4
23 августа 2023 г., 03:00
На основе записи от 2000 г.
Пытливые вопросы от знакомых, приглашения на выставки и возможность всё чаще смотреть на результаты своего творчества в достаточно известных местах не вызывали у Ромы должного удивления исключительно от их плавности, неспешности. Ранние звёзды, особенно чрезвычайно юные актёры, которые по воле случая попадали во взрывной сериал, обычно крайне эмоционально делились фактом «свалившейся на голову» популярности в интервью. Это было понятно, но в жизни Ромы всё происходило очень постепенно. Снимки «полёта» Алекса над Нью-Йорком были выставлены не сразу: спустя три-четыре месяца. Чуть позже, по иронии для Тины, они ненадолго обосновались в галерее Aperture. Обычный зритель, как правило, проходил мимо, больше интересуясь именитыми фотографами, в чьём портфолио находились более известные и менее тоскливые лица. В узких, вовлечённых кругах, всё же, шептались. Некоторые, особо придирчивые, считали, что юный Ромочка баловался компьютерной графикой. В те годы данное словосочетание казалось волшебным — магической пилюлей от бесталанности и нежелания думать. Другие, лишённые интереса к прогрессу, просто предполагали, что он увлекался веществами. — Скинешься с балкона ради фотки, чувак? — Без проблем, братишка. В первый раз, что ли? Наверное, именно такие разговоры между ним и Алексом они и представляли. Сам Рома старался заниматься рутинными делами и воплощать в жизнь собственные, увы, никому не нужные идеи. В ответ на прямые вопросы — что задавались в моменты, когда он лично присутствовал на выставках — посылал интересующихся к Алексу, о местонахождении которого и сам не знал. Отдельные, уже знакомые персонажи вовсе не отличались тактом. Так называемый телефонный розыгрыш случился во вполне спокойный момент. Тёплый сумеречный вечер, задний двор с идеальным газоном, сигарета в руке и маленький мобильный телефон в кармане. Рома просто отдыхал. Четверг выдался обыкновенным: завтрак на огромной тарелке, поезд, одна из последних (наконец-то) смен в фотоателье, скучный ужин и большая чашка холодного чая на десерт. Раздался писклявый рингтон, обозначающий звонок с незнакомого номера. — Алло? — Доброй ночи, Римская империя, — сказали на той стороне и хрипло рассмеялись. Звонил Джексон — жестоко пьяный, с заплетающимя языком и явным вызовом в голосе. — Кто это? — Старина Джексон. Помнишь меня? — Ага. Рома состроил гримасу «ну и придурок» и кинул взгляд на соседний дом, в котором тотчас погас свет. Может, Джексон решил припомнить об оплате за химчистку злополучного коврика, о которой Рома давно забыл. — Ну, мне-то ты можешь рассказать. — О чём ты, Джексон? Рома так и не понял, что в этих трёх словах заставило его взбеситься. Он тут же стал кричать, задавать абсолютно неадекватные вопросы. — Во-первых, о том, почему ты решил украсть мою идею. Во-вторых, почему наши почётные кураторы стали выставлять детские коллажи и выдавать их за твой ебанутый «риск-арт»? Ты это сам придумал? — Джексон, ты пьян. Рома встречал таких грубиянов лишь в деревнях под Саратовом, куда его периодически заносило в детстве. Только в Нью-Йорке, среди образованных и воспитанных людей, подобные экземпляры ещё не попадались. Да и нёс Джексон, откровенно говоря, полный бред. Во-первых, имел он в виду идею, где две девицы в перьях просто стояли на балконе с понурым видом. Серия вышла за несколько недель до снимков с Алексом. Во-вторых, о «риск-арте», прости господи, он, скорее всего, вычитал в какой-то глупой газете, не имеющей к Роме никакого отношения. — Да, я пьян. Время сейчас такое. Но, знаешь, что я тебе скажу… — начал Джексон, а дальше послышался звук затяжки. — Ты вот пользуешься своим влюблённым в тебя русским мальчиком. Он ради тебя, наверное, и харакири себе сделает на камеру. Но ты помни, что отдача тоже может быть большая. Поаккуратнее надо быть. Рома разозлился. Он искренне не хотел подобных разговоров. Алекс со своими семью пятницами на неделе мог чувствовать что угодно, но Рома совершенно не желал подозрений в гомосексуальности. Толерантностью в обществе тогда ещё и близко не пахло. И если он намеревался чего-то добиться — стоило вести себя осторожно. — Джексон, тебе нужна моя помощь? — с лёгкой издёвкой в голосе спросил Рома. — Помоги себе, — ответил тот, сбросив звонок. Рома посмотрел на землю: по ней, не задумываясь о людских проблемах, ползали муравьи. Он не понимал, чего Джексон пытался добиться: ответной обиды, успешного упрёка в обмане честного клуба любителей фотоискусства; простого напоминания о себе и предупреждения в стиле «я за тобой наблюдаю»; обвинения в отсутствующей сексуальной связи. Неизвестно. Дома Клэр отдала ему конверт. — Тебе пришло письмо утром, — сказала она и молча ушла наверх. Рома сел за кухонный стол и постучал по конверту пальцами. Письма с предложениями приходили и раньше: поработать с фотомоделями («щёлкнуть» их в океане с выдрессированными рыбками), снять эротическое пятичасовое кино и даже поработать фотографом для магазинов дешёвой одежды. Он никогда не отвечал на это, мысленно аргументируя отказы тем, что не хотел, мол, портить «репертуар» всяким шлаком. В каждом действии, направленном на творчество, сквозило одно большое и вечное противоречие. Он понимал, что любимые урбанистические пейзажи с постылой «грязной правдой» давно остались в девяностых и никому более нужны не были. Он знал, что не смог бы работать ни с каким другим человеком, кроме Алекса. Вполне осознанно, при этом, он избегал неслучайного контакта с ним — от страха, от неуверенности, от спектра чувств: то родительских, то вражеских, то почти жертвенных. Он распечатал письмо и нехотя пробежался по нему глазами. Аспирант незнамо какого университета приглашал его провести несколько лекций. Рома смял бумагу и выбросил. Так и представлял себя в таком качестве. Стоял бы перед молодёжью со всего мира и рассказывал, как достопочтенная модель, упившись в говно, назвала его сына выблядком, а потом пошла сбрасываться с окна, заодно попросив запечатлеть момент. Бред.На основе записи от 2001 г.
«Ура двадцать первому веку», — недовольно думал Рома, когда брёл по Нижнему Манхэттену ясным сентябрьским утром две тысячи первого. Люди в костюмах бодро шли навстречу, разговаривая по вставленным в одно ухо гарнитурам. Казалось, что они общались сами с собой. Некоторые, особо мнительные, придерживали висок и клонились вбок. Он шёл на встречу с Тиной, с которой они наконец договорились позавтракать. Они не виделись больше месяца: она отдавала силы учёбе, а он — относительно новой работе куратором в одной галерее, которую коллеги почему-то прозвали «родным музеем». Он прослыл молчаливым работником, компенсирующем замкнутость отсутствием ошибок и умением извлекать выгоду из новоиспечённых (и не только) художников. Проходя сквозь толпы, Рома не подозревал о том, насколько страшным был этот день. Если бы по мистическому случаю Рома бы вдруг перенёсся в будущее и почему-то решился глянуть поздний эпизод ненавистного «Секса в большом городе», крайне удивился бы изменившейся заставке, лишённой башен-близнецов. Естественно, в этой условной ситуации он и предположить не смог бы, что в этот разрушительный день собственной персоной окажется на месте событий в качестве безмолвного наблюдателя. Рома переступил ливневый лоток, сосредоточенно глядя под ноги, чтобы не споткнуться о прилетевшую откуда-то смятую банку пива. Когда он поднял глаза — увидел курящего Алекса, который стоял возле входа в социальную столовую. Сначала он даже испугался, что тот решил там перекусить, но быстро увидел бейдж волонтёра под воротником зеленоватой куртки. Видимо, Алекс подался в благотворительность и теперь по утрам наливал бездомным сырный суп и прочие радости жизни. Выглядел он не очень, как и всегда. Красивым он, конечно, был, но каким-то нескладным, небрежным; нечёсаным, что ли. — Доброе утро, — поздоровался Рома, подойдя практически вплотную. — Мама! — крикнул Алекс в ответ, зажмурился и кинул в него зажжённую сигарету. — Спасибо, — сквозь зубы сказал Рома, отряхнув серую футболку. Он порадовался, что оделся попроще. Если бы этот придурок прожёг ему белую рубашку — Рома задушил бы его прямо при свидетелях. — Ой, Ромочка! — расплылся в улыбке Алекс. — Так это ты. — Я. — Не хотел, извини. Тут просто мужик один ненормальный. Ходил и ножом на меня замахивался. Вот я перед ним, короче, разыгрывал ёбнутого, чтобы он отстал. Всегда работает, кстати, — сказал он и достал новую сигарету. — Будешь? — Нет, — сказал Рома. — Подстригся? — Потолстел? Продолжим утверждать очевидное? Рома сжал челюсти. Комплимент по типу «тебе идёт» решил отложить. — А чего в помощники заделался? — спросил он. — Ищу себя. — И как поиски? Рома сам себе напоминал приставучего родственника на семейном сборище, который доставал вопросами замкнутого подростка в чёрном, любившего рок. — Я накапливаю впечатления. Вот потом на старости лет как ебану автобиографию — «Таймс» захлебнётся от эпитетов. Ох, Ромочка! Как я устал. Хочу вот прямо в этот люк упасть и уснуть. Там, наверное, тепло. С четырёх утра тут тусуюсь. И куда мне пойти сейчас? — Некуда, что ли? — Наоборот. Слишком большой выбор. Рома сделал усилие, чтобы не закатить глаза. — Ладно, рад был встретиться, — сказал Рома и пожал ему руку. Тот, по обыкновению, словно по врождённой привычке, царапнул его за запястье. Рома уже собрался пойти дальше, как вдруг повернулся и спросил: — У тебя нет телефона? Алекс отрицательно покачал головой. — И куда ты такой красивый пошёл? — сказал он. — Что? — нерешительно спросил Рома, подумав, что вляпался в жвачку. — Ты, как бы так сказать, нарушаешь течение событий. — Не понял. — Тебе нужно меня щёлкнуть. — Хочешь под машину кинуться? — пошутил Рома, но в ответ получил не смешок, а угрюмое выражение лица. — Нет. Сделай мне фотку туриста. Я же тут на вечной экскурсии. — Окей, — ответил Рома посмеявшись. Когда он доставал камеру, — уже, увы, обычную плёночную — то не думал ни о чём судьбоносном. Они, в общем-то, просто шутили, негласно об этом договорившись. Они стояли и пытались остановить цепочку щемящих душу событий, отдать право на никому не известный «риск-арт» старине Джексону. Рома достал камеру и поднял над собой, подобно настоящему туристу. В центральных районах собирались толпы путешественников и вот так друг друга фотографировали: бесцельно, но, пожалуй, с любовью. Получали снимки для семейного архива, что позже подписывали как-то так: «Джесси, пять лет, год съёмки, Нью-Йорк». — Смотри, самолёт, — произнёс Алекс, показав пальцем вправо. Поодаль находился ВТЦ. — Как-то он низко летит. Двое мужчин неподалёку встали и обернулись. Они, казалось, не были знакомы друг с другом, но вдруг заговорили: примерно о том же, о самолёте. Тревоги в их голосе, как и в голосах многих других, что заметили странность, не слышалось. Никто не понимал, свидетелями чего они становились. Некоторые и вовсе проходили мимо, садились в машины и уезжали. — Бывает, — неуверенно сказал Алекс. — Давай ещё раз. Мне не нравится моя чёлка. От «смотри, самолёт» до катастрофы прошло непостижимо мало времени. Нереально. Спонтанно. Поспешно. Рома сделал вторую фотографию, от которой уже сквозило жутью. Безусловно, многие в этот момент снимали происходящее на камеру: кто на фото, кто на видео. Наверное, никто более не сделал столь противоречивый снимок: пацан, улыбающийся во все тридцать на фоне захваченного самолёта, таранящего башню ВТЦ. «Жутко громко и запредельно близко». Жутко: весёлая улыбка вечно живого мертвеца, притворяющегося туристом, что не видел происходящий позади кошмар. Громко: крики и вздохи, что издавали ошеломлённые, сбившиеся в маленькие толпы, люди. Запредельно: до предела раскрытые рты и глаза прохожих, которые пытались вспомнить, не было ли на верхних этажах Северной башни их родных. Близко: нет, башни стояли достаточно далеко, километрах в четырёх-пяти, но чёрный дым, казалось, окутывал весь город, безжалостно его пожирая. Алекс повернулся и охнул. — Твою мать, — тихо и нервно сказал он. — Валить надо. — Куда? — отстранённо, как заворожённый, спросил Рома. — Подальше отсюда. Это теракт. — Да нет. Это просто… Просто с самолётом проблемы. Они же сейчас исправят всё. — Выключай детсадовца. Здесь небезопасно. Пошли, — подозрительно хладнокровно сказал Алекс и крепко, почти сердито, взял его за руку. — Да о чём ты? Он почувствовал себя ребёнком, который впервые в жизни столкнулся со смертью — сплошное непонимание и моральное затмение. — Адрес свой скажи, идиот. Рома пробормотал ответ. Он ничего не слышал, не смотрел вперёд — всё оборачивался назад, пытаясь узреть ход событий. Он видел только дым: тёмно-серый, сплошной. Спустя непродолжительное время они сели в такси. Водитель оказался болтливым: он высказывал свои точки зрения, говоря о несчастных случаях, заговорах и даже коллективных галлюцинациях. В конце концов, Рома уже не понимал, кто из них сошёл с ума — таксист или он сам. Алекс достал телефон и стал что-то набирать. Вроде как, он писал текстовое сообщение, громко клацая грузными кнопками. — Ты же сказал, что у тебя нет телефона, — тихо заметил Рома. — Это не мой. Затем он спрятал его и достал таблетки. Они лежали не в блистере, а в обычном полиэтиленовом пакетике. — У вас вода есть? — спросил он таксиста, и тот протянул открытую бутылку. Алекс принял четыре таблетки и отдал пакетик Роме. — Что это? — спросил он. — Пей одну. На тебе лица нет. — Что это? Я не хочу. — Пей, придурок. Рома пропустил оскорбление мимо ушей. Он выпил таблетку, отчего его вскоре вырубило, словно от общей анестезии. Он видел хмурые лица в прорези закрывающихся глаз, вспоминал об увиденных клубах дыма вдалеке и слышал предположение о теракте по радио. Обычная дорожка с музыкой и болтовнёй диджеев прервалась на экстренные новости. Вскоре наступило полное забытье: глубокий сон. Пока в стране разворачивался тотальный информационный и логистический хаос, — отменялись рейсы, переносились эпизоды развлекательных передач и росли слухи о других терактах — Рома и Алекс благополучно пропускали новости. Последний, конечно, отлично определил продуктивную стратегию поведения в неподвластной ситуации: закидываться снотворным и просыпать гущу событий. Они лежали на разобранном диване, как бродяги: в одежде, без одеял. Рома видел прекрасные, яркие сны. В них он сидел в позе лотоса на инопланетном лугу, где большая (гигантская даже) овечка то и дело приносила ему плетёные корзинки со своими детёнышами, а он увлечённо их наглаживал. Он проснулся от лёгкого толчка в плечо. Он с трудом открыл глаза и столкнулся с умиротворённым лицом спящего Алекса. Рома развернулся и увидел Клэр, сидящую на краю. Он постарался приподняться, но не смог. Он чувствовал тошноту и животную жажду, головную боль. — Ты в норме? — недоверчиво спросила Клэр. — Где Ник? — У папы, — ответила она. Вопросов по поводу Алекса пока не задавала. Конечно, она видела фотографии и, пожалуй, узнала его. — Рома? — Что? Голова гудела и слегка кружилась. Рома не мог вспомнить, принимал ли он когда-либо такие препараты. От травы голова наутро лишь немного побаливала, как от похмелья, но уж точно не ощущалась оторванной от тела. — Ты знаешь, что случилось? — Да. Я видел самолёт. — Обе башни обвалились. Говорят, что там была подложена взрывчатка. Сара умерла. Больше она ничего не сказала. — Твою мать, — прошептал Рома и провёл пальцами по глазам. Сара была дальней родственницей Клэр, но они относительно близко общались. Недавно ей стукнуло тридцать два. Она работала на достаточно высокой должности в одной из компаний, чей офис располагался на крайних этажах ВТЦ. Клэр выглядела расстроенной, но в истерику не впадала. Рома вообще крайне редко видел грани её эмоций. Возможно, она их просто не имела. — Что вы приняли? — Да ничего. — Рома. — Я не знаю. Мы сели в такси, и я съел одну таблетку. Может, снотворное. Клэр поджала губы и взяла Алекса за запястье. Она смотрела на серые настенные часы и нажимала на его кожу. — У него пульс меньше пятидесяти, — слегка обеспокоенно сказала она. — Сколько он съел этих таблеток? — Штук пять, наверное. Она резко подскочила, но тут же взяла себя в руки. — Ладно, нам трупы не нужны, — сказала она и ушла наверх. Рома вновь прикрыл глаза и откинул голову на подлокотник. Вскоре Клэр вернулась. Она попыталась разбудить Алекса — словами, осторожными толчками в плечо. Тот проснулся и начал медленно, практически нараспев материться. Рома вновь уснул, даже не заметив, как. Он периодически просыпался от шизофренических снов из-за доносящихся матерных слов и звуков рвоты, которые сопровождал негромкий голос Клэр. — Ты будешь ужинать? — спросила она, подойдя спустя десять минут. Давно стемнело. Телевизор и радио были выключены. Рома лежал под томным светом маленьких лампочек и медленно моргал. — Потом, — сказал он. — Где Алекс? — Спит наверху. — А что ты с ним сделала? — Желудок промыла. — А это обязательно? Рома отчего-то хотел смеяться от своих вопросов. — Чтобы поиздеваться, — нейтрально сказала Клэр, но подобное заявление из её уст уже звучало, как нахождение на пределе. — Я пойду спать. Надеюсь, ты больше не будешь приводить чужих людей в дом. — А как же культура гостей, дорогая? Клэр не ответила — просто ушла. Так они и жили — привычно, обычно, по-соседски или, скорее, по-родственному. К двенадцати ночи Рома окончательно пришёл в себя. Он поднялся и, проигнорировав пляшущие перед глазами мушки, пошёл варить кофе. Клэр порекомендовала не перебивать медикаментозную сонливость кофеином, но он не послушался. Он выпил залпом эспрессо и решил подняться наверх. Он не знал, чего конкретно хотел — обсуждения произошедшего, трагического молчания или просто любой компании, чей эмоциональный диапазон был больше, чем у овоща. — Спишь? — шикнул он, просунув голову в проём комнаты, где находился Алекс. — Заходи. Алекс присел и включил ночник, стоящий около неширокой кровати. Раньше здесь спал Ник, но после ремонта в детской он перекочевал в неё. В холодном свете лампы Алекс выглядел измотанным, но не чересчур. В голову пришла мысль, что могло быть и хуже. — И чего это мы решили навестить больного? — со слегка усталой, но всё такой же озорной улыбкой, спросил Алекс. — Ты же просил меня с тобой полежать, — попытался пошутить Рома. — Так это когда было? Алекс, всё-таки, немного подвинулся. Старое постельное бельё было смешным, откровенно детским, мальчишеским: цветные машинки в серых квадратиках. Ник действительно обожал всё, связанное с автомобилями. Рома лёг и сложил руки на груди, как на психоаналитическом сеансе. — Замучили тебя? — спросил он. — Ага. Я уже лет пять не блевал. — Не звезди. Алекс громко засмеялся, но тут же прикрыл лицо ладонью. — Не звиз… Не звезж… Господи, это что, саратовский язык? — У тебя моё досье под подушкой? — Под чулочком. — Это правильно, от морозов себя надо беречь. Они замолчали. Шутки шутками, но напряжение никуда не девалось — от глобальной трагедии; от неловкости, вызванной предыдущей мрачной фотосессией и от самого факта ночного визита. Рома понимал, зачем пришёл. Он не был дураком. Он также понимал, что не мог позволить себе распуститься (тем более, с женой за стенкой), но он хотел хотя бы суррогата романтики. Алекс негромко смеялся, в конце добавляя тихое «о-о-ох». — Чего ты? — спросил Рома. — Смех продлевает жизнь. — Вряд ли сегодня это кому-то помогло. — Если бы я на весь пиздец реагировал «как надо» — уже слюни в психушке пускал бы. Или о справедливости поговорим? Может, ещё и о религии? Увольте. Ты знаешь, сколько я смертей видел? — Ты за этим сам бежишь, — тихо произнёс Рома, уже приготовившись к экспрессивному удару в глаз. Его, на удивление, не последовало. — За чем? За терактами в девяностых? За откинувшимся дедом? За тем, как чувак говорит «ща, пацаны, покурю» и идёт с крыши прыгает? — Хватит. Он прикрыл глаза и стал постепенно возвращаться к событиям прошедшего дня, вспоминать старые, уже забытые происшествия. Он не заметил даже, как принялся озвучивать всё вслух. — Когда мы сюда приехали — жили в Джерси. Мама меня отвозила в Сити, погулять. У неё машины никогда не было. Мы ездили на сабвее. Это так забавно, знаешь. Мне сейчас кажется, что она как будто показывала мне места своей молодости, хотя, конечно, тут не родилась. Водила и говорила, как этот… гид. Помню, что около ВТЦ всегда было много людей и жарко. Но это же такой символ города. Один из. — Ясно. У меня мама дома осталась. Пишет, наверное. Ну да, пишет. Я не читаю. Может, померла уже. Надо думать, что нет. Разговор напоминал пьяные откровения, высказывающиеся за столом на старой кухне в четыре утра; или на грязном балконе перед лицом рассвета. В общем-то, бензодиазепины — тоже неплохой допинг, а старая кровать — тоже символическое место. Дальше, после предположений о нынешней жизни (или нежизни) матери, Алекс сухо поделился ситуацией, когда она нашла его в ванной с неумело изрезанными венами. Рома повернулся и посмотрел в его глаза. Они ничего не выражали. — А зачем ты это? — бестолково спросил он. — Не знаю, — посмеялся Алекс. Снова наступила тишина. После паузы он переключился на режим клоуна, стал рассказывать про веселье, царящее в постсоветских психиатрических больницах: — И я, в общем, две недели не мылся, пока они на меня не пожаловались. Потом был второй коварный план. Я пошёл среди ночи в душевую, намылся там ледяной водой, заболел, и меня отправили в этот… бля, как его? Карантин. Вообще супер. Лежишь себе и никаких ёбаных соседей. Но сотрудники там, конечно, пиздец. Их бы в «Чёрный дельфин» надсмотрщиками, а не с тонкими личностями, бля, работать. — Не кричи так. — В общем, пацаны не плачут. Они молча посмотрели друг на друга: глаза в глаза, очень просто, без осуждения или вызова, без пикового накала или злости. — А что делают? — прошептал Рома. — Бухают. — И что бухают? — Знаешь, что такое «Шартрёз»? Рома знал. Он как-то даже пробовал этот ядовито-зелёного цвета французский ликёр, который пах как бабушкина настойка. Он не впечатлился. На юге, где жила мама Клэр, молодёжь просто тащилась от него. Даже легенды ходили, что подсевшие на него пьяницы со временем приобретали суперсилы: от простецкого бессмертия до вампиризма. — Знаю, — сказал он и слегка откашлялся. Алекс придвинулся чуть ближе, хотя расстояние между их лицами и так было крохотным: дюйма в два. Он немного склонил голову. Рома увидел длинные ресницы и маленькую, едва заметную родинку на правой щеке. — Вот у тебя глаза, как он, — сказал Алекс. — Ты всегда клеишь в неподходящий момент. — Справедливо. Прошептав это, Алекс придвинулся у нему вплотную. Рома почувствовал жар, исходивший от его оголённого плеча. Наверное, у него поднялась температура. Майка — футболка с оторванными рукавами, как у «рок-звёзд» — смялась и задралась. Рома погладил его по подбородку. Он вспомнил, что несколько лет назад там был синяк, от которого уже, конечно, ничего не осталось. Столько, наверное, успело произойти в его жизни. Рома не имел о ней никакого понятия. Практически ничему не приходился свидетелем. Просто очень много думал. Как только начинал забывать о своей «главной модели» — она появлялась. Возможно, Алекс подстраивал некоторые встречи. Но как? И зачем? Воздух в комнате практически зазвенел, когда Алекс приблизился до конца. Рома ничего не делал: ни отстранялся, ни подавался вперёд, ни предостерегал словесно. Отчасти это забавляло — скромно наблюдать. — Ты заигрываешься, — прошептал Рома в его губы. Он опустил голову, выставил руку и осторожно провёл большим пальцем по его тёплой нижней губе. Когда Алекс раскрыл рот, чтобы прикусить его, подобно маленькому игривому тигрёнку — убрал руку. — Мудак, — сказал Алекс. — Спокойной ночи. — Смеёшься? — Поздно уже, — сказал Рома и вышел из комнаты. В коридоре он столкнулся с Клэр, вышедшей из спальни. Она выглядела заспанной и недовольной. Только тогда он вспомнил о тонкости стен в доме. — Почему ты смеялся? — спросила она. — А что? — Что вы там делали? — спросила она. — Просто говорили. Она кивнула. Рома не мог прочесть её мыслей. Он не мог даже предположить, о чём она думала. Поговаривали, что гейши, которые годами работали с одними и теми же гостями, могли по маленькому взгляду и вздоху определить их желание. Подобное, казалось, даже показывали в каком-то кино: он — поднимает взгляд, она — протягивает зажигалку, он — благодарно кивает. Они с Клэр не смогли бы так даже спустя столетия совместной жизни. — Мне нужно поспать. Иди вниз. Она внимательно пронаблюдала за происходящим в коридоре, прежде чем закрыть дверь. Рома уже было хотел поднять руки вверх в знак безоружности, но, конечно, не стал. Он просто спустился вниз. «Влюблённый в тебя русский мальчик». Рома много думал об этих словах — то с иронией, то с радостью, то с опасением. Он опасался не только вопросов от общества, но и потери Клэр. Он, конечно, дорожил ребёнком и устроенным относительно спокойным бытом, но основной причиной для хватки за юбку были деньги. Пока мама Ромы металась от мытья голов в парикмахерских до уборки чужих домов, родители Клэр делали настоящие деньги, не гнушаясь помогать дочери. Пока Рома бесконечно искал себя, Клэр делала настоящие деньги, работая врачом. Несмотря на мерзость больших тарелок с огромными порциями жирной еды, он к ним привык. Он привык, что они так просто появлялись на столе. Ещё Рома опасался одной маленькой аксиомы: сохранить секрет мог только единственно знающий о нём человек. Посвяти в тайну второго — больше это не тайна. С этими мыслями он уснул. Проснулся он очень рано. Он поднялся наверх и на слегка смятых простынях увидел маленькое серебряное колечко. Оно, вероятно, соскочило с пальца Алекса. На обратной стороне было что-то нацарапано, но без очков (и с ними, в общем-то, тоже) Рома не смог ничего разглядеть. Ощущалось оно тёплым, словно только что слетело с его тонкого пальца. Рома покрутил его в руке и положил в свой бумажник, рядом с фотографией мамы. Настроение было паршивым. Новостные сводки говорили только об одном: случившейся вчера трагедии. Рома не хотел выходить из дома — смотреть на необычно хмурые лица, ненароком подслушивать разговоры о произошедшем, видеть заплаканные глаза. Оборачиваться в любом месте и понимать, что верхушек башен-близнецов больше не было. Хотелось, по примеру Алекса, съесть таблеток и уснуть сладким сном. Рецепта у Ромы не было и оставалось только жить дальше, терпеть и, наверное, ждать какого-то чуда.На основе записи от 2000 г.
— Ты совсем спать перестал. Я всё вижу. — Такое бывает, Клэр. — Это не норма. Обратись к психиатру. — Я не больной. Подобные диалоги у них стали случаться всё чаще и чаще. Бессонница началась практически сразу после фотосессии в квартире с коллекцией японских ножей. Рома испробовал все советы (от Клэр и прочих): проветривать помещение, устраивать ночные прогулки по окрестностям, пить травяные чаи, считать овец. Однако, как только он засыпал, тут же вскакивал, но не от кошмара, а от болезненного, натянутого внутреннего ощущения. Оно напоминало больной голод, нытьё под рёбрами, «послевкусие» от тупого удара в желудок. В течение дня приходили кошмарные образы: отрывающийся от арматуры указательный палец, потухание блеска в глазах, колышущий взлохмаченные волосы ветер, ощущение напряжённых лопаток под пальцами. В итоге, Клэр уговорила сходящего с ума мужа обратиться к специалисту. Сессии психологической помощи Рома представлял достаточно старомодно. Когда он шёл в центр ментального здоровья, находящийся недалеко от дома, — небольшой кабинет на последнем этаже обычного светлого здания — думал, что всё превратилось бы в многочисленные встречи, где человек с бородой и пенсне на лице творил бы таинственные трюки, чуть ли не фокусы. Он бы вгонял пациента в транс и гипноз, расспрашивал об отношениях с матерью и вскрывал сложенные на дне сознания травмы от болезненного переезда и количества отчимов. Только вышло всё менее вычурно. — Здравствуйте. — Добрый день, мистер Липкинд! Присаживайтесь. Взрослая женщина без намёка на очки оказалась дружелюбной. Поначалу она говорила о погоде, задавала вполне приятельские вопросы и, вроде как, не собиралась подозревать его в сексуальном желании к собственному отцу. — Так почему вы решили со мной встретиться? — Я не могу спать. — Когда это началось? — Не знаю. Кое-что произошло. — Что произошло? Скажите кратко. Забавно, но говорить кратко действительно получалось легче, чем в красках описывать собственное эмоциональное состояние. Рома, спустя несколько попыток, сумел сообщить о случившемся. Женщина поджала губы и кивнула. В её глазах читалась жалость или, может, сочувствие. Впрочем, за годы практики она, пожалуй, слышала истории и пострашнее. — Какое конкретное воспоминание возникает чаще всего? — Что вы имеете в виду? — Вы говорите, что иногда невольно представляете произошедшее. Какой именно момент вызывает у вас больше тревоги? — Не знаю. Их же много. Это кажется очень долгим. — Я понимаю, но я уверена, что есть особенный момент. Рома долго противился данной теории, но, в итоге, он осознал, что психолог была права. Это напрягало. Она видела мозги насквозь, не прибегая ни к рентгенам, ни к компьютерным томографиям, ни к анализам крови. В случае бесполезности объективных способов диагностики врачи были вынуждены становиться чуть ли не провидцами. Он вспомнил это самое, главное: его потухшие вмиг глаза. Рома читал о том, что маньяки обожали смотреть в глаза жертвам, когда убивали их. Мол, взгляд как-то невероятно менялся. Складывалось впечатление, что именно это и случилось тогда с Алексом. Только Рома не был маньяком и извращённого удовольствия не получил. — Так что со мной, доктор? — Вообще, в таких случаях мы продлеваем терапию, но у вас всё как по учебнику. Если вас долго мучат эти воспоминания и, если они резкие и, как вы говорите, неожиданные, то я могу практически со стопроцентной вероятностью утверждать, что у вас посттравматическое стрессовое расстройство. — Я слышал, это не лечится. — Это плохо лечится, если травмирующее событие повторялось или длилось долго. У вас был один короткий эпизод. Несмотря на отсутствие игл и огромных таблеток, Рома прошёл через «небольшое упражнение», как через древнюю, изощрённую пытку. В конце он почувствовал себя выжатым как лимон. Сорок минут длились самую настоящую вечность. Врач просила работать глазами: вертеть ими туда-сюда с открытыми и закрытыми веками, непрерывно держа в голове самый яркий эпизод того весеннего дня. Представлял он, конечно, тоже глаза — глаза Алекса. В середине Рома захотел сбежать. Он попросился выйти отдышаться, но ему запретили. Когда он наконец вышел из здания — опёрся о стену и, выдохнув, ещё долго смотрел вниз. После похода к терапевту Рома был поражён. Всё действительно прекратилось — крайне скоро, практически мгновенно. Он даже кратко рассказал о случившемся Томасу и в шутку спросил, не пользовалась ли доктор магическими силами. Томас лишь посмеялся и пожал плечами. После — во времена остальных столкновений с Алексом, заканчивающихся не менее поразительно — Рома больше не испытывал таких навязчивых кошмаров. Он явно развил иммунитет.На основе записи от 2006 г.
После неудачного самоубийства, которое сам Алекс воспринял, скорее, как мрачный и глупый перформанс, он подался в творчество. Он сочинял стихи, переходящие в поэмы; писал картины и пел песни; разрабатывал планы по спасению мира от общего социального угнетения. Основная проблема его бурной креативной деятельности заключалось в том, что проделывал он это только в своей голове. Внешне же он просто сутками валялся на кровати в квартире с коллекцией японских ножей. Алекс вошёл в крайнее состояние, когда уже просто не мог встать. Поход в туалет у него занимал, в общей сложности, около часа. Он поднимался «по частям»: одна нога, минута отдыха, вторая нога, две минуты отдыха, два локтя, пять минут отдыха, принятие сидячего положения, пять минут отдыха. За два месяца он ни разу не вышел из дома. — Алекс, ты же знаешь, что я тебя люблю? — Ага. — Мне, понимаешь, тяжело смотреть на то, как ты всё время лежишь и ничего не делаешь. — М-м-м. — Я, в общем, как бы это сказать, не хочу ни на что намекать, но раньше ты работал и было легче. А квартира стоит достаточно дорого, понимаешь? — Ну. — Было бы славно, если бы ты что-то с этим сделал. — Ну да. Фрэнк (также известный как «кавалер с мобильником») «полёт» не засвидетельствовал, да и в целом не выказал желания разбираться в тараканах Алекса. Поначалу он пытался быть понимающим: приносил еду в постель и кормил с ложки. Дальше — он стал намекать, что психические заболевания не должны были превращаться в паразитизм. В конце концов, не выдержав столь осмысленных и глубоких ответов на деликатные уговоры поднять жопу с кровати (или хотя бы поменять на ней бельё), Фрэнк разозлился. — Алекс. — М? — Нам нужно расстаться. — Не хочу. — Мать твою! Я почти уверен, что ты просто притворяешься. Прекрати мычать и иди на работу. У тебя куча связей и возможностей, но ты просто лежишь, как балласт. У нас даже секса нет. Что это за отношения? — Купи резиновую куклу. — Для чего ты издеваешься? — Иди нахуй. — Чего? — Иди нахуй, глухой мудак. Алекс ушёл. В самом деле, без особых сожалений. Последние недели он жил у него с явственным предвкушением подобного разговора. Он вернулся на Брайтон-Бич, где столкнулся с нотациями от Вадима о правильной жизни, вреде тунеядства и побегов с родной работы. Однако позже он, после того как взглянул грустными глазами на своего названного сына, — осунувшегося, скелетообразного и крайне удручённого жизнью на злом Манхэттене — вернул Алекса обратно в ресторан. Сильнее всех возвращению этого блудного сына порадовался завсегдатай, который так обожал слушать «женщину» в его исполнении. Алекс любил этот кабак. Это было единственное местечко в большой Америке, где он чувствовал свою причастность. Он любил. на самом-то деле, эти дешёвые песни. Слышал светлую грусть в «Карусели», не приосанивался и не считал шансон недостойным своего великого таланта. Он даже слышал сентиментальную мечтательность в «женщине». Он вообще был романтиком: одним из тех, что любили ставить подаренные букеты из ромашек на кухонный стол (никто, правда, их не дарил), купаться вдвоём в море под дождём и писать возлюбленным стихи. И он грустил, когда его бросали. Только насчёт Фрэнка он отчего-то грустил не слишком остро. Отчего-то он очень быстро о нём забыл, а распевая популярные среди публики унылые песни, думал о ком-то другом. Правда всё никак не мог понять, о ком. В итоге, конечно, понял, и ощутил лёгкое отвращение. Рома не вписывался в его типаж. Он был слишком молодым и обременённым обязательствами. К тому же, кон казался неким ментальным мутантом: смесью чванства и ведомости, максимализма, желания поставить всех на место без ясной выгоды. Алекс как-то слышал, что существовали люди, которые и впрямь каждому встречному, который шёл медленнее нужного или чавкал громче допустимого, мысленно желали смерти. Он мог бы поклясться, что Рома делал так же. Озлобленный мышонок, который пытался прикрыть собственные комплексы стильными очками и показным нежеланием отвечать оскорблением на оскорбление. Тем не менее, Алекс страшно хотел его увидеть. Он глупо улыбался, вспоминая их несерьёзные стычки. — Какие люди. Где твоя подружка, Томас? — Занята. Ты как? — Ага. Слушай, а где работает ваш двухметровый дружок? — Без понятия. — Да, ну. Хватит врать. Я не буду поджигать его офис. — Алекс, я, правда, не в курсе. Он вообще скоро переходит в какую-то галерею. Заканчивает карьеру мальчика с фотками на документы. Точно только его жена знает. Но я могу дать тебе их домашний номер. — А-а-а, не. Не надо. — Боишься звонить? Знаешь, есть такая фобия. — Ой, завали. Разговор с Томасом тоже произошёл по воле случая, за несколько месяцев до их с Ромой встречи в сентябре две тысячи первого. Они пересеклись в китайском квартале, где Алекс — уже заметно приободрившийся — собирался купить с рук гитару (увы, не нашёл подходящую). Из-за угла вылетел Томас с обклеенной наклейками мини-печью под рукой. Алекс слинял, так и не решившись взять номер. Не знал, почему. Видимо, хотел продолжать доверять судьбе и поддаваться романтическому настрою. Если действительно судьба — точно будет ещё один раз.
