Это я — Ромочка

На основе записи от 1999 г.

      Рома всегда понимал неблагодарность выбранной профессии. Если художников, как правило, ценили за созданные полотна, то фотографов обычно признавали за известность лица в центре снимка.       До начала девяносто девятого подобные мысли у Ромы на поверхность не выходили. Но именно тогда два роковых фото с Алексом попали в один художественный журнал. Рома не сохранил статью, но запомнил кое-что забавное: автор назвал его «неизвестным фотографом», а горе-Алекса — «певцом». Даже на таком уровне модель оказалась более интересной публике.       Спустя пару месяцев начали происходить абсурдные события. Снимки попали в некую школу изобразительных искусств, превратившись в пропагандистскую концепцию. Первокурсникам, конечно, рассказывали о художественной составляющей, но больше — о вреде курения.       С одной стороны, Рома злился. Общественность узнала о нём не благодаря личному глубинному андеграунду, с вложенной в него широченной душой, а из-за лица сумасшедшего парня, который пел «женщину» и не отдавал долги. С другой стороны, Рома испытывал благодарность: не за перепавшие от печати гроши, а за появившиеся связи.       Впрочем, они так и не пригодились.       Алекс, тем временем, если и знал об этих незначительных происшествиях, с Ромой никак не связывался.

На основе записи от 1999 г.

      Однако в августе они встретились снова, чему Рома удивился. Необычность заключалась в том, что жизнь свела их не на улицах Нью-Йорка, который, как и любой мегаполис, временами представлялся одной большой деревней. Они столкнулись в Майами.       Они с Клэр планировали поездку практически два года — в основном, конечно, для развлечения Ника. Для осуществления этой маленькой мечты Клэр убивалась на работе в больнице, вправляя конечности деткам и бабушкам, чтобы заработать денег и заслужить жалкий недельный отпуск. Рома занимался тем же самым в своей будке.       Шёл, казалось, пятнадцатый час поездки. Позади, в стареньком красном Renault с приклеенным на низ лобового стекла кактусом, сидели Тина и Томас. Клэр не стала возмущаться обществу этих блаженных. Деликатная на людях, в стенах дома она могла позволить себе парочку резких высказываний.       — Тебе идут очки. Зря ты переживал, — сказала она, пересев за руль.       — Раньше ты говорила, что я похож на крокодила, — со смешком ответил Рома и отвернулся, чтобы немного подремать.       — Я не могла так сказать.       Когда отношения только начинали портиться, Рома ещё верил в свою плохую память. Позже понял, что Клэр просто нравилось делать из него дурака.       — Мы скоро приедем? — спросил Ник, сидевший сзади.       По подсчётам Ромы, спрашивал он это уже сто шестой раз.       — Да, — ответила Клэр.       Благодаря родственнику Томаса им удалось снять два дома прямо возле пляжа. Там их встретили важные пеликаны и бродячие псы, прогуливающиеся по побережью и наслаждавшиеся природой без людей.       — Нужно поспать, — сказала Клэр, когда вылезла из машины. — Пойдёшь с нами?       — Провожу ребят, — ответил Рома и похлопал себя по карманам с намёком на то, что просто собрался покурить.       — Уже жарковато, — отметил Томас. — Тут, кстати, можно увидеть зебру.       — Я устал. Ненавижу поездки, — в пустоту сказал Рома.       Он правда никогда не имел страсти к путешествиям, воспеваемым роуд-трипам, романтике аэропортов и курортным зонам. За время пребывания в США он увидел всего два штата.       Внезапно друзья стали хихикать, переглядываться.       — Выпили уже? — поинтересовался Рома, нахмурившись.       Предположение не претендовало на правду, но выглядели они действительно как идиоты: из-за розовых футболок и детских шорт. В таком виде они выехали непосредственно из дома.       — Привет, — скрипуче раздалось над ухом, и Рома почувствовал холодную, как у мертвеца, руку, что легла на плечо.       Старый знакомый выглядел всё так же оборванно. Волосы окончательно превратились в словно пожёванные псом светлые ниточки. Он похудел и теперь напоминал он устрашающих куколок из лондонского музея Поллока.       — Классные очки. Можно называть тебя ботаническим садом? — хмыкнул он и отстранился. — Гоняешься за своими баксами? Я отдам, ты не переживай, — пообещал он, помахал рукой и вальяжно скрылся за поворотом.       Рома усмехнулся.       — Мрак, — сказал Томас.       Они смотрели на него, как экзотическую ящерицу с отвалившимся хвостом.       — Ладно, мы тоже пойдём спать, — сказала Тина.       Рома ушёл следом. Клэр с Ником спали вдвоём, а он, видимо, собирался довольствоваться нижней полкой двухъярусной кровати. Внутри домика было грязно. Рома позволял смутным мыслям бродить внутри головы: о странности случая их очередной встречи, о причинах такого жалкого внешнего вида, о цели нахождения тут.       Об Алексе он не знал ничего: ни о прошлом, ни о настоящем, ни о роде занятий, ни о его тревогах. И не то чтобы хотел. Просто не мог остановиться думать от нервного возбуждения из-за долгой дороги.       Спустя пару дней отдыха — чтения книжек на пляже — Ник приболел. Он вообще имел удивительную способность притягивать бактерии и вирусы.       — Поужинаем в городе? — спросил Рома, когда часы показали около восьми вечера.       Он сидел в кресле и читал газету.       — Почему ты спрашиваешь такое? — ровным тоном спросила Клэр.       Рома так и не научился считывать приближавшуюся бурю её пассивной агрессии.       — Не расслышала?       — О чём ты? У Ника температура. Мы никуда не пойдём. Это ты дал ему мороженое.       — От мороженого не болеют. Другие дети вообще не болеют.       — Другие отцы не читают газеты.       — Купи ему бульон.       Клэр сделала то самое лицо: прищурила глаза, раскрыла губы и еле заметно покачала головой. Учительницы смотрели так на провинившихся учеников.       — Мне нечего тебе сказать, — драматично прошептала она и ушла в ванную, громче обычного хлопнув дверью.       Рома сбежал, взяв ключи с бумажником.       В доме Тины и Томаса — уже полностью заваленного их вещами (новыми, не привезёнными): шкатулками, сувенирами за доллар, — находился ещё один человек. Парень с чёрными волосами сидел в углу в обнимку с бонгом. Когда появился Рома — молча показал «пис».       — Новый друг? — кивнул он в его сторону.       — Ага, проходи, — сказал Томас, пытавшийся что-то отыскать в бардаке. — Сейчас ещё твой Алекс зайдёт.       — Отлично, — с сарказмом сказал Рома.       Алекс пришёл к моменту, когда они не только выпили две бутылки вина на троих, но и перемыли кости Клэр. Он был одет в длинные светлые (чистые) брюки и обтягивающую тёмную футболку. Он вёл себя суетливо, словно чего-то опасался.       — Человек от искусства, ты тоже тут. Бухаешь?       Рома поднял брови, но ничего не ответил. Тот же стал рассказывать новости своей интересной жизни.       — Спасибо, что позвали. Я вот тут вписался к музыкантам сессионным барабанщиком. Они никак не поймут, что я играть не умею. Говорят, я должен их спасти. А как же. Их постоянный попал в какую-то передрягу, денег у них взял. Вот они мне пообещали заплатить, а я уверен, что тоже кинут. Хоть договоры заключай.       Он говорил с таким чудовищным акцентом, что Рома уже хотел попросить его перейти на русский.       — Их и надо заключать, — сказал он.       Алекс рассмеялся ему прямо в лицо.       Рома еле сдержался от того, чтобы не показать ему средний палец — так, от плохого настроения.       Ближе к ночи случилось кое-что неприятное. Томас и Тина закрылись в ванной. Порой они напоминали кроликов, что не слишком надёжно скрывались. Когда Рома вернулся с перекура, заметил, что его бумажник, лежавший между кулинарной книгой и стопкой новых полотенец, таинственно исчез.       Он изучил маленькую гостиную вдоль и поперёк. Пусто. В карманах его также не было.       По соседству со спальней находилась нежилая комната: побелённые стены и чистое напольное покрытие. В самом центре, прямо на полу, сидел Алекс и невозмутимо рассматривал принадлежавшую Роме вещь.       — Слушай, прикольная фотка. Сестра твоя? — как ни в чём не бывало спросил он и улыбнулся, показав снимок мамы с бананами.       — Какого чёрта ты берёшь мои вещи?       — А? Ты не так понял.       — На что ты постоянно нарываешься? Я могу и полицию вызвать.       Вопреки ожиданиям, Алекс не продолжил оправдываться и не стал стыдливо прятать синие глаза. Он поднялся, чуть ли не на цыпочки встал для пущего эффекта, и с прищуром посмотрел на Рому.       — Попробуй хоть раз в жизни не считать людей говном. Чёрт возьми. Гангстер, тоже мне, — Алекс кинул бумажник в его лицо, и Рома еле увернулся, чтобы тот не прилетел ему прямо в глаза. — Ты когда мне помог, я подумал: «вот, блин, есть же ещё на свете, в этом противном городе, хорошие, добрые люди». И найти тебя пытался. И отдать твои деньги, из-за которых ты на меня тогда волком смотрел. Они для тебя, белоручка, — самое важное и дорогое. Вот, вон там твои деньги. Купи себе Vanity Fair и обдрочись.       Рома посмотрел внутрь и действительно увидел возвращённый долг.       — Зачем эти тупые розыгрыши?       После безобидного и вполне рационального вопроса Алекс и вовсе вошёл в анекдотично-взвинченное состояние. Стал медленно нарезать круги, выставлять пальцы и пришёптывать бессмыслицу, как в дешёвых триллерах.       — Не указывай, как мне делать добрые дела. Я тебя, может, рад был видеть. И поблагодарить тебя хотел. Может, только из-за тебя и разговаривать ещё могу. А ты тут пришёл и рассказывать мне начал, какой я мудак конченый. Я, думаешь, не знаю, что у тебя там на уме? Угрожаешь мне. Может, ещё киллерам меня закажешь? Давай. Давай, звони. Убей меня. Давай.       После ещё нескольких риторических вопросов, — что-то про каннибалов с маньяками и секретные лаборатории с масонами — Рома решил задать вполне конкретный вопрос:       — Ты ёбнутый?       — Сам ты ёбнутый.       Фантазия, похоже, исчерпала себя.       — Сидишь на чём-то, да?       Тогда Алекс показал, почти жертвенным жестом, свои руки — выставил их прямо перед лицом, посмотрел исподлобья.       — Видишь следы, Ромочка?       — Нет.       — А, ну да. Не только же туда колют. Сейчас.       Он стал расстёгивать широкий кожаный ремень, хоть руки и плохо его слушались.       — Я не буду на это смотреть, — сказал Рома, прикрыв глаза ладонью. — Отвали от меня.       Столь комичный момент не остался без свидетелей. Послышался звук открывавшейся двери.       — Ребят, а вы чем вообще занимаетесь? — спросил Томас.       — Ничем. Я выйду подышать. Странная у вас тусовка.       Рома вышел из комнаты на ощупь, чтобы уберечь свои глаза от нудистских представлений. Он встал на заднем дворе, прямо около старенького гриля для барбекю и пустого мусорного контейнера.       За чистым крашеным забором виднелись пальмы, а вдалеке — огни города. Рома усиленно пытался раскрутить себя на сожаления о пропущенных вечеринках в модных районах или неувиденных центральных улицах, но по-настоящему сосредоточенно мог думать только об Алексе.       Тот же прекрасно отдавал себе отчёт в неадекватности собственного поведения и потому неумело пытался скрыть тяжёлый характер тонким юмором. Однако Рома хорошо, пусть и не прекрасно, всё замечал: взрыв обиды от каждого брошенного слова, не имевшую выхода ярость, понимание собственной ущербности и детское желание её скрыть.       Рома бы с удовольствием продолжил навешивать на практически чужого человека психологические ярлыки, но вскоре Алекс оказался напротив. Встал и задумчиво, без стеснения, взглянул в глаза.       — У тебя камера с собой? — спросил он.       — Да.       — Подождёшь меня минут десять?       — Зачем?       — Не выёбывайся, Ромочка. Единственные твои фотки, о которых хотя бы пять человек знает, — со мной в главной роли. Жди.       «Козёл», — подумал Рома.       Но, увы, козёл был прав — по крайней мере, пока. Впрочем, его тотальную невоспитанность это не перекрывало. Рома, однако, остался ждать, не желая возвращаться домой и играть в молчанку с вечно разочарованной в нём женой.       Если бы кто-то посмотрел на процесс съёмки достаточно внимательно — заметил бы, что оно было похоже на охоту. Замерший фотограф прицеливал исподтишка ружьё, чтобы выстрелить в обречённую, почти всегда согласную на маленькую смерть жертву.       Дальше — больше. Хищник с оружием и вовсе принимался заставлять бедное животное плясать под свою дудку: повернись влево, подними подбородок, расслабь напряжённые плечи, открой пошире глаза. Возможно, прикосновения во время съёмки считались неэтичными неспроста. Оставь толику свободы, объясни словами, не трогай зверька руками.       Только Алекс вёл себя совсем не как жертва.       — Сделай из меня мертвеца, дорогая, — сказал он Тине, когда вернулся из аптеки.       — А что вы задумали? — без энтузиазма спросила она, медленно размазывая по его лицу серовато-коричневые блестящие тени пушистой кистью.       — Секрет. Лучше запри нас тут, а то Ромочка сбежит.       — Тебе не нужен макияж. Ты и так похож за зомби, — флегматично высказался Рома, но не получил ответа — только усмешку.       Тина не слишком старалась, она спешила. Хотела поскорее избавиться от появившейся работы и отправиться есть клубничное мороженое из тазика. После травы они с Томасом могли уничтожить килограммы сладкого.       — Разве не концептуально? — спросил Алекс.       Концепт оборванца наутро после передоза: серая кожа, мокрые от пота волосы и, разумеется, блёстки.       — Для бюро «Нимфа», разве что.       — Сумничал.       Алекс достал из своей совершенно точно дамской сумочки два шприца, белый кусок ткани и бутылку с антисептиком.       — Ты реально ставиться собрался? — с лёгкой тревогой в голосе спросил Рома.       — Замолчи.       Алекс сел на пол и затянул плечо чем-то похожим на шнурок от обуви, после чего началось нечто мерзкое. Рома даже опустил глаза, чтобы не увидеть, как тот наполнил шприц кровью и выпустил её на стену, размазав. Комнатка превратилась в место преступления.       — Расслабься и сфотографируй, — сказал Алекс, воткнув оба шприца себе в точку между плечом и шеей.       Рома повиновался.       За соседней стеной раздавались диалоги из старых чёрно-белых фильмов, и он сосредотачивался на них, а не на буйстве фантазии, раскрывавшейся перед ним. И несмотря на показное равнодушие и профессиональное спокойствие, внутри у него роились противоречивые чувства: стыд, страх, усталость, щекотливое ощущение вины, невозможность остановиться и притяжение.       Он беспокоился о том, что занимался бесполезной и бесприбыльной халтурой вместо времяпрепровождения с семьёй. И тайно, неощутимо переживал за Алекса — вряд ли антисептик спас бы его от неудачи подхватить что-нибудь.       Снимки получились некрасивыми, но с претензией на «ну, это задумка такая». Возможно, любитель истинной грязи оценил бы их по достоинству, учитывая успех «Реквиема по мечте», вышедшего в следующем году. В целом, фотографии отлично подошли бы для стенгазеты в европейском молодёжном клубе.       — Давай, зови свою подружку. Пусть помоет стену, — сказал Алекс, нагло кинув шприцы на пол. — А ты мне чай сделай с шоколадкой.       — Чего тебе сделать? — посмеялся Рома.       — Когда человек теряет кровь — ему нужно выпить чай с шоколадкой.       Алекс поднялся на ноги. Пошатнулся даже: то ли для пущего эффекта, то ли действительно словил головокружение.       — Поезжай и поешь в ресторане. Ты же у нас успешный музыкант.       — Услышал бы это не от нуля без палочки — может, обиделся бы.       Он вышел из комнаты, а Рома впервые захотел разбить свою камеру: со всей силы бросить её в облитую кровью стену.       Когда он действительно повзрослел, — перевалил лет за тридцать пять — наконец, понял, насколько ярко в двадцать с хвостиком излучал не только саму «нулёвость», но и её осознание.       Алекс не гнушался заострять внимание на своих наблюдениях, не стрелял холостыми.       Следующим вечером Рома сидел с Ником дома и ждал Клэр. Она опаздывала, причём делала это нарочно.       Вновь она заняла роль «старшей сестры», которая принялась воспитывать нерадивого братца. Вместо разговора на равных взялась за дрессировку. И, в качестве наказания за то, что вчерашним вечером Рома умотал к друзьям, она, поехавшая в центр за шмотками, задерживалась уже на два часа.       Ник об этом совершенно не беспокоился и со счастливым выражением на лице ел пиццу перед телевизором. При матери заниматься подобным он не мог — она пичкала его только «здоровым питанием» (жареной капустой, например).       — Пап, зачем нужны жуки?       — Чтобы птицы их ели.       — А зачем нужны птицы?       — Чтобы их ели животные.       Ник остановился, не став продолжать разговор. Видимо, побоялся узнать, что людей тоже кто-то ел.       — А взрослым вообще всё можно?       Вопрос появился, скорее всего, из-за картинки на экране: мужик забивал тётку топором.       — Вот такое — точно нельзя.       Зато можно было многое другое: словесно унижать, стрелять дешёвым эпатажем, распушать хвост и без оснований мнить себя звездой. При всём раздражении от поведения Клэр, думал Рома об Алексе.       Клэр вернулась целая и невредимая, с парой бабушкиных сандалий коричневого цвета. Вскоре они ушли в спальню.       Утром они собирались выехать в Орландо.       — Хочешь, кино включим? — спросила Клэр, когда они легли в постель.       — Не выспимся, — ответил он.       Рома и не выспался.       Около трёх часов ночи он проснулся от странного звука: как если бы кто-то решил порубить дрова или постучать по барабанам. Пришлось встать, надеть одежду, включить ручной фонарик и посветить им в окно.       — Пиздец, — прошептал Рома под нос.       Он показал символический кулак улыбавшемуся Алексу, который кидался камнями прямо в стекло. Тот улыбнулся и позвал его рукой.       Рома вышел из дома практически на цыпочках, чтобы не разбудить и без того беспокойного Ника.       — Спишь? — спросил Алекс.       — Разумеется.       Пьяный Алекс явно ещё не ложился. Он выглядывал кого-то. Одет он был в экстремально короткие шорты, что так и кричали о его сексуальных пристрастиях, и поношенные белые кеды. Рома увидел татуировку на рёбрах, но в темноте не смог разглядеть рисунок.       — Пошли на пляж? — сказал Алекс и сложил руки на груди.       Только тогда Рома заметил, что он был весь мокрый: от головы до ступней.       — Мне вставать через шесть часов.       — Я хочу на пляж.       — Иди. У меня нет настроения тебя фотографировать.       Алекс, конечно, не отстал. Приблизился, уложил холодные руки на шею и прошептал чуть ли не на ухо:       — Пойдём поплаваем, поболтаем.       Рома еле сдержался, чтобы снисходительно не посмеяться. Он поддался на мгновение, дотронулся до его плеча кончиками пальцев и ответил:       — Хоть кто-то ведётся на твои методы соблазнения?       Было бы славно, если бы Клэр не глазела на них из дома. Выглядело всё достаточно двусмысленно.       — Не поверишь, — с прищуром сказал Алекс. — Пошли уже.       Он вцепился в его запястье и потянул за собой.       Они подошли к побережью по чистому, уже остывшему песку, и присели прямо на землю. Около воды было мокро.       — Знаешь, что на чёрном море люди сторожат вещи? Иногда даже зарывают их в песок, чтобы не украли, — сказал Алекс.       — Здесь тоже могут украсть. Но не сейчас.       Алекс завёл руки за спину и опёрся на них. Он посмотрел вперёд и о чём-то важном, наверное, задумался.       Рома силился разглядеть татуировку: квадратное, тёмное, достаточно большое пятно. Может, это был предмет, а может — живое существо.       — Что рассматриваешь? — спросил Алекс.       — Ты вообще ешь?       — Не особо. Я на ваших Milk Duds наел лишних килограммов. А вообще, мне не нравится срать, знаешь. Это какой-то процесс нечеловеческий. Вот, пишут люди, значит, симфонии. Книги печатают, пьесы ставят. А в перерывах приходится выталкивать говно. В целом, природа — это хуйня.       Рома отвернулся, чтобы скрыть выражение своего лица — удивлённое и близкое к взрыву смеха. И переключился на тёмную обстановку: пустую прибрежную территорию; штиль чёрной воды, еле освещённой практически невидимым месяцем.       — Считаешь себя умным? — спросил вдруг Алекс.       — Это философский вопрос.       — Ум — это логическое мышление. Хочешь задачку?       Во-первых, Рома был не согласен с таким суждением. Во-вторых, никаких задачек решать он не хотел — тем более, сидя на прохладном песке и вдыхая свежий, лишённый запаха травы и пива, воздух.       Только Алекс бы всё равно не отстал.       — Сгораю от желания.       — Бухгалтеры умеют считать. Иванов умеет считать. Кем работает Иванов?       — Кем угодно, Саша.       Алекс посмотрел на него с разочарованием во взгляде.       — У тебя же даже базовой логики нет, а ты себя умным считаешь. Очки вон напялил.       — Почти все умеют считать. При чём тут мои очки?       — Во-первых, у них есть калькуляторы. Во-вторых, их не было в условии задачи. Ты в американской школе учился, да? Я слышал, у вас тут с арифметикой проблемы.       Издевался Алекс показательно прямолинейно, но Рома всё равно бесился.       — При чём тут задача и её условия? Это глобальный вопрос.       — Я не уточнял, что он глобальный. Я говорю, что ты не можешь решить простую задачку.       Гротескный спор, приносивший Алексу неимоверное удовольствие, так как он еле сдерживался от хохота, длился ещё минут семь-восемь. Рома прекрасно понимал свою правоту и дожидался только двух вещей: окончания игры в дурака и понижения явно подскочившего давления.       — Прекрати. Не обязательно твой сраный Иванов бухгалтер. И хватит меня трогать, в конце-то концов.       Они уже сдвинулись метров на пять, потому что Алекс постоянно пытался дотронуться до него своими ледяными острыми коленками. Как только Рома отодвигался — тот приближался вновь.       — А что, ты у нас сахарный?       — Не люблю, когда меня касаются.       Любой другой пожал бы плечами, кивнул или для снятия напряжения закинул подобный факт о себе. Алекс же, конечно, впал в бешенство. И, тем не менее, даже это оказалось более умиротворительным, чем спор о придурке Иванове с его профессиями.       — Слушай, ты бы постеснялся. Так, для приличия. Смотришь на всех, как на дерьму. Что, легче стало, когда обидел меня? Я, может, очень нежный. Вот сейчас пойду и утоплюсь. Так ты меня расстроил.       — Алекс, — начал Рома, но слушать его не стали.       Алекс ушёл в воду и буквально за секунду в ней скрылся.       Рома лишь глубоко выдохнул и вытянул ноги, выжидательно посмотрев на воду.       Он прекрасно понимал, что тот банально провоцировал: то ли от безумия, то ли для привлечения внимания, то ли от простой вредности.       Тем не менее, вода лежала гладко. Он не показывался. Вероятно, он там весело потирал песок в невесомости, ещё сильнее морозя задницу.       Время шло. Следующая секунда догоняла прошедшую, и они превращались в опасные минуты.       Волнообразно покой становился зловещим, убийственно тихим и пугающим. Рома, чьё дыхание сбивалось, проклинал всё на свете: поездку, согласие на рандеву, неосторожность. Проверять утопленника на подлинность или плевать на всё и идти домой — вот в чём состоял вопрос.       Рома, матерясь, зашёл в воду, когда прошло уже, по ощущениям, больше двух минут, хоть и слегка её побаивался. Он шёл и думал, что обстановка складывалась крайне неблагоприятная: конфликтовали они при свидетелях, после — посреди ночи остались одни на пляже. Пожизненный срок за утопление «порядочного» резидента вряд ли благотворно повлиял бы на карьеру. Тем более, что на последних снимках, сделанных Ромой, Алекс и вовсе выглядел как жертва издевательств.       — Алекс! — крикнул он, но ответа, конечно, не услышал.       Отчего-то в голову пришла старая детская шутка: «если я умру, мама меня убьёт».       — Алекс, — повторил он, нащупав наконец под водой его руку. Вытащил, поставил на ноги и, не отходя от места, проверил пульс. Он был.       Паника вымещала логическое понимание происходившего: мелководье, вроде как, нормальное здоровье, отсутствие шторма. Никакого самоубийства Алекс, конечно, не планировал — только розыгрыш.       Алекс плюнул в него водой, засмеялся, кашлянул пару раз (для приличия) и хрипло произнёс:       — Спасибо за обнимашки, — сказал он. — Тренируй дыхалку.       Сказал и ушёл вперёд: к домам.       Рома даже не пытался нагнать его и дать в морду. Просто стоял на берегу с открытым ртом и слова не мог выдавить.       В течение следующих дней — во время поездки в Орландо, надсмотра за катавшемся на «змейках» Ником и бытовых разговоров с Клэр — Рома не мог перестать думать об Алексе.       — Что ты такой задумчивый? — спросила Клэр, сидя на лавочке и попивая молочный коктейль из огромного пластикового стакана.       Ник катался на машинках, выделывался перед новыми приятелями.       — Да ничего.       — А куда ты тогда ночью уходил?       — Томас просил беруши.       Она, к счастью, никак не прокомментировала эту дурацкую ложь. Вроде бы и ничего страшного не натворил, — «пощёлкал» старого знакомого, порешал логические задачки и опозорил себя с тем утоплением — но тему развивать он просто не захотел.

На основе записи от 1998 г.

      Рома познакомился с Клэр в первой половине девяностых, в начале января, на просторах недавно отреставрированной, чистенькой Пенн-Стейшн. Уже тогда там ежедневно толпились люди: приезжающие и уезжающие в далёкие края, а также проходящие мимо ребята, желающие зайти в новенькие рестораны внутри здания. Рома зашёл туда ради туалета. Он напился бесплатной газировки в корпусе университета и по дороге домой не выдержал давления законов физиологии. После он подошёл к залу ожидания, возле которого находился сувенирный стенд. Тогда безделушки ещё не выглядели бездушными и дешёвыми независимо от цены.       Рядом стояла Клэр. Рома повернулся к ней, принявшись нетактично пялиться. Просто он удивился тому, насколько сильно она напоминала героиню фильма «Завтрак у Тиффани», которую играла Одри Хепбёрн.       По приезде в Джерси мама всё время смотрела это кино.       Клэр высматривала что-то, слегка согнувшись. Она была одета в светлое текстурное пальто, а её волосы были собраны заколкой. От неё исходило чарующее спокойствие, мягкость и подобие класса. Они превратились в хладнокровие и чванство, но это случилось потом.       — Ждёте поезд? — спросил Рома.       Раньше он не стремился к общению с женщинами. Отношения — если можно было так назвать интрижки с результатом в виде горизонтального положения — он имел лишь с друзьями из старшей школы, которые всё же появились, несмотря на предвзятость от тогдашнего окружения. Геем он себя не считал, называя эти случаи «случаем отчаяния».       — Я уже приехала. Папа обещал встретить, но, вот, задерживается.       — Вы не выглядите так, будто только что с поезда.       — Приму за комплимент.       Она взглянула вопросительно, и Рома понял, что имелось в виду.       — Рома.       — Клэр. У вас красивое имя, как город. Откуда вы?       Они обменялись телефонами и разошлись. Рома почему-то не смог выбросить её из головы после этого слегка неловкого и полного улыбок разговора.       Никаких общих интересов они не имели. Клэр была трудоголиком, нацеленным исключительно на работу человеком. Она училась, практически круглосуточно пропадая в больницах. Естественно, за жизнь она не сделала ни одной фотографии, не написала ни одной картины.       Несмотря на различия, они практически ежедневно висели на телефоне. Рома верил в искренность, влюблённость в себя и чувствовал это: трепет в голосе, желание поделиться важным; тайную, но ощутимую заботу.       Позже он понял, что именно вознесение работы на пьедестал и отняло у неё огромный выбор кавалеров.       — Прости за настойчивость, но, может, запланируем встречу?       — Конечно, Рома. Давай там же увидимся. На вокзале, в смысле. Мне нужно встретить маму.       Родители её состояли в отношениях на расстоянии, и никто не мог назвать внятной причины для сепарации.       — Кто этот симпатичный молодой человек? — сказала её мама, когда сошла с поезда.       После одобрения Клэр стала совсем благосклонной, и начались их настоящие отношения.       Несмотря на последующие разногласия, неверность и пассивные скандалы, они пробыли вместе огромное количество лет. Прогуливаясь по Нью-Йорку, он всегда — независимо от отношения к ней — видел знаковые три места и вспоминал о приятном начальном периоде. Это был парк Клинтон, где они бесцельно гуляли, встречаясь посреди дня в перерывах между делами, и обсуждали новости. Это была маленькая китайская забегаловка в паре станций оттуда, где они ужинали ввиду отсутствия средств на что-то поприличнее. Ещё это был скромный домик, в котором Рома тогда делил квартиру с часто отсутствующим соседом.       Последнее условие (свободная квартира) и позволило одному катастрофическому событию произойти.       — Мне нужно с тобой поговорить.       — Говори, Клэр.       — Нет, нам нужно встретиться. Лучше в парке. Или, может, я подъеду к тебе.       — Ну, приезжай.       Позвонила она в пол-одиннадцатого утра. Необычное время. Разбудила. Пришла.       Тина любила выражение: «это нетелефонный разговор». Роме не нравилась эта формулировка из её уст, потому что действительно «нетелефонным» был только один-единственный разговор с Клэр.       Она зашла тогда в квартиру и тут же обронила сумку на пол, хотя всегда вела себя предельно аккуратно. Подхватила её в спешке и с осторожностью присела на стул, поправив полы длинного платья. В помещении было душно, и она вытерла лоб ладонью.       — Я думаю… Мне кажется, что у нас будет ребёнок.       — И?..       — И всё.       В более взрослом возрасте Рома бы с большим удовольствием взял статус мерзавца и отказался от затеи. Но тогда он принял решение быть благородным и женился. А дети, может, и укрепляли здоровые отношения взрослых людей, но лекарство от скуки превращали в яд, что впоследствии отравлял их самих.

На основе записи от 2001 г.

      Московские психиатры в конце прошлого столетия пили сильнее сантехников и электриков. Бородатый мужик, поглаживающий раскинувшиеся перед ним листочки, выглядел как бездомный, напяливший белый халат. Он разглядывал Алекса как рецидивиста, скрывающегося от милиции, а не обычного подростка с тараканами в голове.       Он наклонялся, почти раскачивался. Алекс чувствовал запах перегара, исходящий от него. Вскоре мужик стал показывать кляксы на листах.       — Что ты видишь на картинке?       — Какую-то хуйню.       — Александр, не трать наше время.       — Бабочка.       — Здесь?       — Коровы дерутся.       — Здесь?       — Париж глазами мертвеца, блядь.       — Я смотрю, ты буйный.       — Чего это я буйный?       — Отвечай на вопросы. Что ты видишь на картинке?       — Грузовики с цветками на капоте.       — Они движутся?       — Ага. Едут на поминки. Гробик на колёсиках.       В прошлый раз доктор и вовсе стал выискивать у юного сумасшедшего психосексуальные расстройства, но закончилось всё так же безуспешно.       — Ты мастурбируешь?       — Да. На вас, в основном.       — Отвечай на вопрос.       — А почему вы мне не верите?!       В общем, с диагностикой было тяжело.       В основном, конечно, сводилось всё к вечному вопросу: «ты сейчас хочешь убить себя?».       В больницу на окраине города — достаточно разворованную, плохо организованную и полную советских врачей, ещё отлично помнящих о радостях карательной психиатрии — он попал из-за попытки самоубийства. Как-то что-то не заладилось: одна мелкая проблема последовала за другой, его накрыло печалью и бессонницей, появилось обречённое ощущение бессмысленности своего нахождения в мире. Так, Алекс без должной рефлексии полоснул руки опасной бритвой, сидя на корточках в ванне. Отъехать в мир иной не удалось — только испортить результаты генеральной уборки, проведённой его мамой.       Она его и спасла — вряд ли от смерти, но от кровопотери точно. Она все выспрашивала потом, обвиняла себя, пыталась найти проблему в бытовых бедах трудного подростка.       — Саша, за что ты так со мной? Разве у нас всё так плохо? Ты же одет и обут. Учишься в нормальной школе. Не голодаешь. Друзья у тебя есть. Даже телевизор есть! Девочка тебя, что ли, бросила?       — Мам, отстань.       — Я от тебя никогда не отстану. Я тебя люблю, у меня больше никого нет. Почему ты никогда обо мне не думаешь? Когда я тебе плохое слово сказала? Вот если бы я не успела? Сглазил, что ли, кто-то наш дом…       Когда мать перестала дежурить у его койки и занялась работой — Алекс полностью осознал, насколько неудачно всё сложилось. Отчего-то покончить с пубертатной жизнью он решил прямо посреди лета. Дождался бы осени — смог бы прогулять школу. Тогда же просто вынудил себя провести июнь в стенах этого паршивого учреждения.       Приходилось подниматься по будильнику, идти в столовую за порцией пережёванного хлеба, смотреть в немытое окошко на распускающиеся одуванчики; слушать одним ухом вертящиеся по кругу современные фильмы, включённые на привинченном к стене маленьком телевизоре; жевать успокоительное, общаться с недоделанным доктором, а по вечерам выслушивать поток сознания от престарелого соседа.       В больницах царили беспорядки, поэтому Алекса поселили с дедом, а не с таким же ребёнком. Дедуля валялся там с юности и обожал заниматься семантическим разбором топонимов вслух.       — Вот ты с Москвы. А я с Тюмени. «Тю» — значит достояние. «Мянь» — значит я. Я достоин. Моё достояние. И тюменцы достойны всего, великого будущего. Блага пойдут туда. Сибирь воспрянет и станет лучшим городом на Земле… Там скоро будут железные птицы летать. Не самолёты, а настоящие птицы…       В итоге, Алекс так и не понял, в каком городе он на самом деле родился. Про каждый он говорил: «я с него».       Подобные заведения могли и вполне здорового человека довести до сумасшествия. Безделье вместе с лекарственной отравой превращали мозги в кашу. Несчастные, которые уже не могли противостоять системе с протекающей крышей, действительно оставались там навсегда. Алекс не считал себя героем «Пролетая над гнездом кукушки» и окончательно жертвовать собственной «кукушкой» не собирался. Он боролся только за себя и своё освобождение — успешное, в общем-то.       Больше попыток он не предпринимал, — по крайней мере, в этой стране — найдя способ терпеть накатывающее временами апатичное состояние: топить в пиве и сне, не высовываться и ни с кем не общаться.