Это я — Ромочка

На основе записи от 2000 г.

      К прохладной, но безветренной весне двухтысячного года у Ромы развилась чудаковатая форма мании преследования. Он всё бродил по квадратным улочкам, сидел в рабочем гнезде (всё том же), перемещался в вагонах метро, так и высматривая на горизонте голову с растрёпанными белыми волосами.       Нет, он не хотел встречаться с ним: включаться в споры, вовлекаться в авантюры, оставаться с ощущением подорванного чувства собственного достоинства. Он хотел, разве что, создать более спокойную, тихую ситуацию: увидеть Алекса в обыкновенной, повседневной обстановке, кивнуть в знак приветствия и разорвать порочный круг ненормальных впечатлений.       Лгал себе? Неизвестно.       В любом случае, такой ситуации не происходило.       Она не случилась даже в момент, когда снимки, сделанные в прошлом августе, нашли место на выставке в одной из узконаправленных, не слишком раскрученных в широких кругах фотогалерей.       Конечно, до личного показа Рома ещё не дослужился. Ему приходилось брести через залы, чтобы в тёмном, так сказать, уголке взглянуть на своё творчество. Рома ходил. Он выкраивал свободную минутку, чтобы взглянуть на подтверждение того, что он чего-то да стоил.       В эти мгновения он, в одиночестве, смотрел на запечатлённую грязную кожу и торчащие из неё шприцы с настоящей кровью. Зеваки, пожалуй, полагали, что они налили туда обычную краску.       Серию он назвал банальнее некуда: «Зависимость». Об этом она и кричала. Так по-старому обыкновенно — выступающими синими венами и провалами под глазами — пыталась привлечь внимание к катастрофической силе разрушения увлечённости опиатами столь многими людьми в эти смутные времена.       В этом популярном названии скрывались разные (может, даже неочевидные) зависимости автора: невозможность убежать от противоречия, где он желал отойти от реальности в выдуманные кем-то миры и, вместе с тем, понимал необходимость оставаться на поверхности для возможности творить; возникшая неспособность отказаться от выпивки; щемящая сердце невозможность выкинуть мысль о встрече с Алексом, её постоянное невыносимое и тревожное ожидание.       «Тя-же-ло», — думал он, находясь возле белой стены галереи утром практически каждого буднего дня.       Тяжёлыми были не только фотографии, но и многое другое, что безмолвно и без предупреждения могло последовать за фактом их наличия здесь. Появилась бы вдруг обязанность «приносить» знающим людям результаты своего творчества для «раскрутки», отняв сладкую привычку сетовать на судьбу и ускользавшую удачу. Возникла бы сомнительная перспектива передачи лавров блондинистому мальчишке (неблагородная мысль, но честная).       — Как думаете, он действительно страдает? — спросил как-то человек в строгом костюме, тоже любящий устраивать себе культурную программу с утра пораньше.       — Кто знает, — по-философски ответил Рома, не став вдаваться в подробности его «страданий»: игры на чужих нервах.

На основе записи от 2000 г.

      — Хочу вернуться домой, — сказал Рома. — Предчувствие, понимаешь?       — Ты уже два месяца то дома, то у нас с Томасом. Тебе нужны связи, понимаешь? — посмеялась Тина.       — Не дразнись. Нет настроения.       — У тебя его, Рома, никогда и не было.       Они вдвоём направлялись в квартиру Джексона (он подписывался только именем), — авангардного фотографа и режиссёра, такого же молодого, но гораздо более известного — который позволил себе снять квартиру для сборищ на тридцать восьмом этаже в глубинах седьмой улицы.       Связи с Джексоном, чьи родители, по слухам, владели огромным количеством недвижимости в стране, вряд ли помогли бы бедняжке-Ромочке попасть в историю. Он еиу казался отчего-то заранее неприятным. Тина же всё болтала о великих отсылках в его творчестве. Снимал он, в основном, перемазанных в краске голых женщин, спекулируя на искусстве возрождения.       — О чём мне с ним говорить? Он одни жопы фотографирует, — снисходительно сказал Рома, когда они перешли дорогу.       — А ты — косточки, — сказала она и обняла его за спину.       Выглядела она же страшно весёлой, жизнерадостной.       Рома перестал ворчать и раздражаться. Он порадовался за неё и погладил по плечу, как слегка наивную младшую сестру.       Первый этаж напоминал фойе отеля или приёмную в офисном здании. О его жилом предназначении говорила лишь дверь, которач вела в прачечную. Консьерж отсутствовал.       Рома смотрел на китайские иероглифы на банках от газировки, которые стояли в вендинговом аппарате, и старался спрятать внешние проявления мандража.       — Если честно, он пообещал мне, что поможет напечатать эссе в Aperture, — сказала Тина, когда они поднимались наверх в лифте.       — Не слишком жирно?       В силу испорченности Рома подумал, что Джексону просто пришлась по вкусу молоденькая девчонка с глазами, полными энтузиазма. В силу двойной испорченности в голове всплыл вопрос о том, почему Тина пришла без Томаса.       — Попытка не пытка.       Квартира Джексона словно сошла со страниц каталога. С порога открывались двери в душу притворяющегося эрудированным человека, якобы знающего больше десятка европейских языков и читающего Толстого без словаря. Полки ломились от книг, журналов и даже, на удивление, сшитых листов, связанных тесьмой.       Под высоким потолком, на небольшом серебристом диване, сидели чересчур нарядные молодые женщины. Они пили шампанское и разговаривали друг с другом. Мужчин практически не было. Странная вечеринка.       Сам Джексон появился чуть позже. Он был невысоким, явно перевозбуждённым, одетым в чистый костюм с заявлением типа «я даже не старался». В целом, он был похож на озлобленного грызуна, ожидающего удобного момента для нападения.       В течение первых минут двадцати все справлялись без его компании: пили и вели пространные беседы.       Речи одной особо экспрессивной женщины всё вертелись вокруг вечной темы: «трава-то раньше была зеленее». В основном, направлялась она на плебейский музыкальный вкус у нынешней молодёжи. Позже она прицельно пристала к Тине.       — Какую музыку вы слушаете? — спрашивала она, поправляя крашенные в под седину волосы. Сама же она вряд ли перевалила за тридцать пять.       — Мне нравится группа Pulp, — смущённо и забавно прямолинейно отвечала Тина, не выпуская фужер из рук.       Рома отошёл от них, от греха подальше, и в углу столкнулся со звездой вечеринки. Джексон широко улыбнулся и оглядел его с ног до головы, после чего подал руку — влажную и словно бугристую — для рукопожатия.       — Мечтал с тобой познакомиться, — сказал он.       — Правда? — улыбнувшись, спросил Рома.       — Конечно. О чём ты? Ты делаешь очень откровенные вещи. Это так ново. Где же твоя модель? Заболел?       — Кто знает.       Джексон отошёл к более интересным собеседникам с более глубокими декольте. Рома же остановился возле полки с выпусками Afterimage и задумался о смысле слова «заболел». Знал ли он Алекса? Имел ли представление о его болезнях? Подразумевал ли под ними нечто серьёзное или имел в виду запои, наркоманские марафоны или модное нынче слово «психоз»?       В конце концов, Рома поймал себя на мысли, что страшно разозлился бы, если бы увидел Алекса в работах Джексона.       Он поднялся на второй этаж, чтобы отыскать Тину. Вскоре он её нашёл. Она выходила из уборной.       — Что ты там делала?       — Тебе подробно описать? — посмеялась она. — Пойдём присядем, я хотела кое-что сказать.       Они прошли в одну из спален. В ней не было ничего интересного: ни эксцентричных канделябров, ни бумажных свёртков, ни конечностей в банках с формалином. Стояла большая кровать, застеленная покрывалом, а около неё — маленькая деревянная тумбочка. Как в новом, ещё не обжитом отеле.       Тина села на кровать и кокетливо прикусила нижнюю губу.       — Вообще-то, он пригласил Алекса, — сказала она. — Я думаю, он придёт.       Рома неожиданно перепугался. Разволновался он даже не от понимания, что тот устроит очередную свистопляску, а от почти осязаемых шумов в собственной груди. Он почувствовал амбивалентный трепет, как перед последним экзаменом, с учётом, что предыдущие были сданы на «отлично».       — Ясно, — с тёплой, обманчивой улыбкой произнёс Рома, присев рядом. — Кстати… — начал он после небольшой паузы, за которой последовала другая. Он кое-что вспомнил и решил, что, вот, настал подходящий момент для уточнения. — Помнишь тот вечер на Брайтоне? Вы тогда выходили с Томасом, и он тебе что-то прошептал. Вы ещё повернулись на сцену. Секрет?       Тина нахмурилась.       В общем-то, Рома и сам думать об этом забыл, даже в тот вечер не обратил особого внимания. Но здесь, в этой комнате, память вернулась.       — А-а-а. Вспомнила. Ну, ты не думай об этом. Ты же знаешь Томаса с его предсказаниями. Он, кстати, до сих пор общается с тем чуваком из Майами. Он с Ямайки, кажется, а сейчас тут недалеко живёт с какой-то девчонкой… — пустилась она в рассказ, но после преувеличенно выжидательного выражения на лице Ромы вернулась к актуальной теме. — Ну, он сказал, что с Алексом что-то нехорошее случится. Не важно. Томас и про себя всяких гадостей наговорил. Это всё не важно. Ты только ему не говори, что я так думаю, — со смешком закончила она.       — А мне он что нагадал?       Тина прыснула и подвинулась ближе к спинке кровати.       — С тобой всё окей, — сказала она. — О, мистер Джексон позаботился о гостях, — добавила она и вытянула из-под подушки ленту презервативов.       — О себе и своих друзьях.       Около одиннадцати вечера Алекс всё-таки пришёл. Появился незнамо откуда, да ещё и с бойфрендом: мужчиной средних лет в эдакой преподавательской жилетке.       Сам Алекс выглядел приличнее обычного: был одет в кожаные брюки и чёрную рубашку с брошкой в виде белого кролика. Рома откровенно на него пялился, не обращая внимания на вдохновлённые оды, которые сидящая рядом седовласая любительница классики пела Баху. Чувствовалось предвкушение чудаковатого праздника: одного из тех, к наличию в календаре которого привели какие-нибудь кровавые события.       Таким был Алекс: не всегда светлым, но определённо отличающимся от рутинных дней.       Только тогда он совсем не напоминал торжество — скорее, банальные, одинокие похороны. Мало разговаривал, медленно пил; пытался прилечь, подобно старику; всё держался возле своего кавалера, который постоянно болтал по телефону.       — Какая встреча, —сказал Джексон, когда спустился со второго этажа. — Отлично выглядишь. Я уж думал, ты и не придёшь, дорогой.       — А я пришёл, — устало протянул Алекс.       Рома чувствовал возрастающее раздражение. Оно увеличивалось с каждым осознанием: того, что Джексон по какой-то причине назвал его «дорогим», и того, что за полчаса своего пребывания на вечеринке Алекс не обратил на Рому никакого внимания.       Позже началась цепочка странных событий. Первое, случившееся примерно через двадцать минут после приветствий между Алексом и Джексоном, Рома позже описал в дневнике, заклеив страницу копировальной бумагой. Почему-то он не хотел, чтобы Клэр случайно прочитала подобное, пусть там и не было ничего чересчур компрометирующего.       Он оказался на втором этаже, возле ванной комнаты.       Снизу доносилась надоедливая Femme Fatale, поставленная на виниловом проигрывателе. Только песня ускользнула от ушей, которые быстро сконцентрировались на разговоре, услышанном из той самой плохо обставленной спальни.       Рома подкрался как вор. Он заглянул одним глазком в щель между стеной и слегка приоткрытой дверью. Алекс и Тина сидели на полу, пили шампанское и до смешного таинственно шептались.       — Да, я встречал Томаса… Хотел поздравить его в октябре, но я не знаю, где он живёт… — говорил Алекс, и становилось ясно, что под «он» имелся в виду не Томас. Наступила тишина, а после послышался вопрос: — Он обо мне говорил? Неблагодарный вообще…       Его голос был лишён привычного озорства или намёка на жеманство. Алекс говорил серьёзно, почти буднично.       — Ничего особенного… — ответила Тина.       Рома почувствовал благодарность за эту маленькую ложь.       Лгала Тина нагло. Дело заключалось в том, что в течение первых двух (или больше) месяцев после поездки в Майами Рома говорил о нём без умолку. Крыл матом, проклинал, ругался, выдвигал предположения о его полной ненормальности. Всё в итоге пришло к тому, что одним пьяным вечером он, разговаривая с Тиной тет-а-тет, чуть ли не умолял её его отыскать. Может, она и позабыла об том нервном разговоре.       — Он тебе нравится, а-а-а? — с улыбкой спросила Тина, на что тут же получила резкий ответ.       — Бог с тобой, дурочка. Полный антисекс.       Рома хмыкнул и поспешил спуститься вниз.       Второе странное событие случилось спустя примерно полчаса. В изящной гостиной, уже полной курящих и смеющихся проходимцев из мира искусства, лежал небольшой и совсем неприметный красный коврик. Он служил простым элементом декора и не нёс никакой функции. Никто даже не обращал на него внимания.       Достаточно внезапно Алекса кто-то толкнул. Рома видел, что произошло это случайно — неосторожное движение нетрезвого человека. Алекс же отреагировал крайне неожиданно: напугался и с дрожью обронил бокал с красным вином. Он разбился на опасные осколки, а вино вылилось не только на белый паркет, но и на этот злосчастный коврик.       Джексон просто взбесился. Вмиг из деликатного хозяина мира он превратился в агрессивное «быдло» из криминального района.       — Что ты творишь? Ты что, действительно наркоман? — кричал Джексон с безумным взглядом. Последний упрёк звучал смешно, учитывая его взъерошенный вид. — Ты представляешь, сколько стоит этот ковёр? Подороже тебя, поверь.       — Джексон, не надо… — тихо и неуверенно сказала какая-то дамочка сзади.       — Кто-то тебя спрашивал? — крикнул он, кинув на неё взгляд.       — Чувак, он красного цвета, — расслабленно сказал Рома.       Джексон посмотрел так, словно Рома предоставил неоспоримое доказательство плоской Земли. Рома взглянул на него, как на щеночка, который пытался сбежать от собственного хвоста.       Это и вправду выглядело уморительно: великий фотограф держался за ковёр, как за золотой слиток.       — А я, ты знаешь, ценю красный цвет. Тебе этого не понять. Может, твоего отсталого ещё и фотографируют за тебя?       Намекал он на то, что Рома не умел самостоятельно проявлять фотографии, но последний пропустил это мимо ушей (да и всё остальное).       — Оставь его в покое. Я заплачу за химчистку.       — Очень на это надеюсь.       Алекс, тем временем, успел скрыться. Это не составило труда — Рома и Джексон смотрели друг на друга как в кадрах из старого кино про ковбоев: глаза в глаза.       — Пойдём освежимся, дорогая, — сказал Джексон своей миролюбивой подружке. После чего вновь обратился к Роме: — И пусть твоя подопечная не треплет мне нервы насчёт своего журнала.       После этой склоки половина компании переместилась в квартиру блондинки в коктейльном платье, с которой разговорилась Тина. Никто не захотел развивать грандиозный скандал. Стало уютнее. Все разболтались о насущном: фильмах, постановках, новых выставках.       Ночью многие разошлись по спальням или вовсе ушли.       Рома лежал на одной кровати с Тиной и никак не мог уснуть от того, что страшно хотел выпить воды — желательно ледяной. Он поднялся, надел штаны, спустился на тускло освещённую кухню. За барной стойкой, сгорбившись, сидел Алекс и игрался с изюмом. Кидал его в бокал с шампанским и наблюдал за эффектом попрыгунчика.       Рядом сидел его исключительно солидный бойфренд и, неожиданно, говорил по телефону. Может, просто хвастался наличием мобильника перед невидимыми людьми?       — Тебе не хватит? — обратился Рома к Алексу.       — Чё? — спросил тот, не поднимая глаз.       — Ты же пьяный.       — И чё?       — Блевать будешь.       — Ковров-то нет.       Рома подошёл к мойке и налил воды из-под крана. Алекс тут же подошёл к нему и положил руку на плечо.       — Проводи меня.       — Куда? — коротко спросил Рома, успевший сделать маленький глоток.       — Туда.       Алекс так и не убирал руку с плеча. Он шёл ужасно неровно, зигзагом. Рома чувствовал, что наткнись он на препятствие — переломается, да ещё и с собой утянет.       Они зашли в крошечную, чуть ли не кукольную комнатку, где помещалась одна небольшая кровать и узкий шкафчик.       — Здесь тесно, — сказал Рома.       — Для сжатого пространства… Больше названий. Камера, чулан, могила. А для просторов что остаётся? — вольно процитировал Алекс, подобно учительнице по литературе.       — Широкий жест, да-да.       — Я в тебе не сомневался, Ромочка, — улыбнулся он. — Полежишь со мной?       Тогда Алекс попытался потянуть его на себя.       Движение напоминало нечто эротическое. Именно так в постельных сценах дамочки заваливали мужчин на себя. Далее обычно следовал поцелуй и смена кадра. Только Рома совсем не горел желанием валяться с ним: пьяной костлявой тушей, от которой пахло речной тиной. Также он не хотел участвовать в сцене ревности, потенциально разыгранной мужичком с телефоном.       — Не думаю, что это нужно, — сказал он, стараясь разорвать тактильный контакт.       Острые ногти цеплялись так же сильно, как шершавые лапы стрекозы захватывали мокрую кожу.       — Просто полежи. А ты что подумал?       — Я люблю спать один, — ляпнул Рома.       Вообще-то, он сказал правду. Обычный факт. Они с Клэр довольно часто спали раздельно, особенно с момента рождения Ника. Сначала она просто боялась придушить младенца ночью, а дальше кровати распределились сами по себе из-за частых ночных тусовок Ромы и прочих банальностей. Да и просто нравилось ощущение простора, понимание всецелого обладания одеялом.       Только Алекс — вусмерть пьяный и, скорее всего, находящийся в каком-то нехорошем ментальном состоянии — разозлился. Эгоцентрично, как и многие другие, принял отказ на свой счёт, поэтому и стал нести дурь, что уже никак не отличала его от грубияна-Джексона.       — С женой не спишь? — начал он, убрал руки и лёг на кровать. — Выблядка же как-то заделал своего.       — Что?       Рома сначала подумал, что услышал неверно.       — Что «что»?       — Ты как назвал моего сына?       — Ой, — засмеялся он. — Я думал, ты не знаешь это слово.       — Кулаками махать — не в моих правилах, но ещё раз такое услышу, и ты превратишься в коврик Джексона.       — Ох! — крикнул Алекс, ненатурально засмеялся и отвернулся.       Рома уже собрался выйти из этой душной комнатки, как Алекс вдруг подскочил на постели и хлопнул по матрасу ладонями. Кнопочка переключилась, и он вновь принялся нападать: бессмысленно, бесполезно и неумело.       — В твоих правилах, зато, ходить и меня выслеживать. Чего ты крутишься вокруг меня? Хочешь побольше бабла срубить? Все вы одинаковые. Вот подам в суд и выпишут тебе restraining order. Подойдёшь на метр ближе — получишь пулю в лоб. И ничего мне не будет!       — Ты и правда неадекватен, Алекс.       Рома вернулся к Тине, подвинулся поближе. Аромат её цветочных духов с ненавязчивым шлейфом запаха жасмина его успокивал.       Он лежал в напряжённой позе, пытаясь отбросить липкое ощущение отвращения, оставшееся не только от этой вечеринки, но и от событий последних пяти минут. Он мысленно отдалял лицо Джексона, брызгающего слюной от коврика за десять тысяч долларов; псевдоинтеллектуальное сборище, видевшее искусство лишь в тех, кто не важно каким способом получил титул художника; и тусклый цвет лица Алекса, который только говорил, но никогда не думал.       Он старался избавиться от чувства вины. Алекс грубо, беспардонно и до смешного вульгарно, всё же, залез под кожу. Увидел ахиллесову пяту: недовольство собой в качестве родителя и недовольство самим фактом этого родительства.       Он почти задремал, переключившись на более светлые мысли, но вскоре почувствовал щекотание. Царапание. Это был Алекс.       — Уходи, — пробормотал Рома.       — Ну, прости, Ромочка.       — Окей, — сонно прошептал он, не желая больше разбираться.       — Рома.       — Что?       — Хочешь меня сфотографировать?       Рома распахнул глаза. Алекс сидел на коленках, потирал ноги кулаками.       — Что ты опять придумал?       — Кое-что.       Конечно, Рома согласился: не только из-за притока сентиментализма, но и из-за вполне расчётливого понимания большой выгоды, которую приносили снимки с Алексом.       Тогда, в тёплой постели со спокойно спящей Тиной, Рома даже осознавал возможные краткосрочные последствия: «вынос мозга», логистические проблемы, очередную склоку. Он предполагал всё, кроме в итоге случившегося конкретно с ним, его головой.       Они вышли из квартиры, просто захлопнув за собой чёрную железную дверь. Алекс вёл себя несколько странно, с ноткой неестественности. Позы, походка, жесты — они смешивались в чудаческую композицию.       Лифты высоток тогда ещё не были скоростными. Некоторые офисные клерки, пожалуй, успевали даже отужинать по дороге на первый этаж. Они с Алексом стояли в одном таком, спускались вниз.       — И как твой бойфренд тебя отпустил? — спросил Рома, сложив руки на груди.       — А я что, его пёсик? — несколько отрешённо спросил Алекс.       — Он тебе реально нравится?       Обычно Рома не лез людям в душу, но Алекс не выглядел закрытым человеком. При случае, наверное, он мог бы выложить всю подноготную.       Ответ на вопрос его действительно интересовал. Шаблонное человеческое любопытство.       Почему-то казалось, что встреча их выглядела так: мужик увидел его на сцене, поздоровался, назвал адрес отеля и время для встречи, после чего взялся за телефонную трубку да ушёл домой.       — А мне ты должен нравиться?       — Да нет, я же антисекс.       — Ох, обиделся?       — Безумно.       Алекс приблизился и очень оценивающе взглянул: сверху вниз. Он дёрнул светлыми, как у мальчишки, бровями и резко отвернулся. Рома улыбнулся.       Когда они вышли на улицу, — узкую и светлую, как днём — подобие флирта подошло к концу. Наступило молчание. Тишина не показалась неловкой только из-за шума автомобилей, голосов сидящих в концептуальных барах подростков, и общего непрерывного гама. Отголоски культуры «клаб кидс» звенели в воздухе, подобно эху. Оставалось только пожелать её проповедникам судьбы, не похожей на участь Майкла Элига.       — Куда ты так спешишь? — спросил Рома, когда нагнал почти бежавшего Алекса.       — Потому что мне надо быстро.       Рома вздохнул. Он подумал, что тот, наверное, собрался засунуть себе в жопу бутылку от шампанского и попросить, мать его, запечатлеть момент.       — Что это за место? — спросил Рома, когда они поднялись на сороковой этаж на всё таком же медленном лифте (но уже в другом, конечно, здании).       — Меньше знаешь — крепче спишь.       Алекс открыл дверь в квартиру — студию с большим фортепиано возле окна и коллекцией японских кухонных ножей на подставке — ключ-картой. Он намочил волосы водой из-под крана и достал бутылку водки из холодильника.       — Вот ты только ноги не делай. Начнём и закончим, — предупредил Алекс, всё ещё находящийся в напряжённом настроении.       Рома молча смотрел. Алекс мог натворить разного: плеваться кровью, выдёргивать волосы из головы, биться головой о стену. Противно — да. Ценно для авангарда — может быть.       Алекс выпил немного водки, после чего достаточно беспорядочно, с беглым взглядом, проговорил:       — Я там припаял две железки. Знаешь, можно порезать арматуру. Знаешь, что это? И… В общем, это. Я буду за них держаться. А ты там щёлкни как-нибудь. Ты пока подумай. Как-то так.       Пока Рома пытался осознать сказанное, — голова плохо воспринимала смысл столь бессвязных слов — Алекс сунул руки в большой контейнер с белой мукой и отряхнул их.       — Ты собрался оттуда свеситься? С головой всё в порядке? Там же больше двести футов.       Алекс подошёл к окну и раскрыл его: кристально чистое, явно вымытое накануне. Оно открылось стеклом внутрь, и в отражении Рома увидел себя: поражённого хронической усталостью. Алекс сел на пустой подоконник, свесил ноги и посмотрел в сторону.       — Двухсот. Послушай умного человека. Я так уже делал. Это приятное ощущение. Когда под тобой ничего нет. Как в самолёте… Ты не волнуйся. Я же спортсмен. Себя удержу. Не думай об этом. Думай о том, что в итоге получится. Ты же гений, Ромочка.       Речь, видимо, должна была выйти вдохновляющей. Только серые, невыразительные интонации делали её похожей на плохо заученный текст.       Рома посмотрел за его спину: на маленькие квадраты окон соседнего здания из красного кирпича. Ещё не рассвело. Фотографии вышли бы блёклые: плохой свет, смазанные линии, нечёткость. Впрочем, везде можно было найти изюминку.       — У меня плёнки на три кадра, — сказал Рома.       — Ничего, — ответил Алекс, когда залез на подоконник со ступнями. — Давай.       — Сорвёшься.       — Нет, ты что.       Рома подозрительно посмотрел на него.       «Приколист, блядь», — подумал он.       Приколист действительно всё сделал: повис на ребристых прутьях, крепко схватившись за них испачканными в кондитерской муке ладошками. Томный свет сумерек словно сам сфокусировался на его волосах, зачёсанных назад; широких напряжённых плечах под тканью матовой чёрной рубашки; и на вмиг ставших яркими, синих глазах, полных понимания неотвратимости чего-то важного.       Несмотря на проклятую «шевелёнку» и едва заметную неясность очертаний, именно глаза стали центром этих несуразно больших плёночных фотографий. В них закрылся необъятный, почти нескрываемый страх, завуалированный показной уверенностью в правильности действий их обладателя. Весь размытый пейзаж — рыжие стены дома, точки машин на серой дороге внизу — потерялся за едва уловимым блеском его влажных глаз.       Алекс слегка приподнялся на руках и прохрипел:       — Принеси ещё муки.       Только потом Рома понял, что просьба прозвучала нелепо. Человек при самой невероятной физической подготовке и фэнтезийных суперсилах не смог бы присыпать руки в такой позе. Увы, Рома никогда не умел думать обо всём сразу: о композиции, о свете, о ракурсе, о смысле адресованных ему слов. Алекс отвлекал его, подобно воришке, который кричал «смотри, птичка!», а после выхватывал бумажник и скрывался за углом.       Когда Рома вернулся — увидел картину, где эта безрассудная сволочь уже висела только на одной руке.       — Щёлкай, Ромочка.       Смешно, но Рома так и сделал. Быстро и бездумно. Он не кинулся вперёд, не закричал, не подумал о том, что ещё секунда, и Алекс бы размазался по крыше проезжавшего внизу автобуса.       С улицы слышались крики. Люди определённо всё видели. Может, они думали, что находящийся внутри квартиры уговаривал бедняжку не кончать с собой. Однако этот самый человек стоял и «щёлкал» исполненные горем глаза.       — Вылезай, — не своим голосом сказал Рома.       — Нет, — прошептал Алекс. — Куда мне теперь вылезать?       Адреналин резко подскочил в крови: до ненормальных, нечеловеческих показателей.       Рома же ничего не умел. Его рептильный мозг не приучили к подобного рода ситуациям.       Рома отбросил дорогой и любимый фотоаппарат. Последующее секундное событие он запомнил плохо: вытянутые руки, резкое движение, боль от сопротивления, вскрик, удар. Алекс стукнулся лбом об угол дивана, из-за чего остался маленький некрасивый шрам.       Только когда тот уже, согнувшись, валялся на полу и шмыгал носом — Рома вспомнил, что в конце Алекс не смотрел в камеру, а пристально глядел на руку, что ещё держалась за прут, и постепенно разжимал пальцы.       Отнять успел лишь половинку указательного.       Рома потерял дар речи: по крайней мере, экспрессивной её части. Герои в кино обычно кричали, ревели, били посуду и принимались устраивать допрос. Рома же просто стоял, забыв даже закрыть окно.       — Ты же мог упасть, — глухо сказал он и наконец прикрыл раму. — А если бы я не смог тебя вытащить?       Он присел на корточки возле дивана.       — Не хочу разговаривать, — еле-еле выдавил Алекс.       Рома повернулся и остановил взгляд на подставке с ножами: серебристыми, острыми. Видел блеск на стали и думал о произошедшем, скомкано и ещё шокировано.       Обычно люди кончали с жизнью тихонько, запираясь в комнатке и даже не оставляя никаких записок. Тут же прямо перед ним развернулась демонстрация: смотри и решай сам — жить мне или не жить. Только даже в искусственной истерике с ненастоящими обмороками и крикливыми угрозами перерезать себе горло не было ничего здорового. Рома начинал — действительно, без кокетства — его побаиваться.       — Ты денег, что ли, кому должен? — нерешительно спросил Рома.       Получил молчаливый отрицательный ответ.       — С семьёй что-то?       То же самое.       — Любовь?       Он снова не попал.       Алекс поднял голову и обнял его за колени. Рома не стал отпираться и напоминать о нелюбви к физическому контакту. Он положил руки на его плечи и провёл вверх по вспотевшей шее, почувствовав жёсткие волосы под пальцами.       — Мне плохо просто, — пробормотал Алекс.       Они сидели в этой странной позе с минуту, а после — он отстранился, улыбнулся и попытался разрядить обстановку.       — Вообще, я бы тебе дал. Ты такой большой.       — Так, всё, — резко ответил Рома. — Пошли отсюда.       — Не хочу, — капризно ответил Алекс.       Рома поднял камеру, спрятал её в чехол и, взяв его за запястье, вывел из квартиры. С горем пополам он довёл этого спотыкающегося на каждой плитке дурака до ближайшего хостела. По дороге он следил, чтобы тот за секунду не поехал крышей и не кинулся под машину.       Девушка за стойкой увидела, пожалуй, странную картину: один мокрый и с разбитым лбом, второй — с устойчивым выражением «пристрелите меня» на лице.       — У вас есть комнаты на первом этаже? — спросил её Рома.       — Есть. Заселение с одиннадцати часов утра.       — Нужно сейчас.       — Вам повезло, эти номера пустые. Но каждый дополнительный час стоит пять долларов.       — Окей.       Стиснув зубы от ненависти к расточительству, Рома отдал ей купюры за два номера по соседству.       Он зашёл в маленькую серую комнатушку вместе с Алексом. Тот сел на кровать и уставился в пол, а Рома отправился, как родитель трудного подростка со страстью к самоповреждению, собирать острые предметы. Он нашёл только одноразовую бритву в узкой душевой. Он положил её в карман и собрался уйти «к себе», чтобы немного поспать и впоследствии не испугать своё семейство видом восставшего из могил.       — Может, всё-таки полежишь со мной? — тихо спросил Алекс.       — Да пошёл ты к чёрту, — ответил Рома и ушёл.       Под лёгким клетчатым пледом его трясло. То ли он умудрился замёрзнуть в конце апреля, то ли просто попал во власть невыносимого, почти тошнотворного озноба.       Каждый раз, когда сон касался его головы — глаза тут же раскрывались как по приказу, и перед ними вставал губительный образ: побелевшие, посыпанные мукой пальцы, которые с дикой силой хватались за, по счастью, умело (и, наверное, незаконно) припаянные куски арматуры. Каждый раз, когда указательный палец одной оставшейся руки отстранялся от рёбер железки, — озноб троекратно усиливался.       В бреду Рома провёл больше часа, после чего уснул и не увидел снов. Только позже они, конечно, были: волнительные, яркие и крайне навязчивые.

На основе записи от 1998 г.

      В шесть лет Рома твёрдо решил быть во всём первым. Он, конечно, тогда ещё не оформлял мысли так категорично, но всем видом начинал показывать, насколько важной считал эту маленькую, но серьёзную цифру: один.       Повзрослев (или даже постарев), он думал об этом периоде с лёгкой иронией, вспоминая, что мама то ли специально, то ли ненароком использовала нейролингвистические фишки.       — Я сегодня в очереди стояла первая, в первый раз за тысячу лет.       — У меня первой в городе появилась эта книжка.       — Я первая научилась говорить. А твоя тётя — чуть ли не в два года.       — Мы тебя всегда первым забираем.       С последним утверждением однажды случилась проблема.       Родители действительно изо дня в день забирали его из детского сада первым. Когда паттерн нарушился — Рома вошёл в истерику.       Стояло лето восьмидесятого, — по-саратовски душное, знойное, с запахом застоявшейся воды с берега реки, доносящего практически до всех районов — когда Зою забрали первой.       Мама Ромы пришла всего через несколько минут. Он же так разозлился, что не только перестал с ней разговаривать, но ещё и на следующий день надел бедной Зое плошку с кашей на голову.       Отец девчонки очень рассердился.       — Маленький засранец, ещё раз тронешь мою дочь — выбью из тебя всю дурь. Будущий уголовник. Нравится девочка — помоги ей лучше, а не голову в каше вымазывай.       — Да не нравится она мне. Она вообще горбатая.       После этих разборок развернулся мини-скандал.       Тем не менее, Рома не перестал отстаивать место под солнцем. В нулевом классе он начал выражать любовь к спорту и всегда прибегать на уроках физкультуры первым. Однажды одноклассник Толик обогнал его. И поплатился прилетевшей в шею табуреткой.       В общем, далее последовали похожие разборки.       Спустя несколько лет Рома оставил идею о физическом превосходстве и перешёл в интеллектуальную борьбу с непредупреждёнными соперниками.       Он обожал гуманитарные предметы, и любовь к ним подпитывалась разговорами дома: обсуждениями исторических событий, новостей и сравнениями одного издания литературы с другим. В языках и истории искусства Рома не знал конкурентов, но математику понимал с трудом. Он мог часами сидеть за уравнениями, чтобы получить заветную пятёрку.       Снова всё испортил проклятый Толик, который — пусть и не мог рассказать наизусть стихотворение — отлично справлялся с контрольными по алгебре. Когда тот получил отличную оценку, а Рома — «хорошо», последний взял и налил ему клей в сменную обувь.       Стоя под лестницей, он тихо хихикал, смотря, как тот надевал новые зимние ботинки с сюрпризом. Никто так и не узнал о виновнике испортившейся обуви. А Рома на следующий день с улыбкой смотрел за понурым Толиком, который определённо получил нагоняй от матери.       Спустя ещё несколько лет — полных борьбы за успеваемость в математике и холодной войны с Толиком, и вовсе не желающим принимать в ней участия — Рома переключился на творчество.       Мама узрела стремление к искусству и отвела Рому в художественную школу, где он начал делать успехи. Нескольких человек из группы, включая его и одного мальчика, даже отправили на городской конкурс.       Этого мальчишку Рома недолюбливал за подхалимство и подозревал в нечестном выполнении заданий. Казалось, что некоторые рисунки делали его родители.       Рома, в итоге, победил.       — Поздравляю, Рома.       — Спасибо. Наверное, учителя просто видят, кто пишет картины сам, а кому… Помогают.       — Я тоже рисую сам!       — Не рисую, а пишу. Меня можешь не обманывать.       — Отстань. Я же поздравил тебя.       — Конечно, меня же есть с чем поздравлять.       — Придурок.       В общем, дружба с ним не сложилась.       С возрастом рвение к порядковому «первый» несколько поутихло: стало просто не перед кем выделываться, особенно в пустой итальянской квартире без сверстников-наблюдателей.       Будучи взрослым, Рома старался скрывать жажду быть лучшим, но из глубины души она никуда не уходила.       Возможно, поэтому он так сильно цеплялся за Алекса, которого любой другой фотограф давно послал бы за такие выходки. Он позволял войти на пьедестал без особых усилий и утереть нос каждому ублюдку, который когда-либо в Роме сомневался.

На основе записи от 2006 г.

      Как и многих других детей, на лето Алекса отправляли в деревенскую ссылку.       Сами каникулы он, конечно, любил. Дом был небольшим, с покатой крышей из черепицы. Две комнаты и кухня были загружены вещами. Алекс навсегда запомнил устрашающего вида железный утюг, чудный самодельный кипятильник, склад колючих шерстяных пледов и висящие над низкими кроватями ковры с замысловатыми узорами.       Деревня была маленькой, почти полузаброшенной. По соседству не жили дети, одни только старики.       Главным персонажем в летних приключениях был дедушка. Он казался нелюдимым, крайне редко говорил о чём-то бытовом. Больше о космосе, науке, тайнах и загадках природы.       Вечерами, после одиноких прогулок Алекса, — он просто сидел у пруда и слушал тишину, разглядывая камни — они садились вдвоём на слегка пыльной летней кухне и разговаривали.       — Так что с луной, дедушка?       — Чего с луной?       — Ты утром говорил, что мы её скоро не увидим.       — А-а-а. Я-то, понятно, совсем скоро не увижу. А я тебе толковал, что она удаляется от Земли. Каждый год по нескольку сантиметров. Вот когда жили люди в Средние века — видели здоровенное такое яйцо в небе. А теперь — маленькая осталась кругляшка. Дальше и совсем в звёздочку превратится.       — А почему так?       — Из-за Земли. Взаимодействие там какое-то. Твоя прабабка, вот, набожная, говорила, что луна — это и есть Бог. Вот смотрит на людей и уходит от них. Мол, грешники одни.       — Что такое «грешники»?       — Да не думай ты об этом.       — Ну, говорили же люди.       — А люди вообще много говорят.       Этот возвышенный диалог оказался последним в их жизни. У Алекса — с «дедой», у дедушки — в принципе.       Впрочем, последний ещё говорил: странно, спутанно, словно и не ожидая ответа.       — Стирать буду. Сейчас… Там загрузить надо. В машину. И машину проверить. Завтра надо было уже.       Алекс пил чай с мёдом, смотрел в окно на высокую, непролазную траву и пропускал шёпот мимо ушей.       — Носки чего стирать. Не буду. Купить надо. Ты завтра в Москву сходишь и принесёшь тогда себе.       Алекс нахмурился. Он хотел посмеяться, мол, как это «в Москву сходишь», если до неё километров сто пятьдесят, не меньше.       Вдруг раздался громкий звук — удар.       — Дедушка, всё хорошо?       Ответа не последовало.       Тогда началась, прямо говоря, полная жесть.       Алекс в непонимании ушёл с летней кухни, поднялся на крыльцо и прошёл в дом. Нашёл дедушку, лежавшего около стиральной машинки. Внутри находилось постельное бельё, а на полу валялись остальные вещи, рядом с бездыханным телом.       Алекс впал в ступор. Тело пробил ужас, на загорелом лбу выступил холодный пот.       — Ты уснул?       Он, в общем-то, прекрасно понимал, что никто не ложился спать в неестественной позе около едва заполненной стиральной машины. Пусто надеялся, разве что.       Ситуация складывалась кошмарная. Алекс не мог ни с кем связаться и из помощи рассчитывал только на соседку, которая ещё утром уехала в находившийся неподалёку посёлок за покупками. Алекс, пересилив себя, проверил отсутствующее дыхание дедушки. Он вернулся на ватных ногах на летнюю кухню, чтобы, практически не моргая, допивать вставающий комом в горле чай и ждать возвращения соседки.       Возможно, всё началось тогда. Возможно, нет.       Уже к девяти годам Алекс начал испытывать яркие приливы энергии, на которой он учился выживать, чувствовать краски жизни, полниться идеями и общаться с людьми. Она быстро заканчивалась, и приходили страшные сны, воспоминания, слёзные мысли о луне и ужас вины от беспомощности.       С каждым годом амплитуда становилась всё больше, приливы интенсивнее, а кошмары красочнее.