Нежное сердце убийцы

      Хотя в Милане было хорошо, время возвращаться подступило очень быстро. Гокудера научил Маттео делать отменные самолетики, ведь у него великий опыт в этом. Правда, учить бросаться динамитом все же не решился. Решил отложить этот мужской момент. Габи была за это благодарна. Гокудера не знал, что именно в момент их игр со щенком и с самолетиками кто-то по приказу босса Вонголы их фотографировал.       Уже в самолете, он написал, что вылетает в Сицилию и скоро будет. Такеши ответил быстро, как обычно, что ждет его. По расчетам Гокудера должен был прилететь к девяти вечера. С дорогой получилось, что он появился в резиденции только к десяти.       Как оказалось, в резиденции собрались все Хранители. Ламбо с ним не разговаривал и демонстративно отворачивался, когда тот поздоровался. Сасагава и Хибари о чем-то увлеченно разговаривали, но замолчали, когда он зашел в общую гостиную. — Ку-фу-фу, ты уже вернулся из своей командировки? — Мукуро появился сзади и холод побежал по спине Гокудеры. Он быстро отошел. Рокудо ухмыляясь прошел в гостиную и сел в кресло, сам налил себе красного вина и выглядел, словно нажравшийся кот. Он был чем-то доволен и это настораживало. — Если я здесь, как ты думаешь? Я не иллюзионист. — Да-да, Хаято-кун, это ты верно подметил. Иллюзионисты не лажают в сокрытии информации, — он отпил вина и подмигнул ему. — Прекращай, — отмахнулся Кёя, — Ты вообще целиком и полностью лажа по жизни. — Что ты сказал? — переспросил Мукуро, он поставил бокал на столик и перехватил свой трезубец.       Кёя достал тонфа с опасным блеском в глазах. — Я сказал: что ты сидевшее травоядное, который избрал этот путь по жизни. И если бы не этот ураганный олух и зверек-босс, то там бы и сидел дальше. Да еще и слух плохой. Хочешь, я забью тебя до смерти? — Ты дом-а-а-а! — пропел Ямамото сзади и приобнял его одной рукой за шею, нависая. — Да уж, именно так я себе и представлял дом, — Хаято скинул его руку со своего плеча. Это движение заметили все. Даже Хибари как-то странно зыркнул. Они с Мукуро успокоились и переглянулись. Взгляд Мукуро говорил: «Ну вот, я же говорил», а Хибари ответил ему взглядом: «Заткнись, чучело» — Я экстремально рад тебя видеть, Гокудера, я хотел поделиться новостью, кстати! — Реохей поднялся, хлопнул забинтованными руками. — Хана беременна, вот уже как второй месяц. Надеемся, что будет девочка. Я жду от вас поздравлений, подарков и терпения, потому что на время она будет здесь. Пока не решится ситуация с той шайкой. И я экстремально счастлив! — Реохей кричал так, что сбежалась вся охрана.       Разумеется, многие кинулись его поздравлять. Помимо Хибари, которому было очевидно все равно, и Мукуро, который еще не придумал, как подъебет его в этот раз. Ламбо и Тсуна уже знали, поэтому поздравили самыми первыми. Ямамото светился, словно новогодняя ёлка, обнимая боксера и желая самых больших благ. — Вонгола растет, как на дрожжах, — вдруг выдал иллюзионист, спрятав улыбку в кулаке.       И на этом Гокудера понял, что хочет побыть в своей комнате. Разумеется, он поздравит Сасагаву, просто не в этой толпе. Сейчас у него экстремально, как сказал бы Солнце, разболелась голова от этого ора.       В его комнате ничего не поменялось, кроме того, что постель была не застелена. Значит, Ямамото спал здесь, пока его не было. Он на минуту присел на кровать, стаскивая с себя туфли, носки и расстегивая ремень на брюках. Все же любой перелет, пусть и внутри страны, отдавался усталостью. Хаято еще раз взглянул на постель. Что за идиот? То есть, когда он был здесь — то он с ним не спал, а когда улетел внезапно захотелось прилечь в его комнате?       Идиот показался в комнате очень быстро. Гокудера еще не приступил к избавлению от брюк.       Такеши сел перед ним на корточки. — Устал? — мечник заглянул в глаза и тепло улыбнулся. Хаято повел плечами, как бы отвечая, что не совсем. — Я тоже хотел бы ребенка. Я счастлив, что у Сасагавы есть эта возможность, но все же они сильно рискуют.       И что-то внутри Хаято так жалобно скулит. Ямамото говорит это слишком грустно для того, кто говорит о счастье. И это чувство вины не оставляет Хаято. Или Хаято не оставляет чувство вины? Он тащит его за собой, как большой мешок со стеклом и ранится каждый аз, когда хочет выбросить. — Ты хочешь расстаться? — сразу спрашивает Гокудера и наклоняется вперед, смотрит прямо в глаза, чтобы уловить малейшую ложь.       Все эти разговоры. Они не впервые говорили о детях. И против всегда был именно Гокудера. Он знал, что такое дети в мафии. Это медленные, пускающие слюни мишени. Быть родителем само по себе непросто. Постоянно переживать даже если ты — просто гражданский. А они не гражданские, значит тревоги и риски будут увеличиваться. И сейчас Ямамото снова говорил об этом. Хаято знал, что он правда хочет ребенка. Своего, маленького глупого мини-Ямамото с которым будет играть в мяч. Но Гокудера не женщина и у него нет возможности выталкивать из себя младенцев. К его счастью. Бьянки могла, но она не хотела рожать, считая это издевательством.       Наверное, такова судьба их семьи.       Ямамото смотрел на него своими карамельными глазами, такими добрыми, искренними и вдруг ответил: — Нет. А ты? — мечник так же не сводил с него глаз. Хаято не задумывался. — Нет, — честно говорит подрывник и когда Ямамото опускает голову, чтобы посмотреть в пол, Хаято обхватывает ее и тычется носом в жесткие волосы и шепчет, такое редкое, — Извини.       Такеши резко поднимает голову, едва не ударяя его по подбородку, и только одними глазами спрашивает: «За что?» — Я не могу дать тебе это. Мы с самого начала знали, что так будет, но тогда нам было по восемнадцать и о детях мы не думали. Теперь, нам скоро тридцать и вокруг нас будут бегать экстремально громкие мини-Сасагавы, я не сомневаюсь в его плодовитости. А у тебя такого не будет, но я знаю, что ты хочешь. — Хаято чувствовал себя неловко и жалко. Он вообще не любил говорить слова извинения, тем более извиняться за то, что он просто физически не может сделать. — А ты разве не хочешь? — Такеши наклонил голову, — Не думал об этом серьезно?       Хаято отстраняется, он опирается руками о постель. Он думал, конечно. Маттео был похож на его него, если сделать волосы пепельными — просто его копия. Глазами точно похож: яркие, зеленые и такие искренние детские. — Я… вряд ли подхожу на роль папаши. Меня бесит все вокруг, я постоянно хочу убежать от проблемы, а не решить ее раз и навсегда. Если дело не касается мафии. Я убийца, рядом со мной будет просто опасно. К тому же, кто его будет воспитывать? Ты? Я?! Да мы оба по уши в мафии, нам просто не до того. Днем или вечером еще ладно, но это же ребенок, его нельзя выключить на пару часов. Вспомни Ламбо. Я не хочу воспитывать ребенка, как Ламбо. Он постоянно получал по башке или жопе. — Гокудера снова вздыхает и наклоняется, он ставит локти на колени и зарывается пальцами в пепельные волосы. — Я знаю. Знаю, что ты хочешь. Знаю, что твой отец хочет внуков и взбивает тебе этим мозги. Но ты же понимаешь, какая это дурость сейчас. Даже мой отец, который какого-то хера еще жив, спрашивает у сестры, когда я собираюсь подарить миру Гокудеру.       Такеши засмеялся. — Мой отец давно всепонял. Сложно не понять, что твой сын гей. Он знает кто мы друг другу, м-м-м, уже как пару лет? Поэтому он уже не особо говорит о внуках. Так, периодически говорит постараться, но над чем, я так и не понял. — Хочет, чтобы мы получили один миллион долларов от нобелевского комитета? За мужскую беременность. — Нет, он говорит про эко или про усыновление ребенка из Японии. — Ты сдурел? — спрашивает подрывник, — Эко? Ты правда думаешь об этом? — Да, Хаято, но без тебя я бы не стал ничего делать. Тем более такое, — он многозначительно округлил глаза. Хаято успокоился. — А ты? Если бы… ну вдруг… — Я бы сказал тебе сразу, — Гокудера принимается расстегивать ширинку и приподнимается, чтобы снять брюки. Ямамото отталкивается и падает на задницу, весело улыбаясь. Он наблюдает. А потом вдруг хмурится. — Ты все это время был в одних и тех же трусах? Ты в них уехал.       Хаято непонимающе смотрит на трусы. — Откуда ты знаешь… это опять твои что ли? — Гокудера дергает резинку. Ямамото кивает и в его глазах странный блеск. Он ему не изменял, иначе бы переоделся в те, которые есть там? Он ходил в одних трусах. Три дня! Для Гокудеры, который моется каждый вечер это просто нонсенс. Видимо, он положил все кроме них. Он даже в поездке с ним отказывался от секса, потому что не взял сменное, а мыться ходил постоянно.       Все это время, что Хаято находился в Милане, Такеши сходил с ума. Он не любил думать о сложных вещах, совсем не умел просчитывать планы, как Хаято и этот план тоже не мог продумать. Для него все это было сложно. И признаться, в какой-то момент, он просто смирился, что у Гокудеры есть семья на стороне. А Ямамото его партнер, потому что Ямамото близко, с ним не будет ни детей, ни женитьбы, ни ответственности. С ним не серьезно, а там все по-взрослому. — Я забыл положить трусы в рюкзак, ходил без пока не высохнут. А это еще и твои… э-э-э?       Хаято не успевает за Ямамото. Тот подрывается на ноги и не позволяет больше отстраниться. Хаято быстро оказывается на спине под Такеши. — Так ты не трахаться летал? Иначе, там были бы сменные, — у Ямамото отпадная логика. Гокудера не сильно догонял как это взаимосвязано. Но Такеши выглядел таким радостным. — Ты думал, что я поехал в Милан трахаться и взял с собой… рубашку с пальмами, шорты на шнурке, ноубук и коробочку? Но не взял того с кем буду там трахаться? Ты серьезно?       Такеши его уже не слушал. Этот идиот улыбался, но его руки дрожали. Хаято закатил глаза. Вот же придурок, он правда подозревал его в измене, но не сказал ни слова? Из-за этого был весь концерт.       Гокудера притягивает Ямамото, чтобы поцеловать и тот мгновенно углубляет, агрессивно врывается языком в родной рот и сразу же нетерпеливо стонет. Откидывая всю невинность и полумеры. Крепкие руки бейсболиста ползут под рубашку, а сам он едва держит равновесие. Ему хочется касаться Гокудеры. Гладить по худым бокам, стягивать идиотские трусы вниз, проталкивать колено между его ног. От последнего Хаято сам нетерпеливо ерзает.       Такеши наступает ногой на трусы, а Хаято поднимает ноги, чтобы они окончательно остались на полу вместе с брюками. Худые пальцы в кольцах расстегивают пуговицы на голубой рубашке, они слегка путаются, потому что сначала нужно взяться за галстук. Дурацкие рубашки, дурацкие пуговицы, почему он в этот вечер не ждал его сразу обнаженным? К чему фарс?       Ямамото отвлекается на секунду, чтобы в следующий момент обветренные губы мечника, ласково касались кожи на шее. И Хаято знал, что за игра сейчас будет, он как-то на автомате отполз назад на кровать, а Ямамото и не заметил этого, потому что сразу полз за ним. Такеши касается горячим языком бледной шеи, ведет им от ключицы до подбородка. Мокрый след непременно расцеловывает. Когда ему нужно вздохнуть: он так и делает, но сразу горячо выдыхает в шею и Хаято выдыхает с ним. У него все волосы дыбом поднимаются. Он уже хочет прикоснуться к себе, как слышит от Ямамото странный рык: — Руки.       И Хаято больше не тянется к собственному члену. За то, он расстегивает чужой ремень и ширинку. — Шмотки, — хрипло, будто парирует и Такеши со стоном отвлекается. Он встает на колени на кровати и быстро стягивает с себя галстук, затем трясущимися пальцами расстегивает пуговицы и кивает ему. Хаято поступает так же, но ему проще — на нем нет брюк. За то какой вид открывается Хаято каждый раз. Черт, как он любил этого доминирующего Ямамото. Который так резко стягивал с себя рубашку и не забывал надеть галстук обратно. Потому что Хаято так нравилось. Его дорогой галстук на обнаженном, красивом теле. С брюками он расправляется быстро и уже через полминуты снова целует шею итальянца.       Такеши медлит, конечно. Он проводит языком по коже, слегка прикусывает и оттягивает кожу, пока Хаято не зашипит на него, а после дует прохладой и снова зализывает. Крепкие руки бродят по телу подрывника то очерчивая сосок, то зарываясь пальцами в пепельные волосы и стискивая их в кулаке.       Гокудера наматывает галстук на руку и тянет его на себя, стоит ему только отстраниться. — Мой котенок в настроении? — Такеши шепчет ему на ухо. Кончиком языка проводит по уху, задерживается на мочке. Он целует куда-то за ухо и чем ближе Такеши был к его уху, тем сильнее Хаято хотел, чтобы он перестал с ним играться. Потому что по телу подрывника скоро искры поползут, а этот как всегда вытягивает из него побольше полувздохов и собственного имени. — Только если моя ласточка будет проворнее, — с мутным, от возбуждения, мозгом Гокудера не знал как его еще назвать, не собакой же. Хотя, это тоже идея.       Ямамото снова выдыхает ему на ухо и Хаято хватается за его крепкие плечи. Эти невероятные мышцы, что перекатываются под его кожей, когда он пытается трогать его везде, эти едва осязаемые шрамы, его температура. Он будто всегда горячий.       Черт возьми. Гокудера Хаято — внушающая ужас правая рука Десятого босса Вонголы. Но как же он любил, когда Ямамото Такеши подминал его под себя, командовал когда ему убрать руки и держал его запястья одной своей рукой. Одной! — Такеши, давай уже, хоть что-нибудь сделай, — Хаято зовет его, пока он спускается поцелуями к ключицам. — Что-нибудь сделаю, но смазки нет, забыл купить с того раза, — Ямамото лукаво улыбается. Хаято сразу приподнимается и схватив его за галстук валит на кровать рядом. А сам садится сверху и продолжает затягивать лоскут на голой шее, пока тот не захрипит. — А какого. Черта. Ты тогда. Со мной. Делаешь, Уебок? Решил отыграться? — Хаято злиться, у него внутри вулкан уже дымит, а этот придурок только сейчас вспомнил о том, что смазка кончилась. Он никогда не забывал ее купить. Такеши мог забыть купить себе мозги, но точно не это. — Просто… помоги мне его слегка намочить, м-м-м? — Ямамото хрипит и подрывник вопросительно на него смотрит. — Так бы и сказал, идиотина, я тут чуть… неважно.       Хаято понял, что хотел Такеши. Хотя это было весьма рискованно. За восемь лет их отношений и семь из них, сколько Гокудера делал ему минет, тот ни разу не сдержался. Либо это Гокудера был чертовски искусен, либо сам Такеши забывал обо всем когда губы итальянца впускали не только его язык, но и его член. Но у Хаято были и свои заметки.       Гокудера спускается вниз, когда как Ямамото слегка отползает, чтобы полностью лежать на кровати.       И не ошибается ведь. Стоит Гокудере провести по стволу языком, слегка надавить на уретру и взять его в рот — Ямамото хватается за его волосы и стонет. Гокудера видит, тот откинул голову и подался вперед. Хорошая реакция.       Хаято старается, он обильно облизывает его член, так будто от этого зависит его жизнь. А после снова накрывает его своими губами и опускается сначала до середины, чтобы с громким чмоком выпустить и снова берет его в рот, но уже почти до основания. Ему хватает силы воли подавить ненужные сейчас рефлексы и он сглатывает. — Боже-е, — шепчет Такеши, а его рука не дает голове подняться, он так просит еще раз Гокудера сглатывает еще раз. Горло давит на его головку и Ямамото толкается бедрами, нетерпеливо, резко и нагло. Хаято хочет поднять голову но понимает, что у него есть еще один раз. И он проделывает этот трюк. — Ха-я-то, ты как это… — Такеши заходится с полустоне. И его рука на затылке слабеет, тогда-то Гокудера и поднимает голову. Он смыкает член в плотное кольцо пальцев у самого основания.       Ямамото поднимает голову. Ведь красный, растрепанный, потому что сам зарывался в волосы рукой, на лбу испарина. — Дай мне кончить, Хаято, что за шуточки, — тот хмурится. Гокудера улыбается так же лукаво, как тот, когда говорил о смазке. И шепчет: «Смотри», чтобы Такеши смотрел: как Гокудера льнет к стволу, как гладит его рукой, как ласкает языком его головку. Но кончить не дает. Пока рука Такеши снова не оказывается на его затылке, тогда Хаято отпускает и открывает рот, чтобы все, что он спустит непременно попало в рот.       Гокудера дает ему отдышаться, но лишь минуту. Он только смотрит как безвольно падает его рука на кровать, как часто вздымается крепкая грудь. И подползает, чтобы накрыть его губы своими. И Ямамото сразу проникается грязным поцелуем, совсем не думая о чем-то кроме своего горячего итальянца.       А после он переворачивается на живот и тянется к прикроватной тумбе, куда он кинул смазку еще с неделю назад. — Я соврал, смазка есть, я просто хотел твой рот, — признается Ямамото и Гокудера с укором смотрит на него.       А чего он ждал? Честной игры от этого идиота? Он за все время их отношений минеты выторговывал, потому что стесняется просить. Нужно было догадаться.       Такеши садится и открывает новый тюбик и обильно смазывает свой член. — Без презерватива? — Хаято выгибает бровь. — Боишься залететь? — Справедливо.       Презерватив и правда был ни к чему, они оба чистые и спали только друг с другом. Наверное, было бы актом недоверия просить надеть его. Они же постоянно проверялись из-за рода их отношений.       Ямамото кивает на свои ноги и Гокудера понимает. Он перекидывает одну ногу через него и наклоняется вперед, прогибаясь в спине. Мечник осторожно водит двумя пальцами по входу и сразу их вводит. Хаято только ойкает и сразу расслабляется.       Уже пройдено сто раз, но всегда было странно, когда он заботливо растягивал его. Гокудера зарывается носом в темные волосы японца и обхватывает руками шею. Ему хотелось, до дрожи хотелось быть так близко, как они только могут. Поэтому сам Хаято мелко дрожал и свободно насаживался на пальцы, как бы намекая, что уже достаточно. И тогда Ямамото помогает ему сесть на член, оба тихо выдыхают друг другу в губы.       Им даже не нужно открывать глаза сейчас, смотреть друг на друга, чтобы знать, что оба красные, вспотевшие, а в зрачках будут плясать черти. — Я уже думал, ты меня так оставишь, — шепчет Гокудера ему на ухо. За что получает влажной ладонью по ягодице. — Это призыв к действию? — он спрашивает, сразу же целуя за ухом, потом под ухом и захватывает губами мочку, посасывая. И получает еще один шлепок. Да. Это был призыв.       Хотя и сам Ямамото уже желал в нем двигаться, но он ждал, пока Хаято сделает это сам. Тогда Хаято толкает его в грудь, чтобы тот лег, а сам расставляет ноги по шире и откидывается назад. Ему так удобнее. Первые неторопливые движения отдаются мурашками и спазмами в солнечном сплетении. Ямамото подмахивает бедрами, поглаживая ноги Хаято. А после снова садится и крепко обняв, помогает ему двигаться быстрее.       И так им нравилось обоим.       Быстрее, резче, глубже.       В такой позиции поймать нужный угол было сложнее, но всякий раз, когда головка проезжалась по простате, Гокудера выдавал этот громкий: «Ах» и «Мг» и откидывал голову назад. А после снова выпрямлялся и обнимал его за шею. Шептал всякие пошлости на ухо, чтобы мечник не останавливался. —Давай, Такеши, еще раз… — Тш, — он специально замедляется, — я сам решу, когда ты заслужил еще раз.       И Хаято стонет. Не понятно: от того, что ему хорошо или от разочарования смены темпа. Но ему определенно хорошо. Ямамото чувствовал это кожей. И он знал, что Хаято бы кончил только от его строгого, низкого голоса на безупречном итальянском.       Ловить у уха каждый горячий выдох, каждый сдавленный стон. Чувствовать, как Хаято обнимает его своими ногами и не дает лечь, потому что это одна из любимых его поз. Ямамато обожает, когда Хаято на нем. А Хаято обожает, когда Такеши под ним, но все равно перехватывает инициативу, кусает его за плечо, рычит ему на ухо, грубо шлепает за заднице и терзает губы грубыми поцелуями. В этом выходило все напряжение. Они оба так хотели.       Ямамото останавливается, чем взывает разочарованны стон. Но Гокудера знает, сейчас он сделает еще что-то. Такеши снимает его с себя и кивает на постель. Хаято не понимает и тогда мечник сам ставит его на четвереньки, чтобы снова войти уже без всяких подготовок.       Щеки Хаято горят, его руки дрожат, а ладони влажные, он вытирает их о одеяло. Эта поза чудовищно не справедлива, потому что он его не видит. Подрывник зарывается лицом в одеяло. — Подними голову, Хаято, — этот бескомпромиссный тон. Это его тон вообще-то! И он поднимает. — А теперь открой рот.       И он открывает. Ему просто хотелось слушать этот его строгий тон, не терпящий спора.       Слушать. Слушать. Слушать. И периодически подчиняться. Или всегда. Он не решил.       Под звуки шлепков, таких пошлых, влажных. У него совсем пересохло в горле, а голова кружилась. Он слышал, как в ушах стучит сердце. Такеши быстро находит правильный угол и уверенно, несколько раз проходится по его простате, сначала медленно, затем быстро. Хаято чувствует, как его бедра пробирает дрожь и если он еще раз не вскрикнет — задохнется.       Ямамото делает несколько глубоких толчков в него и наклоняется, чтобы обхватить корпус своего любовника и поднять его. Прижать спиной к крепкой груди. Теперь они оба стоят на коленях. Крепкая рука бейсболиста обхватывает его талию. А Гокудера снова наматывает его галстук и тянет на себя.       Такеши не сбавляет темпа и наклоняет голову, чтобы поставить очередной засос на его нежной шее. А Хаято закрывает рот рукой, чтоб громко не застонать. Они оба знали, что их могут услышать. Это же жилой этаж.       Вот поэтому у них были свои квартиры. — Ты же хочешь кончить? — спрашивает Такеши, едва ли сдерживая собственный стон. Но надо было держать голос. — Хочу, — шепчет Хаято в ответ. — Тогда побудь хорошим мальчиком, для меня.       Такеши подставляет два пальца к губам Хаято, тот понимая открывает рот и пускает их. Облизывает, между стонами и короткими выдохами. А после принимается вылизывать всю его ладонь. Чтобы позже, когда сам Такеши почувствует что он на пределе, он опустил влажную руку на его член и уверенно доводил его до пиковой точки.       Хаято вдруг задыхается. Откидывает голову назад, на его плечо, подставляя шею под грубые губы и кончает в его ладонь. Такеши продолжает двигаться в нем, пока сам не наполняет его спермой и они оба валятся на кровать.       Гокудера в приятной неге перекатывается на бок, чтобы ткнуться влажным лбом в его плечо. Ямамото реагирует сразу, он приподнимается и обнимает его своей рукой. — Ебать, — красноречиво выдает Хаято и выдыхает. — Опять?! — Ямамото удивленно подскакивает. — Дай хоть подышать. — Ой, блять, замолчи. Ты такой крутой, когда мы занимаемся сексом, а потом случается оргазм и ты снова идиот. Я просто прокомментировал, выразил эмоции одним словом. Я сказал потрясающе. Понял? Такеши засмеялся и кивнул.       Но когда они пошли вместе в душ, все повторилось. Еще пару раз. И тогда оба признали, что ссорится у них получается хорошо, но мириться — замечательно.