного музыкального вкуса Дань Хэна звучал как ансамбль из преисподней. Стелла стояла спиной к двери, размахивала руками и волосами и трясла задницей в коротких шортах в такт музыке, весьма ювелирно попадая движениями бёдер в бодрый бит, насколько Дань Хэн, не разбирающийся в танцах, мог судить.       Они с Фаеноном остановились на пороге, закрыв за собой дверь, оба не решаясь окликнуть Стеллу, которая вошла в раж и махала волосами так, что они хлестали её по лицу. Её руки взмыли вверх, и Дань Хэн зачарованно проследил, как ладонь скользит по запястью, предплечью, плечу и, как он мог лишь предположить, касается ключиц и груди. Но это было и вполовину не так увлекательно, как наблюдать за движениями округлых ягодиц, еле прикрытых шортами и выписывающих узоры в провокационном танце. Фаенон даже не пытался поднять взгляд Стелле выше пояса, и Дань Хэн мог поклясться, что они сейчас представляют одно и то же. Эту самую задницу… понятно где и в каких обстоятельствах. Он опустил пакет пониже, чтобы очень своевременный стояк не выдал содержание его мыслей окружающим.       На очередном бридже Дань Хэну показалось, что, воспользовавшись паузой, Стелла повернётся и застукает их за подглядыванием, но заиграл припев, она нагнулась, отчего шорты особенно сильно обтянули не только ягодицы, но и промежность, и затрясла задницей так, что показалось, будто ткань сейчас не выдержит этого десятибалльного шторма и разлетится от вибрации на ошмётки. Дань Хэн сглотнул и отвернулся, не зная, куда девать глаза. Фаенон закрыл лицо букетом, слишком скромным, чтобы спрятать красные, почти малиновые уши. Песня смолкла, сразу за ней началась следующая, Дань Хэн робко покосился на Стеллу, и в этот момент она их наконец-то заметила. Она схватила смартфон, убавляя звук. — Давно вы тут стоите? — сбивчиво спросила она, отбрасывая волосы со вспотевшей шеи на плечо. — Я хотел бы простоять тут всю свою жизнь, — отозвался Фаенон, выглядывая из-за букета.       Дань Хэн посмотрел на него укоризненно. «Я всего лишь принёс цветы». Ага. Но всерьёз осуждать Фаенона, который не сдержал слово, в таких условиях было невозможно. Осуждать надо Стеллу. Стоит в своей вульгарной пижаме, как ни в чём ни бывало, даже не попыталась прикрыться для приличия. — И что это за дискотека? — спросил он, указав на смартфон в её руках. — Утреннюю зарядку делаю. Полезно для мышц. — Ну да, ты же у нас сидячий образ жизни ведёшь, — съязвил Дань Хэн, — прошу тебя, выключи эту какофонию. — Говоришь, как старпёр, — огрызнулась Стелла, — сейчас найду песню, подходящую твоему психологическому возрасту.       Дань Хэн еле сдержался, чтобы не сказать, что лучше быть старпёром, чем малолетней вертихвосткой. Сам же попал в ловушку, о которой предупреждал Фаенона. Стелла на взводе и задирает его, потому что ей хочется поорать. Не дождётся. Она потыкала пальцами в экран.       «Всё отпущенное нам время подошло к концу» — разнеслось по комнате из динамика смартфона, — «Времена года не боятся жнеца. Ветер, солнце и дождь не боятся жнеца, и мы тоже можем. Ну же, детка, не бойся жнеца, возьми мою руку, не бойся жнеца…». — Очаровательно, — прокомментировал Фаенон, — включи эту песню, когда Кастория вознесётся, ей понравится. А сейчас — нельзя ли услышать что-то повеселей? — Да пожалуйста, — едко ответила Стелла. «Твоя жизнь может закончиться мгновенно, она ускользает тем быстрее, чем сильнее ты её удерживаешь», — закричал вокалист из смартфона под агрессивный бит, — «Это нормально, ведь каждый об этом знает, жизнь словно спусковой крючок, когда ты спускаешь его. Словно вылетающая пуля». — Так, достаточно, — Дань Хэн выхватил у Стеллы смартфон и выключил музыку, — меня не было минут сорок, а ты уже сошла с ума. Надень что-нибудь… хоть что-нибудь — и давай завтракать. — А смысл? — спросила Стелла, отступая и разводя руками. — Для чего? Зачем моему бренному телу еда? Это напрасная трата белков, жиров и углеводов, я всё равно мертва! Я призрак! — Для призрака ты очень материальная, — заметил Фаенон. — И шумная, — добавил Дань Хэн. — Призраки шумные! — рявкнула Стелла. — Я грёбаный полтергейст! — Может быть, ты скорее зомби, — предположил Дань Хэн. — Что такое «зомби»? — спросил Фаенон. — Мёртвое тело, которое бродит по округе и поедает человеческие мозги. — Похоже, она действительно зомби, — улыбнулся Фаенон. — Вероятно, всегда им была, — согласился Дань Хэн. — Чё ты ржёшь? — Стелла возмущённо посмотрела на Фаенона. — Ты трахал труп! — Я попросил бы. Я занимался любовью с трупом, — поправил её Фаенон. — и ты была весьма оживлённой в ту ночь, я все ещё, закрывая глаза, слышу твои стоны.       Дань Хэн пнул его в голень, защищённую голенищем сапога. Любовью он занимался. Фаенон протянул дующей губы Стелле букет. — Это тебе. — Нужно было принести каллы. — Что? — Это цветы, — пояснил Дань Хэн, — в некоторых культурах считаются символом смерти, и их традиционно кладут на могилу усопшего. Стелла, заканчивай уже со своими кладбищенскими шутками. Ты не мертва. Ты стоишь и разговариваешь с нами. — А моя душа плывёт в царство мёртвых по реке Стикс! И мне придётся расплачиваться с перевозчиком натурой, потому что ты не положил мне монетки на глаза! — Никто никуда не плывёт, — отрезал Дань Хэн, — хоть я иногда вообще сомневаюсь в существовании такой материи, как душа, я уверен, что мы со всем разберёмся и вернём то, что у тебя забрали. Кастория нам поможет. — Кастории нет в городе! — Она скоро вернётся, — успокоил Фаенон. — Вот, — Дань Хэн указал на него рукой, — она вернётся, и мы всё исправим. — Что, спустишься в Аид за моей душой, как Орфей за Эвридикой? — Да, если понадобится — спущусь. — Так Орфей проебался! — обличающим тоном крикнула Стелла. — Мне конец! — Я не про… не оплошаю. Стелла, пожалуйста, не выражайся, это заразно. — Если он оплошает, — вставил слово Фаенон, — я за твоей душой схожу, не переживай. — Со своими проблемами сначала разберись, — откликнулся Дань Хэн. — Могу я хотя бы ненадолго забыть о своих проблемах и заняться чужими? Мне надо развеяться, — Фаенон посмотрел на Стеллу. — И тебе тоже. Одевайся, и пойдём пройдёмся. Тебе пора на воздух. — Зомби не нужен воздух. — Стелла! — повысил голос Дань Хэн. — Ладно! — в тон ему отозвалась Стелла. — Хорошо! Что ещё делать, когда твоя жизнь катится прямиком в преисподнюю? Гулять под конвоем двух душнил. — Что такое «душнила»? — Это не ты, — ответил Дань Хэн, открывая дверь, — мы подождём снаружи. И только попробуй не выйти. И поставь цветы в воду. — Уффф, — произнёс Фаенон, как только они вышли в просторный холл, наполненный шумом воды и гулом голосов, — интересно, если Стелла и Мидей одновременно начнут капризничать, кто выдохнется раньше? — Я плохо знаком с Мидеем, но думаю, что он. Стелла мастер своего дела. — Но ты всё равно влюблён в неё без памяти, — беззаботным тоном заметил Фаенон. — Это тебя не касается. — Ты сделаешь всё, чтобы уберечь её от печальной участи, — проигнорировал он предупреждение, — полный решимости, отправишься ради неё в загробный мир… — Ты как будто меня отговариваешь. — Нет. Я всего лишь хотел сказать, что если ты всё же оплошаешь — не вини себя. Потери ложатся на наши плечи тяжёлым грузом, а вина делает его невыносимым. — Ты хуже Стеллы, — язвительно отозвался Дань Хэн, — она хотя бы музыку включает. — Вот поэтому она так сильно нравится нам обоим, — улыбнулся Фаенон.

***

      Она мертва. Занимайте места согласно купленным билетам, паровозик едет в ад. Тело, наполненное обрывками воспоминаний, бродит по Амфореусу, а душа шляется где-то между жизнью и смертью. Самоходный Стелларон превратился в самоходный труп. Что ты теперь, Стелла? Пузырь памяти в разлагающемся теле?       Она посмотрела в зеркало и оттянула ворот футболки, ища признаки гниения. Кожа выглядела как обычно, грудь вздымалась от дыхания. — Мозгииии… — басом произнесла Стелла и рассмеялась. Через мгновения смех превратился в текущие по щекам слёзы. Она отошла от зеркала, умылась водой, бьющей в каменную чашу, сунула в неё букет цветов и вышла из комнаты.       Дань Хэн и Фаенон стояли у стены, не глядя друг на друга. Первый смотрел в телефон, второй, запрокинув голову, пялился в потолок. Стелла скользнула взглядом по ремешку на шее и дёрнувшемуся кадыку, и на секунду даже почувствовала себя живой. Но тут же снова сникла. Трупам либидо не положено. — Ну и куда мы отправимся в моё посмертное путешествие? — Куда глаза глядят, — ответил Фаенон, отлепляясь от стены и забирая у Дань Хэна бумажный пакет. Тот воспротивился, но Фаенон буквально вырвал ношу у него из рук, — я понесу. — Я сам могу. — Позволь мне проявить гостеприимство.       Стелла зашагала по каменному полу, слушая, как они препираются у неё за спиной. Какая разница, кто понесёт пакет? Что вообще значит какой-то пакет в масштабах целой вселенной? Вспомнит ли кто-нибудь о пакете на пороге смерти? Стелла представила, как она стоит у небесных врат, и апостол, который выглядит точь-в-точь как Воскресенье, спрашивает: «Пакет нужен? А ладан по акции? Магнитики со смертными грехами собираете?» — Я была уверена, что умру круто, — произнесла она, когда они вышли к огромной общественной купальне и свернули в коридор, ведущий к выходу из Мраморного дворца. Водяная завеса расступилась, пропуская их, и Стелле на секунду показалось, что сейчас вся эта толща воды обрушится на её голову. — Я думала, что Стелларон взорвётся и разметает меня по вселенной, я стану космической пылью и соберусь заново во что-нибудь потрясающее. В звезду или астероид. И что в итоге? Я напоролась на копьё Никадора. Позорище. — Вагон напоролся, — напомнил Дань Хэн. — И что самое обидное, — продолжила разглагольствовать Стелла, — Мидей свалил, и я даже не могу начистить ему рыло. — При чём тут Мидей? — спросил Фаенон. — Ну должен же кто-то за это ответить. Раз он теперь новый Никадор, значит, моя смерть на его совести. — Звучит справедливо, — согласился Фаенон, — напишу ему, чтобы не возвращался, всё-таки мы друзья, не хочу увидеть, как ты его изувечишь. — Я думала, на моих похоронах соберутся все, — не унялась Стелла в своих фантазиях, — генерал Цзин Юань толкнёт двухчасовую речь и из уважения к моей памяти даже ни разу не уснёт… — Кто такой генерал Цзин Юань? — Редких моральных качеств человек. А Блэйдик всплакнёт над моим прахом и вскричит, воздев руки к небу: «Почему судьба так несправедлива! Почему она, а не я!».       Дань Хэн у неё за спиной самым неприличным образом заржал, и Стелла улыбнулась, вдруг почувствовав себя лучше. — Я не понял шутку, — пожаловался Фаенон. — Представь Мидея, который очень хочет умереть, — пояснил Дань Хэн, — но не может. — А Авантюрин… — Стелла осеклась, остановившись у тайной тропы Янус. — Вот дерьмо. Он сейчас, наверное, с ума сходит. — Она повернулась к Дань Хэну. — Я сказала ему, что больше всего на свете боюсь забвения в небытии, и вот мы здесь, вне зоны доступа, и я ни жива, ни мертва. Что с ним будет, если я не вернусь? Что, если я виделась с ним последний раз, не зная об этом, и сказала какую-нибудь чушь? Вдруг я сказала: «Бывай, миллиардер херов». Или: «Ненавижу твой долбаный одеколон». Или: «Будешь нюхать кокаин — не вырастешь». Я должна была сказать ему, что люблю его, но я даже не помню, что именно сказала…       Она говорила и говорила без остановки, обвиняя себя в пренебрежении к Авантюрину, который больше никогда её не увидит и навсегда запомнит стервой с глупыми шутками, и чувствовала, как трясутся её колени, подгибаясь от внезапно накатившей слабости. Нет. Нет, пожалуйста, всё не должно закончиться так. Вдруг эта плаксивая сука Оронис наврала или ошиблась, может же такое быть? Дань Хэн шагнул к ней и заключил в объятия. Стелла вцепилась в его плащ, ища в нём спасение от ледяного дыхания смерти и тяжёлой поступи неумолимого рока, втаптывающего её веру в положительный исход на три метра под землю. — Ты вернёшься и скажешь ему всё, что захочешь, — спокойно произнёс Дань Хэн, погладив её по голове, — а то, что он несколько дней не может писать тебе сообщения каждые пять минут и присылать фотографии пресса — его не убьёт. — Фотографии пресса? — удивлённо уточнил Фаенон. — Он так флиртует. — И что, это работает? — Сам видишь, — Дань Хэн отступил и указал на шмыгающую носом Стеллу, — парадоксальное сочетание низкой самооценки и исключительной самовлюблённости лишает женщин разума. — Никогда бы не подумал. — Ты забыл упомянуть, что и мужчин тоже, — не осталась в долгу Стелла. — Я Авантюрина за другое люблю, — невозмутимо ответил Дань Хэн, а Фаенон посмотрел на него с большим интересом, — я бы даже сказал, что люблю его вопреки всему. — А ты его за что любишь? — спросил Фаенон у Стеллы. — За то, что он богат, — ответила она, шагая по выложенной камнем дороге в сторону рынка. — Я серьёзно. Тебе же хочется о нём поговорить. — Допустим. Но тебе правда хочется о нём слушать? — Мы вышли на прогулку, чтобы тебе стало лучше. Если тебе станет лучше от того, что ты расскажешь о своём парне — я готов слушать. — Авантюрин бы тебя назвал подкаблучником, — заметил Дань Хэн. — Он и себя так называет, — напомнила Стелла. — Да он очаровашка, — вставил комментарий Фаенон. — На самом деле — да, — согласилась Стелла, — он очаровашка. Очень добрый, очень чуткий, очень щедрый… но только с теми, кому он доверяет. К несчастью, не доверяет он почти никому. — Почему? — Потому что ему пришлось многое пережить и многое потерять. — Знакомая история. — Да, — Стелла кивнула на Дань Хэна, — он тоже может рассказать похожую. — Я считаю, что все потери стоят того, что я в итоге приобрёл, — ответил Дань Хэн. — Если закрылась одна дверь, то где-то открылась другая. В моём случае больше всех потерял генерал Цзин Юань. А ситуация Авантюрина — это скорее «Закрыли все окна, подпёрли двери и подожгли дом, но он чудом просочился наружу в печную трубу». — Ты всегда сочувствуешь всем больше, чем себе. — Мне сочувствуешь ты. Этого достаточно. — Короче, Авантюрин — искалеченный ребёнок, — вернулась Стелла к прежней теме, немного смутившись из-за последней реплики, — капризный, ранимый и колючий. Он отчаянно нуждается в семье, но боится открыться навстречу человеческому теплу, уверенный, что лишь в очередной раз обожжётся. — Удивительно… — произнёс Фаенон, — говорят, противоположности притягиваются, но если бы я описывал тебя, я бы сказал ровно то же самое. — Я не боюсь обжечься, — возразила Стелла, — я боюсь, что человек отдаст мне всё своё тепло, а я не смогу дать ничего взамен. И он замёрзнет по моей вине. Или ты имел в виду, что я капризная? — И это тоже.       Они свернули под увитую сиреневыми цветами длинную деревянную арку и остановились у ниши между стеной и входом в чьё-то жилище, к которому вело невысокое крыльцо. В нише, под тенью цветов и натянутых между домами полотен, на заботливо расстеленном красно-золотом ковре уютно расположился широкий круглый столик и пара стульев. — Присядем? — предложил Фаенон. — А хозяин дома нам не ввалит? — Стелла недоверчиво покосилась на дверь. — За то, что мы покушаемся на чужую собственность. — Если что, я сделаю вот такое лицо… — Фаенон скорчил жалобную мордашку, — и попрошу прощения. — Уверена, тебе за это лицо многое сходило с рук, — Стелла опустилась на каменное крыльцо. — Сядь на стул, — сказал Дань Хэн. — Их всего два. — Я сяду на ступеньки. Камень холодный, а ты в юбке. — Я хочу сидеть на камне. Мне пора привыкать к могильному холоду. — Ты очень капризная, — посетовал Фаенон, вытаскивая из пакета еду, — и упрямая. Не могу сравнить тебя с твоим парнем, ведь я его совсем не знаю, но на твоём фоне даже Мидей начинает казаться мне договороспособным. А ведь он как-то залез в ледяную воду и стоял там три часа, чтобы объяснить мне, почему в кремносском языке нет слова «обморожение». — И сколько у него в ледяной воде? — не удержалась Стелла. Оба парня одарили её мрачными взглядами. — Уже и спросить нельзя… — Лучше бы что-нибудь умное спросила, — ответил Дань Хэн, отломил кусок от пышной лепёшки, на вид — пшеничной, и протянул его Стелле вместе с мисочкой, наполненной творожным сыром. — Я хочу спрашивать всякие глупости. Это последняя воля умирающей. Поведай же мне, о, Фаенон, сын зари, Спаситель Амфореуса — сколько у Мидея в холодной воде? — Слов тех не знает воинственный Кремнос, чтобы воспеть сколь могуч Мидей красновласый, когда леденящая влага позором грозит его чреслам, — продекламировал Фаенон со своего стула. — А если серьёзно — я не знаю. Он был одет. Вернётся — спросишь у него. — Если доживу, — Стелла зачерпнула хлебом сыр, — хорошо Мидею — он бессмертный. Я бы сейчас даже с Блэйдом местами поменялась. — Нет, не поменялась бы, — возразил Дань Хэн, — хватит нести чушь. — Заставь меня, — огрызнулась Стелла и, не получив ответа, продолжила нести чушь, — а вот фараонов, между прочим, хоронили с их домашними питомцами. Не забудьте положить Мемо ко мне в могилу. — Их ещё и с жёнами хоронили, — напомнил Дань Хэн, — очередная плохая новость для Авантюрина. — Ты бы лёг со мной в могилу? — Разумеется, нет. — Не хочу лежать в гробу с Авантюрином. Опять начнётся: «Где кондиционер? Это что, бархат? Я хотел шёлк. Почему завтрак подают так рано? Почему бар открывается так поздно? Мне говорили, что это пятизвёздочное кладбище, а это какой-то занюханный погост для бедняков! Госпожа Стелларон, вставай, мы уходим!».       Дань Хэн молча затолкал в рот хлеб с сыром и принялся яростно жевать всухомятку, потому что воду они с собой не взяли. Фаенон тоже приступил к еде. Стелле кусок в горло не лез, и она смотрела на них, думая о том, что в этой прогулке есть некий скрытый символизм. Дань Хэн сказал, что Оронис передала ей божественную силу, и хоть Стелла ничего не чувствовала, у неё не было причин не верить. Даже если она получит свою жизнь обратно, сможет ли она покинуть Амфореус, или она навсегда окажется привязана к этому месту? Или, что ещё хуже — она в любом случае погибнет, исполняя очередное навязанное ей пророчество. Фаенон чистил мандарин, щурясь под лучами пробивающегося сквозь арку светила, и Стелла видела в нём образ этой страшной участи, о которой она не просила. Красивый и манящий, как озарённые мехагелиосом цветущие улочки Охемы, но безальтернативно ведущий к смерти. Дань Хэн, в свою очередь, выступал маяком на границе реального мира, в котором она не полубожественная хтоническая сущность с бомбой в груди, а всего лишь человек. Просто девушка, которая хочет жить, любить, мечтать, радоваться каждому дню, проведённому со своей семьёй, создавать моменты, которые навсегда останутся в её памяти, делая её ею — Стеллой со Звёздного Экспресса. Она склонила голову, чтобы спрятать глаза, наливающиеся слезами. Только не реветь. Лучше шутить тупые шутки про смерть, чем разрыдаться, как напуганный ребёнок. — Помнишь, как ты потащил нас с Авантюрином ночью на гору в Белобоге? — спросила она. — Конечно помню, — ответил Дань Хэн, и в его голосе ей послышалась улыбка. — Вот когда я совсем-совсем умру, сожги моё тело в топке Экспресса, а потом развей пепел с той горы. И песню какую-нибудь крутую включи. Надо составить плэйлист для похорон…       Дань Хэн сидел на стуле, спиной к ней, и его лица Стелла не видела, но отчётливо увидела растерянность на лице Фаенона, смотрящего на её друга, и осеклась, не договорив, под какую музыку она хотела бы развеяться над теперь уже не вечной мерзлотой Ярило-шесть. — Я схожу за водой.       Не глядя на неё, Дань Хэн встал и направился к каменной арке, отделяющей шумный рынок от их тихого убежища в теньке. Стелла безотчётно дёрнулась, чтобы пойти за ним, но осталась сидеть, догадавшись по холодному тону, чёткой походке и очень ровной удаляющейся спине, что её чушь его заколебала. Ну прости, Дань Хэн, не ты тут мёртв! Ты вообще, считай, бессмертный!       Она склонила голову, вперилась взглядом в каменную дорожку, отставила миску с брошенным туда огрызком хлеба и сцепила ладони, щёлкая суставами пальцев. Фаенон поднялся со стула, парой широких шагов приблизился к Стелле и опустился рядом с ней на ступени. Шелест ткани его плаща почему-то заставил её вздрогнуть, и она порадовалась, что массивный наплечник мешает Фаенону придвинуться ближе. Что, в прошлый раз вся магия была в хитоне? Или в жалости? А теперь она жалеет только себя, и Фаенон ей не интересен. — Потащил на гору? — Да, — Стелла подняла взгляд на полуовальный проём, в котором скрылся Дань Хэн, — по холоду и темноте. Он хотел показать нам красивый вид. И вид правда был потрясающий. Из-за таких моментов я даже немного жалею, что путешествие никогда не заканчивается. Хоть и знаю, что если бы мне предложили закончить его на той горе — я бы отказалась. — Потому что кто-то должен разгребать божественное дерьмо, — вспомнил Фаенон их прошлый разговор по душам.       Она действительно это сказала. Когда убеждала его, что некоторым просто необходимо растратить себя ради общего блага. Ему, например. А теперь, когда перед ней встала подобная проблема с этой долбаной Оронис, она с ужасом представляет, что ей, возможно, придётся застрять на Амфореусе навсегда и беречь покой здешних бездельников в купальнях, и по её ощущениям эта участь — хуже смерти. Трусливая, лицемерная Стелла. — Ты говорила, что я справлюсь, — с беззаботным смешком произнёс Фаенон, — но я не справился.       Стелла повернулась к нему всем корпусом, он в ответ повернулся тоже и склонил голову на бок, глядя на неё с очаровательной улыбкой. — Я же не оракул, — заметила Стелла, — я не предсказывала будущее, я оказывала моральную поддержку. Если уж быть совсем откровенной, я единственная, кто в тебя действительно верила. А Аглая тебя просто под каток бросила. — Подо что? — На… амбразуру? — робко предложила Стелла новую метафору. — А. Я понял. — Если так подумать, ты справился. Ты ведь достиг поставленной цели, просто ты не знал, что реальная цель отличается от той, что поставил себе ты. — Демагогия — твоя сильная сторона. — О, да. Дань Хэн ненавидит со мной спорить. Говорит, что я пренебрегаю логикой в пользу выводов, к которым хочу прийти. Но, как говорится, если факты противоречат моей теории — тем хуже для фактов. — Хотел бы я быть настолько уверен в себе.       Почти неуловимым движением он подался к ней, сокращая расстояние совсем чуть-чуть, так, что Стелла бы и не заметила, не будь её нервы сейчас натянутой струной, звенящей от лёгкого касания. Ноги будто окоченели, ей показалось, что по позвоночнику стекает ледяная вода. Да что такое, это же Фаенон, а не Кастория. Милашка, похожий на забавного щеночка с трогательной мордашкой. Но сейчас он как будто был для Стеллы её персональным жнецом смерти. А она очень, очень, очень боится жнеца и не хочет падать в его смертоносные объятия, чтобы навсегда застыть в божественном безвременьи на Амфореусе. Фаенон коснулся её руки, лежащей на колене. — Я ведь права, — затараторила Стелла, борясь с желанием с визгом отдёрнуть ладонь, на которой сжались длинные пальцы, — всё сложилось так, как должно было сложиться. Получается, ты всё сделал правильно. Мир получил своего нового полубога. Конечно, есть некоторые проблемы с тем, что Мидей теперь шагу не может ступить, чтобы не сказать: «Я бог. Вы уже слышали, что я бог? Склонитесь перед богом. Кстати, это я. Я — бог, если вы ещё не поняли. Я. Бог». Я думаю, он пока до Кремноса дошёл, раз двести сказал, что он бог. Хватал всех встречных и поперечных за воротник, и такой: «Угадай, кто я? Я бог». Нет, пресс у него и правда божественный… — Ты сейчас хочешь поговорить о Мидее? — Фаенон поднёс её ладонь к губам и поцеловал, не сводя со Стеллы взгляда смеющихся глаз. — Мне казалось, это тебе нравится о нём говорить, — нашлась Стелла, которая сейчас была готова говорить о чём угодно, лишь бы отбить у мрачного жнеца охоту с ней заигрывать, — постоянно о нём упоминаешь. Даже в постели со мной. — Что я слышу. Неужели ты ревнуешь? — Я? Это же не я запретила тебе с ним спать. Я, кстати, вообще не против, если вы… космос — очень прогрессивное место… мы там… ко всему… привыкли…       Ладонь коснулась щеки, большим пальцем мягко поглаживая скулу, Фаенон, кажется, совсем не слушая её лепет, потянул Стеллу за руку, вынуждая склониться ближе к нему, она часто задышала, глядя в голубые глаза. Лучи, расходящиеся от ободка вокруг зрачка, захватили её внимание, и она начала их пересчитывать, стараясь не думать о губах, что приближаются к её губам для поцелуя. Желудок скрутило, будто от голода, руки и ноги ослабели настолько, что Стелла не чувствовала собственные мышцы, а язык стал большим и неповоротливым, не позволяя сказать короткие два слова: «Не надо». Успокойся, Стелла, он не дементор, он не высосет твою радость, а душу тем более не высосет, её тут нет. Это просто поцелуй. Раз лучик, два лучик, три лучик…       Тень в арочном проёме мелькнула в радиусе бокового зрения, и невидимые оковы, пленившие Стеллу, словно раскололись на части, отпуская её на свободу. Она встрепенулась и дёрнулась, уворачиваясь от поцелуя, развернулась лицом к выходу из арки и села ровно. Дань Хэн подошёл к столу, глядя на сидящего рядом с ней Фаенона, и поставил наполненную водой глиняную чашу. — Я… — начала Стелла. — Мне ещё нужно сделать кое-какие записи в журнале. Я пойду, — перебил Дань Хэн и посмотрел на неё. Его губы тронула еле заметная улыбка, он подошёл к Стелле, и она с удивлением почувствовала, как он треплет её по волосам. — Не переживай так сильно, хорошо? Мы со всем разберёмся.       Он похлопал ошарашенную такой реакцией Стеллу по плечу и направился к противоположному выходу из арки, явно намереваясь покинуть их насовсем. Она повернула голову, в очередной раз глядя, как Дань Хэн уходит, и не понимала, что ей делать, потому что ей хотелось закричать: «Стой! А ну быстро вернул свою чёртову руку на мою чёртову голову!», но он застал её за почти поцелуем с Фаеноном, и сам Фаенон был здесь, так что Стелла проводила друга тоскливым взглядом, как последний жетон, утонувший в гача-автомате на Пенаконии и оставивший взамен дубовый рулет, который лежал среди призов так долго, что и вправду задубел. У неё на этом проклятом Амфореусе постоянное ощущение дежавю. То есть, нет, дежавю — это когда тебе кажется, что что-то подобное уже случалось, а тут она как будто заново попадает в ситуации, в которых поступала неправильно, и какой-то невидимый наблюдатель ждёт, что же она выберет в этот раз. Словно какой-то тест по усвоенным урокам.       На клумбе, на другой стороне ведущей сквозь арку дорожки росли розово-сиреневые цветы, и Стелла остановила свой взор на их колышущихся от ветерка стеблях, чтобы собраться с мыслями. Наваждение, порождённое страхом, отступило, вероятно, как раз из-за родной руки в волосах, которая окончательно заземлила Стеллу и вернула в реальность, где красивые парни не хотят затащить её в ад, а поцелуй — и правда всего лишь поцелуй, а не леденящая метка смерти. Фаенон — не мрачный жнец, он чудесный парень, но просто не тот, с кем она сейчас хочет быть. Вот и всё. — Ты в порядке?       Хорошая новость для Стеллы, и, вероятно, не очень хорошая для Фаенона, состояла в том, что сейчас она точно знала, что ей нужно, чтобы быть в порядке. Она повернулась и отдёрнула руку, пресекая новую попытку дотронуться до неё. — Прости, — произнесла она, смело глядя ему в глаза, — я сейчас хотела бы побыть… с семьёй. — Я понимаю. — Фаенон прекратил свои поползновения в сторону её рук. — Но когда всё образуется — а я уверен, что это обязательно произойдёт, и тебе захочется получить немного тепла, не отдавая ничего взамен — возвращайся, у меня найдётся немного лишнего для тебя. — Буду иметь в виду, — Стелла усмехнулась и встала, — спасибо. — Еду возьми, — напомнил Фаенон.       Стелле уже было не до еды. Она быстро зашагала через арку в сторону Мраморного дворца, а когда отошла достаточно далеко, чтобы Фаенон точно её не видел, припустила бегом, ощущая себя узником, отпущенным на волю. С души или того места, где она должна быть, будто свалился огромный камень, и ей стало так легко, что она неслась, едва касаясь ногами земли, торопясь догнать Дань Хэна, чтобы… у неё не было чёткого понимания, что будет, когда она его настигнет, но она чувствовала, что поступает правильно, не в последнюю очередь потому, что на этот раз её не рвали на части, заставляя делать выбор, и она смогла прислушаться к себе, ведь её внутренний голос не заглушали извне чужие гнев и обида.       Когда она мчалась через купальни, её запал немножко угас. Она бежала и бежала, а Дань Хэна всё не было видно, и Стелла подумала, что он ведь мог пойти и не домой. Он мог свернуть куда-нибудь по дороге, и вообще, как ни крути, он застал неприятную для него сцену, и Стеллу он сейчас может не захотеть видеть, и…       Остановившись у двери их личной купальни, она сделала глубокий вдох. Ничего страшного, если его там нет. Она ему напишет или позвонит. Если он сейчас не готов с ней общаться — он скажет. И когда будет готов — тоже скажет. Это Дань Хэн, с ним можно говорить спокойно и открыто, и он не станет намеренно игнорировать её или делать ещё что-то, чтобы причинить ей боль.       Она увидела его сразу, как вошла — он стоял на балконе, склонившись над каменными перилами, почти положив на них подбородок, и смотрел куда-то вдаль. Стелла представила, сколько шуточек бы отвесил Авантюрин об этой позе грустного созерцателя, и решила от него не отставать. — Всё равно вид с той горы был лучше, — произнесла она, привлекая к себе внимание, — но зато тут потрясающий вид сзади.       Дань Хэн выпрямился, развернулся, оперся на перила поясницей и сложил руки на груди. — Разве ты не должна сейчас…заниматься любовью с Фаеноном?       Может, кого-то и мог смутить его саркастичный тон, но уж точно не Стеллу, которая слышала его по сотне раз на дню. Она разулась, сделала несколько шагов в сторону балкона и бросила свой плащ на один из двух лежаков в комнате. Букет от Фаенона распался и плавал разрозненными цветами в купальной чаше — Я занимаюсь любовью только с тобой.       Ей его смутить удалось, судя по тому, что привычное равнодушие в серых глазах на секунду сменил задумчивый прищур. Но Дань Хэн быстро взял себя в руки и подловил её на лжи. — Что бы на это сказал Авантюрин? — Он бы сказал… — протянула Стелла, приближаясь к нему, — что любовью занимаются только нёрды-девственники, вроде тебя, а крутые парни трахаются. — Крутые парни делают, что хотят, — возразил Дань Хэн. — Если парень не занимается любовью, потому что боится, что общество сочтёт его не крутым — это не круто. — Ты прав, — Стелла остановилась в шаге от него, — презирать общественное мнение — вот что действительно круто. И ты прав в том, что я занимаюсь любовью с Авантюрином, как бы он сам это ни называл. Но на Амфореусе — только с тобой. — Если бы так же ловко справлялась со своими эмоциями, как жонглируешь словами — я бы стал самым счастливым крутым парнем во вселенной. — Ты расстроился? — спросила Стелла прямо. — Я понимаю, как это выглядело, но я клянусь, я не собиралась его целовать. Я и не целовала. Я конечно бываю той ещё сволочью, но сегодня не тот день. — Тот, — возразил Дань Хэн, — вы с Авантюрином оба пребываете в плену заблуждения, что если всё время вести себя плохо, и в редкие моменты удерживаться от совершения жестоких опрометчивых поступков — людям это будет казаться милым. — Но это правда! — воскликнула Стелла. — Если ты всё время ведёшь себя хорошо — твоё хорошее поведение воспринимают как должное, обесценивают, и люди садятся тебе на шею. А когда ты большую часть времени говнюк, тебя за каждый хороший поступок носят на руках. — Спасибо, что открыла мне глаза. — Да, я села тебе на шею и пользуюсь твоим терпением и добротой. Но не сегодня. Я не собиралась встречаться с Фаеноном и идти на эту прогулку. И поцелуя с ним я не хотела, поэтому я сейчас здесь. — Дело не в Фаеноне, — покачал головой Дань Хэн, — хоть он и вызывает теперь у меня гораздо меньше симпатии. Я расстроился из-за… из-за твоих шуток. Стелла, это конечно здорово, что ты не теряешь оптимизма и можешь посмеяться над тем, что твоя жизнь висит на волоске, но… я не могу. Не могу, потому что меня пугает мысль о возвращении на Экспресс без тебя, и потому что я чувствую вину за то, что случилось. Я не хотел говорить тебе об этом, ведь тебе сейчас нелегко, и было бы неправильно взваливать на тебя мои проблемы. Поэтому я оставил тебя с Фаеноном. Он твои шутки не принимает близко к сердцу и может общаться с тобой так, чтобы тебя не задеть. — О… — Стелла вскинула бровь, копируя мимику Авантюрина, — так ты струсил? — Нет. — Да. Только наша любовь столкнулась с настоящим испытанием — ты сразу в кусты. Я нуждаюсь в тебе, а ты подсунул мне Фаенона. — Я… я не…       Дань Хэн запнулся, а Стелла с тихим злорадством смотрела, как его кожа идёт красными пятнами. Не то что бы ей прям хотелось поставить его в неловкое положение, но он сказал, что ему не нравятся её шутки! Пусть страдает. — Я не струсил, — пробормотал Дань Хэн, не найдя, что ещё сказать, повернул голову и посмотрел на высокий каменистый холм, по которому стекал бурлящий водопад. Стелла, глядя на его потерянный вид, сжалилась. — Ты ни в чём не виноват, — она шагнула к Дань Хэну и коснулась ладонью щеки, — ты вытащил меня из вагона и остановил кровь. Что ты ещё мог сделать? — Я не знаю. — Ничего. Ты сделал всё, что мог, и тебя не в чем винить. Просто… обстоятельства неудачно сложились. Это всё такой бред! — выпалила Стелла, и Дань Хэн посмотрел на неё. — Почему я вообще должна верить какому-то титану-нытику, что это вообще значит — «ты сгусток воспоминаний, Стелла». Мы все сгусток воспоминаний. Мы — нейронные связи в мозге, который передвигается в самоходном мясном мешке с помощью электрических импульсов. Вот она я, из крови и плоти, стою тут, а моя голова — кладовая памяти. Это и есть человек. Живой человек. — Да, — подтвердил Дань Хэн, — я тоже так считаю. — Мог бы сгусток воспоминаний сделать вот так?       Она притянула его голову к себе и прильнула к сжатым губам поцелуем, заглядывая в серьёзные серые глаза, будто ожидая прочитать в них ответ: «Нет, конечно же, так могут делать только живые люди», но когда Стелла, не получив никакой реакции на поцелуй, отпустила его затылок, Дань Хэн произнёс: — Ну, если мы говорим, например, о Пенаконии… — Ты издеваешься? — Не тебе же одной шутить. — Я шучу! — Стелла ткнула пальцем ему в грудь. — Потому что мне страшно! Я не хочу быть мёртвой, но если я уже мертва, то что мне остаётся, кроме как посмеяться над этим? Что мне остаётся, если, как только я перестаю шутить, мою голову наводняют мысли о том, что я никогда больше не увижу свою семью? Март, мистера Янга, Химеко, Пом-Пом. Я никогда больше не увижу Авантюрина, и это пугает вдвойне, потому что я уже это чувствовала, и это было очень больно. Что мне остаётся, кроме шуток, если, глядя на тебя, я думаю о том, что, возможно, каждое мгновение может стать для нас последним, а ты убегаешь от меня, ведь ты стру…       Она замолчала, отвела взгляд, но тут же снова посмотрела на Дань Хэна, пытаясь согнать с лица виноватое выражение, ведь ей не хотелось чувствовать себя виноватой за эти слова, но всё же… Не зря она вспомнила Авантюрина. Она была почти на том же месте, на котором сейчас находится Дань Хэн, и воспоминания об этом до сих пор заставляют её вздрагивать и вызывают желание врезать этому миллиардерскому говнюку по морде за его кретинские самоубийственные фокусы. А ведь он ей на тот момент был никем, но его смерть всё равно выбила её из колеи, и, получается, что Дань Хэну сейчас должно быть ещё хуже. Ведь они семья. А она чуть не назвала его трусом, потому что хотела побольнее врезать ему оружием, которое он ей сам и вручил. — Прости меня, — она взяла его за руки, — не за шутки, мои шутки охренительные, это тебе каждый скажет. Но я шучу их, потому что я трусиха. Я, а не ты. Я трусиха и лицемерка, которая наплела Фаенону, что герои должны геройствовать, даже если они этого не хотят, но я сама в это не верю. Никогда не верила, ты же меня знаешь. Каждый раз, как кто-то совершает геройское самопожертвование, я думаю: «Ну и придурок». Я и про тебя так думала, когда посчитала, будто ты сам на клинок Блэйда кинулся, может, я потому так сильно тебя люблю, потому что на самом деле ты всей этой самоотверженной хернёй не занимаешься и подходишь к жизни очень практично. Ты прагматик, обожаю это в тебе. Но мир вокруг нас создан для романтиков! — Да? — удивился Дань Хэн. — Да! — подтвердила Стелла. — Этот мир постоянно толкает тебя на отчаянные и безрассудные поступки с неизвестным результатом, и ты должен просто шагать вперёд и верить, что всё как-то сложится. Что добро победит, а ты выживешь, и всё будет хорошо, и каждая жертва того стоит. Будь героем — оно того стоит. Но что, если нет? — Я не понимаю, о чём речь. — О том, что я не хочу быть здешним полубогом, — призналась Стелла, — это нечестно. Даже если я выживу, я застряну тут, с людьми, на которых мне насрать, и больше не увижу людей, которых я люблю. Мне-то это геройство зачем? — Я всегда говорил, что ты эгоистка, — напомнил Дань Хэн, — но вынужден признать — я тоже эгоист, ведь я тоже не хочу оставлять тебя здесь. Но ты сама сказала — этот мир для романтиков, которые идут вперёд и верят, что всё сложится. А ты романтик. Так что просто веди меня вперёд, и посмотрим, что будет. Договорились? — Мне страшно, — произнесла Стелла. Дань Хэн за руки притянул её к себе, она обняла его, упёрлась лбом в его плечо и сунула руки под плащ, — страшно шагать в неизвестность, зная, что я могу потерять. Что мы разойдёмся на этом пути и больше не встретимся. Я понимаю, что тебе больно, а эмоции, которые я не могу сдержать, давят на тебя, и тебе хочется уйти подальше от них, но, пожалуйста, не отталкивай меня… — Я и не собирался, — перебил её Дань Хэн. — Мне просто показалось, что с Фаеноном тебе сейчас было бы легче. И… я рад, что ошибся.       Она хотела сказать ещё что-то про то, что на этой чужой планете у неё есть только он, что только рядом с ним ей спокойно, и она чувствует себя в безопасности, но на подбородке сомкнулись цепкие пальцы, приподнимая её голову, а все дальнейшие объяснения остались невысказанными, потому что Дань Хэн предпочёл им пылкий поцелуй. Стелла обняла его крепче, гладя по спине, забираясь под одежду, проводя ладонью по обнажённой горячей коже, не желая отпускать его ни на секунду, как будто он и правда её единственное спасение в этом водовороте событий, затягивающих её туда, где она быть не хочет. Она просто побудет с ним, здесь, совсем немного, наберётся храбрости, а потом пойдёт вперёд.       Она сдёрнула с его плеч плащ, бросив прямо на согретый здешним светилом пол балкона, и завозилась с многочисленными застёжками на одежде. Сейчас ей станет лучше, она забудется ненадолго в объятиях Дань Хэна, не будет думать о нависшем над ней злом роке, когда занимаешься сексом — мир вокруг будто исчезает, и тебе не нужно ничего решать. Она стащила с него водолазку, руки задрожали от нетерпения, Стелла усмехнулась, сравнив себя с алкоголиком, который тянется к бутылке, и в её голове прозвучал давно забытый голос бармена из «Проснись и пой». «Ты сейчас буквально сказала, что хочешь меня использовать». Она отпустила ремень, который противостоял её попыткам стянуть с Дань Хэна штаны, и посмотрела ему в лицо. — Хочешь поговорить, да? — едко поинтересовался полуголый Дань Хэн. — Ты так хорошо меня знаешь, — подлизалась к нему Стелла. — Говори. Быстрей. — Я чувствую себя плохим человеком! — затараторила Стелла. — Хуже, чем Авантюрин! Когда ему плохо — а плохо ему почти всегда — он заглушает голоса в голове азартными играми, алкоголем и наркотиками. И это ужасно, но от этого, по крайней мере, страдает только он. А я заглушаю голоса в голове сексом, и получается, что я использую другого человека, и страдает он. — Во-первых, — с мрачной усмешкой ответил Дань Хэн, — Авантюрин тоже заглушает голоса в голове сексом, а надо бы препаратами, выписанными специалистом. А во-вторых… парни к этому относятся гораздо проще. Мы, если честно, не так уж часто задумываемся о том, почему девушки занимаются с нами сексом. — Даже ты? — Даже я. Если бы ты не сказала, что думаешь, будто используешь меня, я бы об этом никогда не догадался. И я в любом случае не против. Если ты считаешь, что это пойдёт тебе на пользу — пожалуйста. — А если не пойдёт? — не успокоилась Стелла. — Вдруг это акт саморазрушения? — Ну ты же в любом случае займёшься саморазрушением, — справедливо заметил Дань Хэн, — Я ещё немного побуду эгоистом и скажу, что меня полностью устроит, если ты займёшься саморазрушением со мной. Да я бы даже на секс из жалости согласился.       Стелла расхохоталась, а Дань Хэн, улыбнувшись, притянул её обратно к себе за талию и задрал футболку вместе с майкой, обнажая живот, но тут же поправил на ней одежду, нервно озираясь на прекрасный скалисто-водопадный пейзаж вокруг балкона. — Наверное, лучше пойти внутрь. — Думаешь? — Стелла расстегнула ширинку на его брюках и положила ладонь на затвердевший член, выпирающий под тканью трусов. — А на Лофу ты мне другое говорил. — Там окна затонированы. Но даже если бы не были — я бы всё равно это сделал. — Он ухмыльнулся, но под скептическим взглядом Стеллы сник и забормотал: — Нет. Конечно же нет. Это неприлично и нарушает общественный порядок… короче, пойдём внутрь. — Неа.       Стелла отступила, быстро стянула шорты и нижнее бельё, оставив их на полу, чуть подтянулась на руках и уселась на широкие перила балкона. Тёплый камень мгновенно согрел её кожу через юбку, а внутри неё наоборот — что-то похолодело от ощущения пропасти позади неё. — Немедленно слезь оттуда.       Дань Хэн произнёс это таким строгим и командным тоном, что Стелла сразу же решила — она не слезет. Не раньше, чем займётся сексом прямо здесь, с пустотой за спиной, чтобы хоть как-то доказать себе, что она не трусиха. Пошёл ты нахер, мрачный жнец. — Стелла… — Дань Хэн смягчил тон и шагнул к ней, — не надо здесь сидеть, это опасно. — Ну и что? Я уже мертва. — Стелла поболтала ногами в воздухе. — Может, это и не я вовсе здесь сижу. — Всё, хватит.       Он рванулся к ней, собираясь схватить и стащить с перил, но она отклонилась, упираясь рукой в камень, так, что спина оказалась над пропастью. В желудке что-то оборвалось, сердце бешено застучало в груди. — А, а, а! — она вытянула вторую руку и помахала указательным пальцем. — Не так быстро. Ты же не хочешь, чтобы я упала. — Ты больная. Действительно, хуже Авантюрина. Лучше бы я с Линшей на свидание пошёл. — А я говорила. — Стелла села ровно и испытала ни с чем несравнимое облегчение. Дань Хэн, судя по ходящим под кожей желвакам, испытывал что-то противоположное. — Но теперь уже поздно. — Я не собираюсь играть в твои дурацкие игры, — твёрдо произнёс он, — ты не станешь намеренно отсюда падать, я на это не куплюсь. — Но и слезать я отсюда тоже не стану. — Стелла медленно развела ноги, короткая юбка поползла вверх. — Пока не кончу.       В серых глазах, пронизывающих её убийственным взглядом, отражалось множество разнообразных эмоций, ни одна из которых не обещала ей ничего хорошего. Она раздразнила дракона, и хоть вывести Дань Хэна из себя было в каком-то смысле уникальным достижением, Стелла внутренне съёжилась, глядя, как трепещут его ноздри, а губы сжимаются в тонкую полоску. Он сам хотел заняться с ней саморазрушением, так что пусть теперь не злится! — Хорошо, — произнёс он и почему-то отступил в комнату, — как я уже сказал — если ты считаешь, что это пойдёт тебе на пользу…       Она уже пару раз видела, как из закрученных водяных вихрей являет себя миру старейшина видьядхара, но всё равно уронила челюсть, когда ей в лицо прилетела пара холодных капель, а из тени купальни в свет мехагелиоса на балконе вошёл обнажённый драконий принц из женского любовного романа. — Это ещё зачем? — тихо спросила Стелла и робко сдвинула ноги, сражённая величественным видом рассерженного дракона. — Для моего спокойствия.       Чешуйчатый хвост цвета морской волны пополз по полу, взметнулся вверх и обвил её талию, сдавливая крепче, чем это было необходимо, явно специально, навевая мысли о документалках про дикую природу и змеях, которые душат жертву, прежде чем её сожрать. — Ты же меня не съешь? — спросила Стелла, с опаской глядя, как Дань Хэн приближается к ней. — А что, ты уже снова не хочешь умирать? — Ну не так же, — она упёрлась в хвост руками, которые ей, к счастью, оставили свободными, и он сжался ещё сильнее, мешая ей нормально дышать животом.       Дань Хэн приблизился почти вплотную, касаясь ногами её сомкнутых коленей, и опустил взгляд на вздымающуюся от частого поверхностного дыхания грудь под футболкой. Хвост пополз по её телу, сворачиваясь в ещё одно кольцо, Стелла почувствовала, как ходят сильные мышцы под чешуёй и кожей, а затем тонкий кончик хвоста скользнул ей под футболку снизу. Хватка немного ослабла, пропуская его выше, Стелла вздрогнула от того, что незваный гость полез ей под бюстгальтер, сдвигая чашки вверх и безотчётно потянулась к груди, пытаясь остановить бесцеремонное вторжение, но Дань Хэн перехватил обе её руки и прижал их к каменной поверхности перил по обе стороны от Стеллы. Она уставилась на него возмущённым взглядом, он ответил ей очень уж злобной усмешкой. — Извращенец, — одарила она его нелестным эпитетом и тихо всхлипнула, чувствуя, как хвост обвивается вокруг одной из её грудей и тычется кончиком в затвердевший сосок, как какое-то щупальце из порнографического мультфильма. — Скажи ещё, что тебе не нравится.       Она бы сказала. Она бы ему такое сказала, но хвост, отпустив одну грудь, проделал то же самое со второй, и Стелла издала жалобный стон, потому что короткий щелчок по соску отозвался почти болезненным спазмом внизу живота. Она заерзала на перилах, жалея, что не сняла юбку, на которую сейчас стекала влага, ясно демонстрирующая, что Стелле всё очень нравится.       Хвост прекратил терзать её грудь и скользнул вниз, по животу и лобку, пытаясь пробиться между тесно сжатых бёдер, которые рефлекторно сжались ещё сильней, потому что мозг пока не понимал, как реагировать на такие странные ласки. Дань Хэн отпустил её руки, рывком развёл в стороны колени и встал между ними, не давая сомкнуть обратно. Хвост, избавившись от препятствия, тут же влез между ног, скользя по половым губам, надавливая на них, раздвигая, проникая между ними. Стелла посмотрела вниз, но не увидела ничего за обвившим её живот чешуйчатым органом, которым, как выяснилось, Дань Хэн уже приноровился управлять как любым другим, и ей оставалось только чувствовать, как он хозяйничает у неё между ног, раздражая чувствительные места.       Дань Хэн запустил обе руки ей в волосы, провоцируя бег мурашек по телу прикосновением к затылку, погладил большими пальцами подбородок и припал к губам долгим поцелуем. Стелла застонала ему в рот, нетерпеливо выгибаясь навстречу приятному трению, и на секунду даже уверилась, что её сейчас этим хвостом и трахнут, но одёрнула себя. Он же весь в плавниках. У него и на конце плавник. Слишком экстремальный секс даже для нынешней ситуации.       Оторвавшись от её губ, Дань Хэн стянул с неё футболку вместе с бюстгальтером, а юбку просто задрал — так, что она вся оказалась на талии. Хвост, пару раз напоследок скользнув плавником по клитору, пополз вверх, пачкая Стеллу её же собственной смазкой, блестящей на чешуе, и опять обвился плотным кольцом вокруг живота и рёбер, сбивая учащённое дыхание. Стелла догадывалась, что Дань Хэн боится её уронить, но в этих тесных оковах плотных мышц чувствовала себя слишком уязвимой, как тростинка, которая вот-вот хрустнет от такого напора. Она прильнула к нему, крепко обнимая за шею, чтобы он понял, что она больше не собирается раздражать его самоубийственными представлениями, и шепнула в острое ухо: — Не сжимай так сильно.       Давление на рёбра уменьшилось, Стелла сделала глубокий вдох, и застонала на выдохе от плавного толчка в её пульсирующее от возбуждения нутро. Горячие ладони легли на ягодицы, стискивая их и чуть приподнимая Стеллу над перилами, а настойчивые губы впились в шею, обдавая тёплым дыханием и покрывая жадными поцелуями. И ледяная рука, что всё утро сдавливала внутренности гораздо больнее, чем распоясавшийся хвост, наконец-то начала отпускать.       Никто другой не смог бы ей помочь. Никто другой не смог бы быть таким сдержанным, понимающим и терпеливым, пока она сходит с ума от раздирающих её на части эмоций, и никто другой не пошёл бы на уступки в её истеричной суицидальной игре, чтобы направить саморазрушительную энергию в безопасное русло. Авантюрин, конечно, с азартом поучаствовал бы в таком развлечении, но это было бы совсем не исцеляюще. — Спасибо, — произнесла она. Дань Хэн замер, поднял голову и вопросительно посмотрел на неё. Стелла пояснила: — Что не оттолкнул меня.       В серьёзных бирюзовых глазах отразилось какое-то чувство, похожее на печаль, словно она задела его одним лишь предположением, что он мог поступить иначе. Следующие слова это подтвердили. — Я никогда тебя не оттолкну. Я люблю тебя. — Никогда — это очень долго. — Да, я успею тебе наскучить.       Она хотела сказать, что он ещё очень долго ей не наскучит, настолько долго, что никогда, но Дань Хэн увлёк её в очередной поцелуй, и она страстно ответила на него, решив, что это выразит её чувства лучше слов. Как он может ей наскучить, что за глупости. Как могут наскучить жаркие поцелуи, ласковые прикосновения, нежный шёпот на ухо и соблазнительные стоны, которые разносятся по комнате, когда они занимаются сексом? Как может наскучить его голос, его запах, его горячие руки на её коже, его глаза, в которых за нарочитым спокойствием скрывается столько тепла и участия? Как может наскучить их беззаботная болтовня в постели по вечерам на Экспрессе обо всём и ни о чём, его плоские шутки, нудные объяснения и недовольный бубнёж? Она так сильно любит всё это, что бежит к Дань Хэну и в минуты радости и в минуты отчаяния, потому что хочет разделить с ним хорошее и спрятаться в его объятиях от плохого.       Пустота позади уже не казалась страшной и вообще утратила какое-либо значение, потому что мысли Стеллы теперь занимал не дешёвый символизм и фантазии о смерти, что дышит в спину. Драконий хвост расплёлся, скользнул вниз по её бедру и для подстраховки обвился вокруг лодыжки, и Стелла получила возможность прильнуть к Дань Хэну вплотную, чувствуя, как быстро стучит его сердце. Он прижался своим лбом к её, склонив голову, длинные тёмные пряди упали Стелле на плечо, источая какой-то ненавязчивый травяной запах, и она бы зарылась в эти приятно пахнущие волосы, но не хотела сводить взгляд с родного лица, которое сейчас было так близко. Из приоткрытых губ вырывалось частое дыхание, прозрачные бирюзовые глаза заволокло туманом, Дань Хэн вбивался в неё всё быстрее, крепко держа за ягодицы, а Стелла смотрела и смотрела на него, не отрываясь, и ей наконец-то было спокойно и легко, словно она под куполом, в который не пробраться бедам из внешнего мира.       Хвост дёрнулся вверх, вынуждая Стеллу поднять ногу и упереться ступнёй в каменную поверхность перил. Ритмичные толчки усилились, член проник глубже, распирая сжимающиеся в преддверии оргазма стенки влагалища. Дань Хэн знал, как ей нравится, и безошибочно уловил момент, когда можно быть чуть грубее, чуть быстрее и напористей, и через мгновения Стелла уткнулась ему в плечо, заглушая громкий стон, сопроводивший разлившееся по всему телу блаженство. Она крепко прижалась к Дань Хэну, вздрагивая в его объятиях, обвивая руками его шею, чувствуя, как внутри всё пульсирует, обхватывая твёрдый член, вбивающийся в неё, а затем расслабилась и безвольно повисла у Дань Хэна на руках, собираясь получить ещё немного удовольствия от того, что ему тоже скоро станет очень хорошо. Но он немного подался назад, выходя из неё. — Что случилось? — растерянно спросила Стелла. Хвост дёрнулся снова и потянул ногу, заводя её за спину своему владельцу. Стелла послушно обхватила его торс обеими ногами. — Ты кончила, — буркнул Дань Хэн.       Он подхватил её под ягодицы, стянул с перил, сделал пару шагов и опустил Стеллу спиной на стоящий тут же, на балконе, лежак. Она виновато зажмурилась, приоткрыла один глаз и посмотрела на своего злопамятного дракона, который не забывает ни единого её обещания. — Ты всё ещё сердишься? — Немного.       Хвост отпустил её и пополз по ноге, оглаживая бедро, Дань Хэн снова толкнулся в Стеллу, склоняясь к ней и опираясь на лежак возле её головы, и к чести его — ничто не выдавало в его действиях, что он всё ещё сердится. Когда Стелла злилась, она занималась сексом так, будто хочет кого-то травмировать, физически и морально, а Дань Хэн вёл себя, как обычно. Она так и не выпустила его из объятий и лежала, наслаждаясь ласковыми прикосновениями, нежными поцелуями, весом его тела и растекающимся между ними жаром. Ей так нравилось просто быть к Дань Хэну так близко, насколько это вообще возможно, что, когда он с тихим стоном кончил и сполз с лежака на пол, прислоняясь к нему спиной, она задумалась, не будет ли выглядеть глупо и странно, если попросит Дань Хэна на ней полежать.       Несмотря на никогда не смолкающий в Охеме шум водопадов, сейчас Стелле казалось, что наступила полная тишина. Она свернулась на лежаке, подтянув колени к животу, смотрела в драконий затылок и соображала, как подступиться к разговору о том, что она тут навытворяла в своей весёлой истерике. Не придумав достойной шутейки для затравки, она решила сразу перейти к серьёзному разговору. — Я вела себя очень глупо, — произнесла она, и Дань Хэн повернулся, опираясь сложенными руками на лежак. — Подвергла опасности себя и тебя… Намеренно пыталась тебя разозлить. Я знаю, что меня ничто не оправдывает, но из-за всего… этого… я не в себе, — она усмехнулась внезапной мысли, — буквально не в себе. — Я понимаю, — Дань Хэн протянул руку и погладил Стеллу по щеке. Она взяла его ладонь и потёрлась о неё, — я готов потерпеть твоё глупое поведение, пока ты не вернулась в себя. Но пообещай мне, что оно закончится, когда мы разберёмся с твоей так называемой смертью. Это ваше с Авантюрином… мортидо… меня самого с ума сводит. — Мортидо? — хихикнула Стелла. — Скажи честно, ты читаешь книжки по психоанализу, потому что отчаялся затащить нас к психиатру? — Ага. Буду справляться сам. — Это у Авантюрина мортидо. А я просто припадочная. Обещаю, когда всё закончится — я перестану сводить тебя с ума. — Хочешь пока составить плейлист для похорон? — улыбнулся Дань Хэн. — Неее… — протянула Стелла и перевернулась на спину, закидывая руки за голову, — я уже выбрала. Это будет Hurt. — Что? — Песня. Hurt. Только обязательно в исполнении Джонни Кэша. Чтоб прям душу рвало.       Дань Хэн потянулся к брошенному на пол плащу, достал свой смартфон, и через минуту из динамика раздались минорные аккорды акустической гитары.       «Я ранил себя сегодня, — запел исполнитель, — чтобы почувствовать, что я ещё жив. Я фокусируюсь на боли — единственной реальной для меня вещи. Вонзается игла — старое доброе жало, в попытке отогнать воспоминания, но я всё помню». — Красиво, — одобрил Дань Хэн, — тебе подходит. Но очень грустно. Авантюрин говорил, на его поминках ты пела что-то очень зажигательное. — Он теперь эту байку всем рассказывать будет? — возмутилась Стелла. — Ты же знаешь Авантюрина. Если на его похоронах включить грустную песню — он встанет из гроба и скажет: «Чё такие кислые? Кто-то умер?». А я натура трогательная. Лирическая.       «Если бы я мог начать всё заново, за много миль отсюда — я бы остался собой, я бы нашёл способ» — донеслось из смартфона, подтверждая её слова. — Ну конечно, — Дань Хэн встал и опустился к ней на лежак. Стелла прильнула к нему, устраиваясь головой на плече. Драконий хвост зазмеился по её ногам, ложась на них приятной тяжестью и согревая исходящим от гладкой чешуи теплом. — Но песня правда грустная. А я не хочу слишком сильно плакать. — Ладно, — Стелла посмотрела на него, подняв голову, — у меня есть песня повеселей. Я танцевала на своих похоронах, — пропела она, — ждала, когда ты придёшь. Я надеялась, что ты будешь выглядеть прекрасно, танцующим со слезами на глазах. Но никто не пришёл, какая жалость, жалость, жалость… — Совсем другое дело.       Стелла рассмеялась и обняла его крепко-крепко, руками и ногами, зарываясь лицом в струящиеся по плечам волосы. Терзающие её страхи, конечно, не ушли насовсем, но отступили, увидев, что её охраняет грозный дракон, и сейчас, под его защитой, ей казалось, будто ничто на свете не сможет ей навредить. Даже она сама. — Спасибо, — шепнула она ему в шею, — ты меня спас. — Ещё нет, — возразил Дань Хэн и погладил её по голове, — но обязательно спасу.