Мой сорванный голос.

Конечно, я согласилась. Как могло быть иначе? Ведь я подросток и любила алкоголь. Но пила его, а особенно качественный, очень давно. Мысли о том, что Настя является неким «червем», — отпали. Она была той девушкой, которой не хватало общения, и она искала его во всех встречных. Ведь знакомые — уже проверенные временем, и их реакции тебе известны. Да и одноклассники были в своих кружках. — Тебе сестра просто так дала коньяк? — я усмехнулась этой гипотезе, сверяясь с ответами. Как так быстро она решила? Спит с физичкой, которая поставляет ответы? А вообще сначала я была сторонником всякой проституции или хотя бы массажа с «окончанием», а потом поняла: а как будет держаться институт семьи? — Конечно, не просто так. Я его забрала, — она понизила голос до шёпота, слышимого только нами, и продолжила: — Может, скоро заметят и отберут, да и вообще хочется выпить. — Подожди, — я усмехнулась, подбирая в голове слова. — Ты приглашаешь меня выпить коньяк. Кто ещё будет? — Я сократила расстояние между нами, на что та смутилась, но не увеличила его. — Никто. Его не так много, чтобы распивать толпой. — То есть ты приглашаешь меня пить, по факту не зная меня? — Тебя зовут Василиса? — Ну да. — Ну так знаю же. Соглашаешься или нет? Конечно, я согласилась. Отсидев все уроки, блеснув на физике, забыв третий закон Ньютона, мы отправились из школы — только в компании самой Насти. Именно в этот момент в мою голову пробрались червяки сомнения, что меня разыгрывают. Но Настя так убедительно играла наивность, детскость и неподдельный интерес к моей персоне во время разговора о приюте. Мы шли сначала по длинной дороге от школы, потом свернули в арку. «Арка» — слишком громкое название, ведь там собирались алкаши. Многочисленные бутылки и шприцы свидетельствовали о том. — Насть?.. — я остановила её, беря за руку, пока та шла, не обращая особого внимания на меня. — Чего, Василис? — она развернулась, всё ещё в своих мыслях, и поинтересовалась больше из соображений совести, чем интереса. — Так, стопэ, — я посильнее сжала её плечо, насильно разворачивая к себе. — Что с тобой? — Со мной ничего. Просто боюсь, что родители придут раньше меня и спалят, — говорила сбивчиво и быстро, озираясь по сторонам. Я усмехнулась, но продолжила шагать. То, что с ней было явно не то, — понятно. Но это было «в пределах нормы», и подвоха от неё я не ожидала. Её подвох максимум образовывался самими внутренними демонами. Спустя полчаса, когда я стояла возле дома за три дома до её и ждала Настю с бутылкой, я смотрела на небо. «Как вы там, мам?.. Мне очень жаль за то, что ты там. Что я могла поделать? А ты, пап?.. Я совершенно не знаю, где ты, но ты ведь мой отец, а значит, должен быть наверху. Я не злюсь на тебя. Прости за все обидные слова, я сожалею. Если бы я только знала... Если бы я знала, что вы погибнете ночью, то какие были бы мои последние слова?..» К сожалению, понимаю, что во всяком случае похожие на эти. Настя вернулась спустя несколько минут и радостная шагала с рюкзаком назад. — Коньяк там? — Ну конечно там. Что ещё я могу тащить — кота в мешке? — она всполошилась, но держала себя в руках. — И далеко мы идём? — Я слышала про «заброшку». Там Лена бухала прошлым летом, вроде нормальное место. И вправду, спустя несколько минут ходьбы по пустырю, мы вышли к дороге, и, перейдя её, по двум улицам добрались до заброшки. Настя объяснила, что трёхэтажка принадлежала одному чуваку, которого посадили за махинации, и сейчас здание пустует. Лишь случайные путники забредали сюда по своим нуждам: скрыться от мира, потрахаться, уколоться или — как мы с Настей — выпить. — Давно знаешь это место? — сделав глоток коньяка и запивая водой, спросила я. Я пила палёный коньяк, а этот — чистый, неразбавленный — попадал в меня спокойно. Как нож по маслу. — Лена рассказывала, а потом сестра показывала — без своего ведома. Дай мне, — девушка сделала маленький глоток, поперхнулась и вручила бутылку в мои руки. — Пей поменьше, или давай лучше разбавим? — смотреть на её мучения не было сил.— Насть, ты норм? Ты вообще пила? — я отобрала у неё бутылку, когда она, сделав один глоток «в сухую», поперхнулась. — Да, конечно я норм, отдай! — она разозлилась на меня, выхватывая бутылку, которую я уже крепко сжимала. Бутылка осталась в моих руках, а девушка обессиленно выдохнула, глядя вдаль. Я не понимала её настроя, её действий или конечного итога. Для чего ей надо напиваться? Конечно, бывает просто детское желание: «так делают взрослые, это плохо, но так круто среди сверстников». Но Настя уже прошла этот рубеж — и её настигали свои мысли. Мы сидели и молчали полчаса. От половины бутылки осталось несколько глотков. Девушка с понурым видом смотрела в одну точку, и те три сообщения, пришедшие на телефон, её не беспокоили. — Расскажешь? — тихо спросила я у неё. — С Кириллом поссорились, достал уже, — сухо ответила Настя. — А почему меня потащила пить, а не кого другого? — Вообще я предлагала... — она повернулась ко мне, пытаясь сфокусировать взгляд. — Но там отказались: «рабочий день недели», «давай в выходные», а ты согласилась. — И всё-таки почему меня, а не одна? — Я на алкоголичку, что ли, похожа? Я смотрела на неё, и спустя несколько минут она фыркнула и продолжила: — Как с Кириллом начали встречаться, так от друзей можно сказать отказались. Постоянно в компании друг с другом. — М-м-м, сколько вы вместе? — Полгода почти. Я тебе рассказала о себе, давай и ты, — она улыбнулась, подсаживаясь ближе ко мне. Я обошлась сухими фактами. Настю это устроило, ведь девушка была в своих мыслях, и дорогу до её дома нас сопровождал звон её телефона. «Любимый» — увидела я на дисплее, когда она сбрасывала очередной звонок. А часто ли мы людей зовём любимыми? И люди ли являются любимыми? Если ты врёшь своему любимому, то получается, и тебе врут о том, что ты любима. Круговорот лжи в природе, начиная со школы. Всю дорогу я сверялась с часами и жевала штук шесть мятных жвачек. Да, такой свежести позавидовала бы Наталья Васильевна. Кстати, о ней. Заходя за калитку, увидела её автомобиль — и меня перекосило. Нет, серьёзно, она вообще работает? Пытаясь придать уверенную походку, не перекошенные глаза и ровный голос, я шла к двери. Алкоголь притупил боль от её шнура, и я вполне нормально себя чувствовала. Правда, всё-таки перепила, но ясность ума присутствовала, и тот горький вкус коньяка перестал чувствоваться. Хотя, если честно, после мятных жвачек я мало что чувствую. А что мне сейчас ожидать за этой дверью? Целый день пыталась не думать о ней, и это хорошо получалось — вещи накручивать и переживать не в моей среде. Я плыву по течению, подстраиваясь под камни и берег. Выдыхаю — и сразу вспоминаю о комке жвачки во рту. Быстро достаю его и пихаю обратно в пачку из-под жвачки. Лежали себе эти подушечки, пока я не напилась. Часто ли вас используют, чтобы обмануть людей? «Да я не пила, во нюхай!» А ведь жвачки и являются тем листом, что прикрывает гоано в лесу. Говно-то прикрыли, его не заметно, но вонища остаётся. Сердце замедляет биение, а я не понимаю, почему так волнуюсь. Но в душе радуюсь, что это чувство возникло только сейчас и не испортило тяготящими нотками весь день. А что меня ждёт дома? А что там Наталья Васильевна? Сколько она меня ещё протерпит? За сколько продаст мою печень? Открываю эту дверь, делаю шаг за порог и бесшумно закрываю. Всё тихо и спокойно. Светло и красиво. Всё как и было, и я осторожно снимаю с себя обувь. Сейчас я пройду к себе в комнату и закроюсь от этого дня. Этот день пройдёт — по закрытию двери. И эта жизнь пройдёт к остановке сердца. А если сегодня моё сердце остановится, и все те планы, строимые на завтрашний день, так и останутся висячими? Если я не проснусь, что со мной будет? Ведь я уже ничего не могу решить, и всё останется на руки женщины. Похоронит или отдаст бабке с дедом. «Ты уже умеешь хоронить — и её в гроб заколачивай». Конечно, бесспорно, люди ищут место, чтобы жить. Чувствовать себя дома, чувствовать себя комфортно. Но ведь где им умирать? Много ли людей думают об этом? И что с ними будет после смерти? Кто придёт на похороны и скажет ли пару ласковых слов, отворачиваясь: «Жалко девчонку, жалко»? Будут ли после продольной полосы горевать? А сожалеть? Я сожалею о смерти родителей. Я много чего сделала плохого — начиная с плохих слов, заканчивая убеганием из дома. Бабка с дедом не любили меня при жизни, но полюбят ли после смерти? Я не побеспокою Наталью Васильевну, укрывшись одеялом от всего человеческого. Побуду с собой. Наедине. Делаю шаг, затем ещё шаг, и вот сейчас я должна увидеть кухню и гостиную. Шанс, что она в одной из этих комнат, — примерно 33 процента. Это без учёта моей комнаты и комнаты Стаса. А если учесть и те комнаты, то процент снижается до 20. Всё-таки дом слишком большой, а я очень удачливая. Ведь следующий шаг открывает мне гостиную, на диване которой сидит Наталья Васильевна. Сидит в тёмно-синем брючном костюме и нахмуренно смотрит на бумаги. Я отсюда вижу, как меняется её лицо — от обычного к изучающему бумаги. Она только свои каракули рассматривает и не работает? Я опять встала, как вкопанная, понимая нутром, что в комнату к себе я спокойно не поднимусь. Стою и осознаю, хотя она ещё не перевела на меня взгляд, не поднялась с дивана и не прошла ко мне. — Где ты была? — Наталья Васильевна спокойным голосом задала вопрос слишком буднично, только с тем моментом, что в её голосе содержались нотки всей дозволенности и нажима. Она отложила документы на журнальный стеклянный столик и встала, отряхивая свой чистый костюм. А вот вкус у неё отличный. Красивый костюм. Правда, мне не нравятся широкие брюки, висящие как балахон, но на ней это выглядит женственно и красиво. — В школе, — с хрипотой в голосе ответила я, возвращая взгляд от её костюма к лицу. — А если честно, — сказала она это слишком спокойно. Спокойно и устало. Словно она даёт шанс на правду, зная о моей лжи. Но мы-то не пальцем деланные. — Честно. Да, я вру. Мне правду, что ли, сказать? Жить я ещё хочу. Врать учиться надо продолжать. Жизнь-то длинная. Я надеюсь.. Её лицо от усталого вдруг стало слишком изучающим меня и напряжённым. А меня, видимо, раскумарило от тепла дома ещё больше. Плюсом ко всему был мой пустой желудок. Женщина быстро подлетела ко мне, став обнюхивать. — Ты чё, пила? — меня почему-то рассмешила эта ситуация, а женщина перестала вселять страх. Ты простой человек. Простой человек и я. В тебе плоть и кровь — точно так же, как и во мне. — Какао, — ответила я, не сдержав смешок. А после ответа с непостижимой силой прекратила смех. Мою радость не разделяла женщина — она меня взглядом разделяла. Голову от туловища, пальцы от руки, нос от головы. Смех быстро прекратился, но страх так и не появился. — Я тебе вчера сказала приходить вовремя, а сегодня ты пришла пьяная, — в её глазах забились от гнева чертики возле котла, но она была до этих чертиков так красива. Какая же она красивая, когда злая. Её годы идут ей. Кстати, сколько там ей лет?.. Забыла. — Ну вовремя же, — смех опять прорвался наружу. А следом к моей руке присобачилась её рука, сжимающая локоть с такой силой, что я вскрикнула, ощутив это. — Где ты шлялась? — она потащила меня на кухню. Да-да-да, именно потащила. Ведь я плелась за ней. Нет, мы не простые люди, всё-таки. Дойдя до стола с неминуемой силой, которую она приложила к моему локтю, отбросила его в сторону стола. И по этим действиям я поняла, что она хочет, чтоб я села. Я выполнила её просьбу, спокойно сев, только перед этим со скрежетом отодвинув стул от стола. Сижу и смотрю на неё с улыбкой. А ведь завтра мне может быть стыдно за свои мысли сейчас. Но она ведь красивая. Пусть завтра я стану трезвая, но она останется такой же красивой. А она стоит, скрестив руки на груди, и смотрит мне в лицо. Потом на тело, скрытое столом, и вновь на лицо. — Где ты шлялась? — В школе. — Во сколько у тебя уроки закончились? — В три десять, — наступила пауза. — Я была возле школы в три часа, и вот какая незадача: видимо, у нас время по-разному идёт, ведь тебя не было в школе, — когда она это говорила, то ходила взад-вперёд, набираясь злостью. Я это видела — и смех мой прошёл. Она набирается силой и агрессией, а отдушиной ведь буду я, которая с улыбчивой миной не понимает всей сути происходящего. Договорив это, она оказалась рядом со мной и ткнула в грудь пальцем. Она ткнула, но для меня это было ударом, ведь я вместе со стулом упала назад от её силы. Больно не было. В первые секунды, глядя на потолок, я не понимала, что произошло. — Ахринеть... — прохрипела я, поняв, что произошло. А вот уже её красивое лицо восходит надо мной. Злое, но, сука, красивое. И почему с ней рядом так много «но»? — Закрой пасть, — сказала она это с желчью. А мне стало обидно именно за слово «пасть». Мне не обидно, что я валяюсь на полу из-за неё. Или что вчера валялась на этом же полу. Но обидно из-за этого слова. В голове крутились шестерёнки, которые пытались понять, почему так произошло и почему именно за это слово зацепилось моё нутро. Тем временем её лица я больше не видела, ведь смотрела в потолок. Она отошла от моего тела, но следом быстро вернулась, поднимая моё тело, которое болит. Болит. Болит не оболочка, а нутро. Когда я приняла вертикальное положение, за моей спиной стояла женщина, что поднимала меня, и та же самая, что в последующем толкнула вперёд. Ахнув от неожиданности, я быстро развернулась в её сторону, ожидая следующего нападка. Но его не произошло. — Села быстро! — она рявкнула. И я была готова выполнить её приказ, но застопорилась, не понимая, куда сесть. На пол или на стул? Но ведь она меня оттолкнула от стула. А зачем тогда мне садиться на пол? Мои внутренние терзания её порядком надоели, и, схватив меня за шиворот куртки, которую я так и не сняла, толкнула и с силой заставила сесть на стул. — Снимай, — она не отпустила хватку от ветровки, а в показательной манере дёрнула её вверх. Я стянула с себя ветровку, которую она взяла. Отошла на шаг и развернулась — и ударила этой ветровкой меня. Айкнув, ведь замок попал мне по щеке, я отвернулась и закрыла руками голову. Женщина вышла из кухни, следом вернулась и стала рыться в холодильнике. Я убрала руки от головы, ведь атаки больше не было. Хотелось жутко спать. Ведь алкоголь действовал на меня как снотворное. Я хочу спать. А она?.. — Ешь, — на стол прилетела тарелка с картофельным пюре и мясом. Именно прилетела, и некоторая еда оказалась на столе. Следом прилетела вилка, которую я поймала, пока та не упала на пол. Прилетела вилка в мою грудь, так что словить её не составило труда. — Я не хоч... — было начала говорить я, но женщина резко развернулась в мою сторону. А я проглотила язык, засовывая подальше последнюю букву. В прошлый раз это закончилось едой на моей голове, которую отмыла только утром. Больше такого опыта не хочу. Пюре оказалось в моём рту под её непрекращающийся взгляд. Холодное, сука. Ненавижу холодную еду. Но подогреть её просить я не стала. Она же явно не подогреет. Сижу и ем, смотря на неё, пока она смотрит на меня. Вот тут мне некомфортно, когда она так пристально смотрит на меня, вспоминая Настю, чья реакция на близость меня забавляла. Я быстро доела, толком не ощутив вкус блюда. Мой организм был рад еде, поступающей сейчас, ведь смерть от голода откладывается. Отложив тарелку с вилкой в сторону, сложила руки на столе. Ну, что дальше? — Делай уроки. А то у меня складывается впечатление, что с твоим расписанием из гуляний и выпивания алкоголя ты не находишь время для предметов. Поняв, что она говорит и её позицию, я стала искать портфель, который остался в прихожей. Женщина поняла по моим глазам, что мне нужно, и учтиво принесла портфель, который с порога полетел в меня. Благо в нём не было особо учебников, да и тетрадок, и он был почти пуст, так что прилетело не сильно — больно не было. Достала ручку, тетрадь и учебник. Единственный учебник в портфеле — по алгебре, а тетрадь — по физике. Открываю рандомную страницу и периодически кошусь в её сторону. Она что, будет стоять и ждать, пока я домашку сделаю? Ей настолько нечего делать? Переписываю задание, потом следующее, термин, ещё сводку и ещё задание. И алгебра далеко не мой конёк. Ладно, я дружу с цифрами, но не с буквами же рядом с цифрами. Опять посмотрела на неё. А ведь между тем прошло полчаса. Она стоит наподобие зверя, ожидая, пока я умру, чтоб полакомиться моей тушкой? — Всё решила? — холодно произнесла женщина и пошла в мою сторону. — Да, — уверенно сказала я, переворачивая страницу назад: там хоть с урока есть решение некоторых задач. Наталья Васильевна подошла, посмотрела страницу, цокнула и решила перевернуть дальше. А я не была рада её намерению. Слишком поздно поняла, что сама вызвала интерес и настороженность своим поведением, но делать было уже нечего. Она взяла мою руку, которой я зажимала тетрадь, и просто выбросила её в сторону, как ненужную вещь. Перевернула страницу и стала долго её изучать. Я сидела и смотрела на неё снизу вверх. Слышу её тяжёлое дыхание, чувствую парфюм и вижу, как вздымается её грудь от дыхания. Рядом с ней — непостижимая для человека аура, а сама она похожа на божество. Божество. Изгнанник из рая, становящийся чёртиком. Но ведь божество. Она перевела взгляд в учебник и, сопоставив факты моего копирования, быстро взяла тетрадь и ударила по моей голове. — Я тебе сказала уроки делать, а не переписывать страницу! Ты вообще что творишь?! — раз десять она меня ударила. Впрочем, больно не было, но я тем не менее прикрывалась руками от её нападков. Удары прекратились, и она отошла от стола, кинув в меня разорванную тетрадь. — Чтоб когда я вернулась, у тебя пол-учебника алгебры было решено, — она выжидающе смотрела на меня. — Поняла? Её крик меня испугал, и я подлетела на месте. Чокнутая. Вопроса же не задавала — что орать-то? Я кивнула и стала ожидать, пока та выйдет из кухни. Выдохнув, когда она покинула меня, я для правдоподобности стала рыться опять в портфеле в поисках новой тетради. От той мало что нормального осталось — этой я и подтираться бы не стала. — С места не двигайся. Услышав, как женщина закрыла дверь, а следом — как она уехала на машине, я, встав со стула, побежала в туалет. Всё-таки коньяк требовал выход — он его получил, и жить сразу стало легче. Хотелось переодеться, ведь я заметила остатки картофельного пюре у себя на блузке. Но она ведь сказала мне сидеть на месте. Чуть походив, выпив воды и вымыв за собой тарелку, поприседав, я снова села на место. Голова расположилась на столе. По времени она, видимо, поехала за Стасом. Какая заботливая: и его заберёт, и меня хотела. Интересно, сколько времени она меня прождала?.. В этих мыслях я заснула. Проснулась от того, что дверь открылась. Быстро оторвав голову от стола, стала моргать. Перед глазами — пелена. Я вырубилась почти на два часа. Её не было два часа?.. Стас шёл и что-то оживлённо рассказывал. И как он так хорошо относится к этой стерве? Он прошёл мимо кухни и меня не заметил. А вот женщина остановилась и взглянула в мою сторону. Я сразу открыла тетрадь и вспомнила, что она мне велела. Блять. Чистая тетрадь только. Всё тело ныло от сна в неудобном месте, а гематомы, соприкасающиеся с мебелью, болели. Разболелась и голова. — А где Вася? — Стас крикнул на весь дом. По его топоту можно было понять, что он оббежал весь дом. — Она уроки делает, не мешай ей, — с презрением ответила Наталья Васильевна и прошла дальше по коридору. Стас забежал на кухню, и его счастливый вид меня откровенно бесил. — Чё смотришь? — рявкнула я на него. А он, чуть постояв, выбежал обратно. — А мы на батутах были и в кафе, пока ты уроки делала, — он открыто ликовал, пока росла моя злоба. Тело болело, и сидеть я больше не могла. Сука, ещё и они в кафе были! А я ведь тоже там хочу побыть. Так же хочу поесть. И на батутах я бы попрыгала. Какого чёрта я сидела здесь, пока этот мелкий развлекался?.. Я всё-таки встала с этого грёбаного неудобного стула. Но спасибо ему, что послужил мне местом для сна. Я выпрямилась со стоном. Какое блаженство. Услышала шаги. Открыв глаза, поняла, что посмотреть на это блаженство, к сожалению, пришёл не Стас, а Наталья Васильевна. — Зачем встала? Уроки все сделала? — Сделала, — съязвила я ей с гримассой на лице. Она тупая или прикалывается и не втыкает, что ни хрена я не сделала? Она же видела чистую тетрадь. Зачем спрашивать?.. — Показывай, что сделала, — с ухмылкой произнесла женщина. Я, закатив глаза, взяла тетрадку и с умным видом вручила ей в руки. Она с не менее умным видом стала смотреть на белый лист. Несколько раз перевернула страницы и вернула взгляд на меня. — Чернила волшебные, исчезли, — с улыбкой сказала я ей это и прошла мимо неё к лестнице. Я морально и физически устала. Я хочу поваляться в ванне и заснуть в тёплой постели. У меня болит моё простое человеческое тело и раскалывается голова. У меня мать его гематомы по телу . Я успела дойти до лестницы в тот момент, когда женщине пришло вразумление, что я сделала. Она быстро оказалась рядом со мной. И когда моя нога уже хотела вступить на ступень лестницы, меня отдёрнули назад — я чуть не упала. Я мало что контролировала и особо не напрягалась телом. Была как тряпичная кукла. — Ты выглядишь как свинья, — развернула меня женщина, приблизившись к моему лицу, и прошипела. — Где?.. — Где? Где я как свинья?! Вслух я спросила лишь одно слово, хотя внутри был ураган. — Вот, — она ткнула пальцем с длинным ногтем мне в живот, а я от этого прошипела. Больно. — Но это же из-за вас... Я не успела договорить, как меня схватили за ухо и потащили в ванную комнату. Зашла Наталья Васильевна, а следом прохромала я — ведь ударилась коленкой о лестницу по пути. Твою мать, новое увечье! Наталья Васильевна держала моё ухо, а я держала её руку с целью ослабить боль. — Дверь закрой, — рявкнула старшая, отпуская моё ухо. А я была готова кончить в этот момент от того, что боль ушла. Впрочем, времени на это не было, и я быстро закрыла дверь. Схватив меня за шкирку, как котёнка, она подтолкнула к раковине. — Выглядишь как свинья и ведёшь себя как свинья. С тобой нельзя нормально, по-человечески! — она открыла кран и стала брызгать мне водой в лицо. Но быстро прекратила, толкнув в саму ванну. Я перешагнула через бортик, перед этим ударившись бедром, взвизгнула от неожиданности, но оказалась стоя в ванной. Наталья Васильевна взяла в руки душевой шланг, а я завопила: — Нет, нет, нет, нет! — я успела расставить руки вперёд, но холодную воду это не остановило. Вода перехватила мне дыхание, и я начала вжиматься в стенку. Женщина поливала меня с головы до пят. Какая забота, мать твою. После минуты я обессилела и просто села в ванну, сжимаясь в комок. Да, было холодно. Но вместе с этим хотелось плакать. Давно я не плакала. А вроде бы слёзы должны выходить — ведь так становится легче. Что, блять, я не так делаю, что оказалась здесь? За что мне всё это? Я что, самый плохой подросток?.. Вода прекратила поступать на меня, и я вернулась из своих мыслей с выдохом, осознавая, что не заплакала. Не заплакала при ней. Она смотрела на меня с отвращением, которое и я сама к себе испытывала. Ох, ты даже не представляешь, что себя я ненавижу гораздо больше, чем ты меня. Что стоишь и смотришь сверху вниз? Какое ощущение? Доминирование? Доминируй, бей и показывай, где моё место. Ведь я просто-напросто рада, что это место у меня есть. Место — в твоём доме. Да, я ничего не стою и похвастаться могу лишь тем, как и где облажалась. Облажалась в школе, в любви, в друзьях, в приюте. Такие моменты случались крайне редко — я не давала этой дамбе лопнуть. Дамбе моей жизни. Я ненавижу себя в эти моменты от того, как мне себя жаль. Я всегда пытаюсь не думать о дерьме, что происходит — ведь оно пройдёт. Пытаюсь не думать и о счастливых моментах — ведь и они пройдут. Но почему-то только говно и остаётся в памяти. И всплывает в голове, когда я остаюсь сама с собой. Видимо, настолько жалкий вид меня вразумил её. Она вышла из ванной слишком задумчивой и нахмуренным лицом. Меня трясло — от холода, от голода, от себя самой. Встав неуклюже, посмотрела в зеркало. Ну и уёбище. Стрелки потекли, оставив на лице чёрный развод. Собранные волосы под гнётом воды просто висели. Белая рубашка промокла насквозь, становясь прозрачной, но маленькое пятно так и осталось на месте.Юбка перекошена, а на колготках заметила дырку. Видимо, зацепилась за лестницу и разорвала их. — И в правду, как свинья, — тихо сказала я, выйдя из ванной комнаты. Резко пропало желание жить. И уехать — из этого дома, города, страны. И море никакое не нужно — я ведь задыхаюсь в этой луже. Резко пропало всякое желание что-либо делать, осознавая свою никчёмность. Ненавижу это состояние. Ненавижу. Выйдя из ванны, я встала в коридоре. Наталья Васильевна, державшаяся за косяк столешницы до белых костяшек, пила что-то из роксa. Я устало смотрела на неё, ожидая всего, что случится. Она поняла, что на неё таращатся, и уставилась в мою сторону . — Чё смотришь? — она сверкнула глазами, кинула рокс в умывальник и, подходя ко мне, продолжила: — Такой, как ты, не место в кровати. Будь рада тёплому полу. То, с какой жестокостью, желчью и злобой она это сказала, накапливало во мне слёзы. Знаю, что цена мне — копейка, с которой попросят ещё сдачу. Всё я это знаю. И в обычный день я бы выслушала и посмеялась. Но сейчас меня прорвало. Прорвало из-за этих долбанных батутов и кафе. Из-за новых синяков поверх старых. Женщина остановилась рядом со мной, помотала головой и пошла на второй этаж. Только сейчас услышала, что Стас всё это время играл в своей комнате и не слышал, и не видел меня, никчёмную. Ну хоть так — в глазах брата не буду дерьмом. Хотя и до дерьма мне осталось совсем чуть-чуть..Я правда пыталась быть хорошей сестрой, но с каждым разом становлюсь всё хуже. Опустив голову, прошла на кухню, взглянув на срач после себя. Разорванная тетрадка, рядом чистая тетрадь и учебник. Запихав все учебные принадлежности в рюкзак, села на пол. Мокрая одежда неприятно липла к телу, но в доме было теплее, чем на улице. Я была рада даже этому полу больше, чем койке в приюте. Легла, подложив рюкзак под голову, и закрыла глаза. Головная боль стала отходить примерно через минут сорок. Где мой телефон? Совсем его не видела после того, как зашла в этот дом. Видимо, Наталья Васильевна забрала его. С пустой головой и жгучим чувством в груди я заснула. Заснула, периодически вздрагивая от холода, но сон оказался настойчивее моего физического состояния.