Мой сорванный голос.

Быстро проходили дни недели, а за ними и два месяца. Я физически и морально уставала, но это не мешало моему воспалённому мозгу наблюдать за женщиной, что порой странно на меня косилась, задерживала долгие взгляды или просто открывала дверь комнаты и несколько секунд стояла. Ничего не говорила, молчала и я, и вот — несколько секунд, и её нет. Оставался тот стойкий аромат, который ещё долго не выветривался из комнаты, напоминая о ней. Сначала меня спасала та дощечка, что скрипела, когда она шагала на второй этаж. Я успевала перебраться с кровати за стол, делая вид, что активно занята уроками. Вот дверь открыта, я делаю домашку, женщина уходит. В последующие разы она стала осматриваться, а несколько раз дощечка не спасала. Женщина просекла эту фишку, ведь по-другому её шаги не услышать дома. Я неспешно привыкала к графику: учёба, тренировка, дом, но, к сожалению, это быстро закончилось, ведь соревнования были через полмесяца. Как и ожидалось, мы заняли последнее место, но никто не унывал. А вот Наталье Васильевне я продолжала говорить, что хожу на тренировку, когда она поинтересовалась через полтора месяца моим графиком. С ней стычек особых не было, мы практически не разговаривали, о ней я узнавалa от Стаса. Закончив учёбу, я шла гулять, обходя уже знакомые места и как по звонку возвращалась вечером домой. Мы хорошо общались с Настей, и часто мы гуляли с ней, иногда я гуляла с другими ребятами из класса. Кирилл вернулся через неделю, но я так и осталась сидеть с Настей. Судя по их общению, а точнее — практически его отсутствию, ребята поссорились, но девушка упорно молчала о причине, а я и не настаивала на её рассказе. По учёбе я более-менее держалась на плаву. Русский, физика и алгебра мне никак не давались — с этим помогала девушка и сами учителя, что делали вид, будто не замечают, что я списывала с интернет-паутин. Зато я помогла Насте с географией, а больше — с английским: оказывается, тот базовый багаж моих знаний был наравне с высоткой отличника из класса. Я приходила домой, иногда ела, чаще всего отказывалась, ссылаясь на усталость или сытость, и запиралась в комнате. Внизу оставались ужинать Наталья Васильевна со Стасом, бурно что-то обсуждая. Дом встречал новыми ароматами с кухни. Судя по всему, она стала сама готовить, ведь один раз Стас отравился едой из ресторана, а я слышала, как женщина отчитывала и угрожала их администрации. Впрочем, меня его состояние не напрягло. Всего-то поблевал несколько раз, став зелёным, а потом белым, и проспал целый день. Тогда у нас снова случилось недопонимание: я ведь уверяла её, что с ним всё нормально, и такое событие для ребёнка не ново, но она была крайне озадачена и напряжённа. По её глазам и выражению лица я видела, как она хотела высказать всё, что думает обо мне, но сдержалась, крепко сжимая руки. Она сжимала руки, которыми хотела меня ударить, а я держала язык за зубами, который так и норовил дать причину действиям её рук. Я засматривалась на неё. Когда она не видела, хотя таких моментов было пересчитать по пальцам, — но они были. Я задерживалась на пороге до того, как она меня увидит. Увидит — и начнёт изучать. Я же не инструкция, хотя и её повадки интересны мне. Часто мы разговаривали со Стасом — он повадился играть у меня в комнате. В комнате Натальи Васильевны не разрешает женщина, а одному ему скучно, даже с тем учётом, что на него не обращают внимания. Я замечала, как Стас всё больше и больше восхвалял женщину, на что я радовалась. Ему мать я заменить не смогу, но она заботится о нём и даёт всё, чего у меня нет: начиная от банальных денег, одежды и еды и заканчивая успокаиванием, когда он грохнется с дивана. Я ощущала то напряжение между нами с Натальей Васильевной, но как его снять или ослабить — не знала. Или не пробовала. Хоть было некомфортно, но и это терять я была не готова. Теперь я знала, что на первое время она взяла мини-отпуск, дабы ужиться с нами, но через некоторое время ей всё-таки пришлось выйти на работу. Работала она планировщиком в какой-то крупной компании и стала часто задерживаться после работы, а забирать Стаса, кормить, а ещё чаще — отводить его в детский сад стала я. Я видела её усталость и понимала, что заниматься ребёнком попросту не оставалось времени, так что сама напросилась уводить его и приводить домой. Иногда были косяки. Я забывала. После этого она стала напоминать мне о моём решении, дополняя предложения колкой фразой. Вот сейчас идёт среда. Идёт контрольная по геометрии, а я… а я смотрю в окно, засыпая. Прибавьте ещё к тем предметам, в которых я не алё, ещё и этот предмет. Настя несколько раз толкнула меня плечом, на что я лишь шикнула на неё, опять закрывая глаза. Долгожданный звонок спас меня от дремоты, и я первой из всех поднялась с места. — Сядь! — крикнула женщина, а я под смешки уселась обратно. Сильнее всех смеялась Варя. Эта древесина перевелась к нам месяц назад, и мы сразу невзлюбили друг друга. — Ты всё сделала, Волкова, или как в прошлый раз? — Отпустив нас, колко поинтересовалась женщина. — Конечно всё, как обычно, — ответила ей, выходя из класса. — Василиса ? У нас сейчас технология, ты куда? — спросила Настя, пока я надевала зимнюю куртку. — Погуляю, пока вы готовите свои салатики, — улыбнулась ей, надевая шапку. — Застегнись, на улице всё-таки январь, — обречённо сказала девушка, а я, обняв её, вышла из школы. Вдохнув морозный день, я неспешно шла к выходу из двора. Среди белого снега, который запорошил автомобили и дорогу, выделялось только одно авто. «Ну не может быть», — мысленно твердила сама себе, пока пыталась прочесть номера. Решив, что совпадений хватит, я всё-таки решила, что готовить салатики не такая уж фигня. Только я развернулась и зашагала в обратном направлении, как послышался сигнал автомобиля. Если раньше всё было совпадением, то сигнал был конечной точкой. Опустив голову, зашагала к «Мерседесу». Остановилась возле окна пассажирского сиденья. — Садись, — отчеканила женщина, заводя своё авто. Сев, я ощутила прилив тепла, а точнее — жары. Ну да, ведь она сидит без куртки, когда за окном минус пятнадцать. Сидит в чёрной водолазке и чёрных обтягивающих джинсах, идеально обхватывающих её ноги. — Мне в школу надо, — попыталась избежать казни наитупейшей фразой, но других не было. Она была напряжена. Две недели, если быть точной, я видела её по несколько минут в день, но этого хватило, чтобы понять, что что-то не так. Располагая такой скудной информацией, я делала некие выводы о ней. Не всегда успешные. Молясь всем богам, чтобы это «что-то не так» было не я, расслабленно — для вида — откинулась на сиденье. Надо сделать вид. Вид, что я комфортно себя чувствую и на мне нет вины. — Ты уже закончила учиться, — сухо ответила Наталья Васильевна, быстро выезжая со школьной стоянки. Ехали мы молча и быстро. Нервно — и не домой. Прикинув, что Стаса забирать лишь через три часа, за которые она может меня прибить и закопать, я решила действовать. — Простите, — как побитый пёс тихо сказала это, опустив голову и взгляд в пол. Этим псом себя не чувствовала и вины не ощущала, но её напряжение было вызвано мной. — За что? — Она бросила на меня взгляд, и я увидела там огонёк. Огонёк, которым нельзя обжечься. Этот огонёк интимный. Нельзя его показывать всем подряд — тебя затушат. Люди те ещё пожарные — заливают огонь внутри нас, оставляя после себя пепелище. — За всё. — Слишком широкое понятие, не находишь? За время нашего молчания мы прилично отъехали от школы и выехали из города. За окном — лес, в который она свернула, а засыпанная дорога, явно не только сегодняшним снегом, вжала меня в кресло. Осмотрев местность, я направила взгляд на неё. Она сосредоточена — и неприлично зла. Сосредоточена не на дороге. Автомобиль резко затормозил, и я по инерции прилетела к бардачку, потому что не пристегнулась. — Выходи, — сухо сказала женщина, не смотря на меня, но кажется она вздохнула когда я припечаталсь вперёд. Я спокойно вышла и закрыла дверь. Тёпло её автомобиля вмиг пропало, а свежесть, всё больше походящей на мороз, закаляла кожу. Отойдя на шаг от «Мерседеса», стала ждать, пока женщина выйдет. Зачем привезла сюда? Здесь же ничего нет, кроме этих елей с соснами. Машина тронулась, и я думала, что она уедет без меня, но, к моему облегчению, она просто развернулась. Я всё стояла на том же месте. Наталья Васильевна остановилась рядом со мной. Опустив окно, она вытянула руку. — Телефон. — Её холодные глаза кричали о том, что спорить или не повиноваться карается смертью. Нет там больше огонька. Спрятала. Или затушила сама. Достав из кармана сотовый, вложила в её ладонь, которая была холоднее градусов на улице. Она убрала его на пассажирское сиденье, на котором остался мой рюкзак, и вновь вытянула руку. — Деньги. Я, пошарившись в карманах, выудила оттуда пятьдесят рублей и вложила ей в руку. — Это всё? Я ещё раз пошарилась по карманам, стоя в полном шоке. Только бы здесь не оставила… но всё походило на это. Значит, она хочет забрать все деньги, что есть, но у меня осталась мелочь в кармане юбки, которую надо охранять. Я для вида прошлась по всех карманам и уверенно кивнула. Вернув ладонь к себе она вышла из машины. Её глаза ничего не излучали. В них ничерта нельзя прочесть из-за недостатка времени на них взглянуть. Смотреть ей в глаза — это провоцировать, так что я смотрела на снег. Увидев её сапоги, я напряглась, что сейчас меня ударят, но я ощутила её прикосновения к своему телу. Прикосновение, от которого я вздрогнула. Оно было осторожным и неожиданным.. Так как куртка была расстёгнута, а блузка, не соприкасаясь с телом, уже давно стала холодной, это прикосновение подарило мне тепло — от рук, что меньше минуты назад были ледяными. Она расположила руку на талии, и я успела поднять взгляд на неё, не понимая сути происходящего, как её рука, словно опомнившись, прошлась по карманам куртки, а потом и по юбке, где зазвенела мелочь. Я ждала, что она протянет ладонь, но она шагнула ещё ближе, а я забыла, как дышать, хотя очень хотелось. И не из-за потребности в кислороде, а из-за потребности — в её духах. Сделав шаг, она запустила руку мне в юбку, и я лишилась своей мелочи. «Продуманная сука» — крутилось в голове, пока она садилась в свой мерс, закрывая окно. — Гуляла три месяца? Гуляй ещё! — последние её слова прозвучали перед тем, как автомобиль поехал. Уехал он быстро, а я всё продолжала стоять на месте. Меня обокрали. Выкрали всё тепло моего тела, а потом уже и деньги. И телефон. Я стояла минуты две, пока окончательно не поняла, что замерзаю. Сука, как я додумалась надеть капроновые колготки зимой? Ах да, я же решила, что после школы пойду в компьютерный клуб, где во что-нибудь поиграю и скоротаю время, пообщавшись с Аней. Я быстро застегнулась и, оглядевшись, поняла, что пойду по той дороге, по которой мы приехали. Блять, блять, блять — крутилось в голове, пока я понимала, как я нахуевертила. Вот сейчас сдохну здесь, а она даже не пойдёт искать моё тело, потому что ей откровенно похуй. Судя по всему, она узнала, что многие уроки я пропускала, узнала и про отсутствие тренировок… и что она там ещё узнала… Я шла, пока снег не попал в обувь, которая доставала до икр. Шла — и примерно через полчаса вышла из этого леса, что давил меня. Думала ли я о чём-то? О да. О ней. Ебанутая в край — вывезла из города, лучше бы сразу грохнула, а мне теперь иди и мерзни. Я всё надеялась, что увижу вновь автомобиль и что она не додумалась просто уехать и оставить меня одну. Додумалась… Так и сделала. Сколько я шла? Не знаю — час, два, три, четыре? Солнце село за горизонт, когда я была на окраине города — неизвестного мне, блять, города. Несколько раз останавливались машины, но, взглянув и увидев там мужчин, я тактично отказывала, говоря, что жду родителей. Какой участок мозга у неё отсутствует — пустить школьницу в ебучей юбке, в ебучий холод, в неизвестном ей городе? Гуляй. Или она думает, что я весь Питер обгуляла? Да куда там — проходила старые тропы, иногда заворачивая в новые в надежде увидеть там что-то новое. Я шла, шла и снова шла. За свою жизнь я, наверное, столько не проходила, но была откровенно впервые рада улице, на которой находился её дом. За всё время я словно прижилась с этой курткой, ведь бесщадно в неё вжалась. От холода болели ноги, замёрзли пальцы рук и нос, который я периодически прятала под шиворот куртки. Сзади проехала машина, а я, проматерившись, отошла от проезженной ими колеи и опять вступила в снег. Возле меня на миг остановилась машина Натальи Васильевны, но эта старая карга дала по газам, и снег из колеи полетел на меня. Я устало выдохнула и пошла дальше, точно зная, что на этом сегодняшний день не закончится. Вот я захожу в дом и, с шипением вместе со стоном снимая сапоги, чувствую тёплый пол. Этот пол никогда не был тёплым — мы вечно ходили в шерстяных носках, — но по сравнению с моей кожей он казался раем. С болью я сняла куртку и пошла в ванну отмораживать руки. Включив холодную воду, я сунула их, терпя спектр эмоций: голод, холод, злость, усталось. Переключив вентиль на горячий, я уже откровенно грела руки под кипятком, что лился из крана. Понемногу я начала отходить, а с кухни послышался голос хозяйки дома. — Иди пей чай. — Голос как голос… или я настолько устала, что не различаю в нём ничего. Как бы то ни было, я побрела на кухню, желая быстрее влить в себя этот горячий чай. — Замёрзла? — спросила женщина, когда я почти допила весь чай менее чем за минуту. — Нет, — рыкнула ей в ответ. — Хочешь ещё прогуляться на улице? — Горю желанием, — с усмешкой ответила. В комнату влетел брат с рисунками в руках. — Стас, иди к себе в комнату и не выходи оттуда. Всё. Расправа началась. А я ведь даже не знаю, до какой степени она дойдёт. — Рассказывай. — Что рассказывать? — фыркнула я в ответ, не смотря на неё. — Не строй из себя дурочку. Где шлялась? — Я не шлялась, а гуляла, — откинувшись на спинку стула, произношу. — Так где ты шлялась? — Просто гуляла. — Понятно. Молодой возраст, гормоны бурлят — можешь, конечно, гулять, но вот сегодня мне позвонил твой классный руководитель и сказал, что ты сбегаешь с уроков. И это происходит очень часто, — она говорила спокойно, но её взгляд застолбил меня на этом стуле. — А ещё сказал о твоих оценках… точнее, отсутствии оценок по геометрии, например, ведь она стоит последним уроком, с которого ты уходишь. — Голос с каждым словом начинал грубеть, как и выражение её лица, приобретая злобу и серьёзность. Я сидела молча, опустив голову, для вида принимая все слова женщины о том, какая я плохая девочка. Сидела бы и дальше молча, но подлетела на месте от испуга, когда услышала удар руки о стол. Я быстро подняла на неё взгляд, всматриваясь — что с рукой? Такой сильный, разрезающий пространство звук явно свидетельствовал об ушибе руки или трещине стола. А может, то и то? Но Наталья Васильевна сидела, не моргая, смотря на меня. Её, кажется, совсем не волновала целостность руки, ведь в следующий миг она её сжала, и я поняла, что следующий удар будет по моей физиономии. Ты этого точно не знаешь, ведь смотреть в будущее не умеешь, но чувствуешь нутром. Чувствуешь нутром, что твои проделки не пройдут мимо. И ты знаешь, что понесёшь за них наказание, но страха это не вселяет — вселяет интригу её дальнейших действий. Я была крайне удивлена, что осталась нетронута, но услышала, как заскрипели её зубы от того, с какой силой она сжала челюсть. — Почему уходишь с уроков? — Я открыто рассматривала её лицо, ведь видела его таким красным и сдерживающимся в первый раз. А вот её голос велел выбрасывать правду, как рыбу на сушу, ведь сдерживаться она больше не может. Это тоже чувствуется. — Не понимаю геометрию и алгебру, а русский… так получается… — Как нашкодивший ребёнок, я говорила ей и смотрела на её реакцию. Она как оголённый провод: один неверный ответ — и тебя долбанет током. — Так получается?! — Да, — с хрипотой ответила я и стала вжиматься в стул, ведь она нависла надо мной. — Ты врала мне… — сказала женщина три слова, но я хотела доказать ей, что просто не договаривала всей правды, ведь это колоссальная разница. — Нет, я… — Секунда. Секунда — как я открыла рот и притронулась к оголённому проводу. Всего долбаная секунда моего неумения сдержать язык. Хотя, судя по ней, она всё равно бы показала своего внутреннего зверя, и исход был понятен ещё там, на школьной стоянке. Я сама нажала на start, залезая в её машину и молча ехав, словно всё так и должно быть. Я сама подготавливала почву для этой игры — моими прогулами. Сама своими руками, камушек за камушком, строила ту темницу, в которую и загнала себя. Зачем так делала? Потому что как будто в крови содержится тот антиген, добавляющий ебанутости к моим решениям. Впрочем, так было и дома, ведь иногда я открыто доводила отца и знала, чем всё это закончится. Знала, что он подойдёт и влепит мне пощёчину, от которой я упаду, а следом, не побрезговав, если будет в той кондиции, когда к нему в гости пришла белочка, ебанёт своим башмаком по животу. Ебанёт — и из меня выйдет весь воздух. И, лёжа там на полу, скорчившись от боли и слыша на заднем фоне, как мать оттаскивает отца от меня, я понимала, что во мне есть воздух. Есть воздух — значит, он мне требуется, а значит, я живая. Я живой организм, а не просто кукла, ходящая на заднем плане, видя, как жизнь медленно катится в тартарары. У меня. Ведь у матери она уже давно там, и она активно её обставляет, дабы ей было удобно там жить. Об этом свидетельствовали разные места хранения ножей, как только отец напивался… и её молчание. А я выбилась из системы, смотря ему в глаза и говоря, насколько он жалок. Ударь меня, давай. Ты будешь таким же жалким, а я — ещё более живая. Живая для того, чтобы уйти с вашей дороги и доказать себе, что смогла. Иногда это чувство притуплялось, и я открыто залипала на люстру, думая: а для чего мне всё это? Ну уйду я от них — а дальше что? Наконец смогу приходить поздно домой и приводить друзей? Да в принципе зачем гулять допоздна, если друзей у меня нет. Покупать что угодно и не экономить на себе? Еду я пробовала, на машине каталась… ну и ладно, что в вертолёт или самолёт я вряд ли сяду — но это ведь всё одно и то же. Я залипала на люстру и понимала, что боюсь будущего. Точнее, не так — боюсь неизвестности. Что там за порогом жизни, когда сердце останавливается и ты делаешь последний вдох, навеки закрыв глаза? Мы перерождаемся, и этот нескончаемый пиздец опять настает? Иначе я не могу объяснить свою усталость от мира. Или останемся там — внизу, или вверху? Живём дальше? Зачем тогда была эта жизнь? Это экзамен — о том, в какое место попасть? Смешно. Я открыто доводила людей на сознательном уровне, чтобы был катализатор. Катализатор действовать. *** Секунда— и в следующую секунду моё лицо встречается с поверхностью стола. Выставленные руки по обе стороны от головы ни на йоту не снизили скорость. Наталья Васильевна схватила мою голову и повела её к столу. Бах. Я почувствовала нестерпимую боль в области лба, и, отлипнув от стола и открыв глаза, увидела капельки крови, капающие на стол. Вот — пинок под зад, свидетельствующий о том, что пора бы что-то менять. Напоминалка. Хватаюсь за нос, и рука сразу окрашивается в бордовый цвет, а кровь капает мне на колготки. Я как в замедленной съёмке смотрю на это, ещё не осознавая боль. Но Наталья Васильевна учтиво решила показать все мои выходки на мне. Картинка перед глазами стала кружиться, и я не успела ухватиться за стол, как уже лежала на полу. Женщина опрокинула меня вместе со стулом и сейчас возвышается надо мной. Она всегда возвышалась надо мной — и неважно, что мы почти одного роста. — Вставай! — крикнула она. Крик — и я, спустя несколько секунд, неуклюже пытаюсь встать, проглатывая кровь, что стекает по стенкам глотки. Картинка всё так же плывёт, а звуки притупились — всё слышу словно через аквариум. Когда наши взгляды стали на одном уровне, она с презрением посмотрела на моё лицо, потом на стол, и уже на пол, где красовалась моя кровь. — Свинья! — Мне прилетает затрещина, а следом меня толкают так сильно, что я ударяюсь бедром о край стола. — Иди умойся, всё здесь заляпаешь. Меня грубо толкают в ванну, и когда я хватаюсь за ручку, чтобы открыть дверь, ладонь женщины останавливает мою руку. Я в непонимании перевожу взгляд на неё — и меня ударяют снова лицом о дверь. Сейчас я не смогла сдержать жалкого кряхтения и шипения, и сгорбилась, хватаясь за лицо, избегая попадания пальцами на нос. Боль разрывала меня на части, а я захлёбывалась кровью. Я не могла дышать, боялась смотреть и трогать нос. Я вообще смогу когда-нибудь нормально дышать? — Сука, — всё так же сгорбившись сказала, всё так же ощущая захват на моей шее. — Кто? — Наталья Васильевна наклонилась ко мне, пытаясь посмотреть в глаза. — Ты! — выплюнула я ей в лицо кровь. Я не хотела, но весь рот был в ней. Она с презрением вытерла лицо и насильно выпрямила меня, держа и сдавливая мою шею. — Я тебя забрала из приюта, дала еду, тепло и крышу над головой, а ты!.. — Она вновь ударила меня по лицу, но сейчас я поняла, что это была не ладонь — это был кулак, что прилетел мне в щёку, отдёрнув голову. — Только всё портишь! — закричала она на весь дом. Я впервые слышала её крик, проглатывая кровь, что не прекращала идти из носа. Мозг отключился. С ним вместе отключилось бесстрашие, и все те вопросы, что интересовали больше не сдерживались и стали вырываться. — Слушайте, а у вас вообще мужик есть? — Я с улыбкой смотрю на её перекошенное от злости лицо. — Кто вас трахает, или сами себя? Вы явно доминируете. Я ни разу не видела её в компании хоть кого-нибудь. Первое время она всё время была рядом с нами, лишь потом перебралась на работу. По её приходам я поняла, что заканчивает она в пять вечера, но также и задерживается. Она утробно зарычала и, открыв наконец дверь ванны, толкнула меня внутрь. — Закрой пасть, или я сделаю так, что ты будешь умолять меня остановиться! Это игра и хождение по краю в надежде почувствовать себя живой. Но я перестаралась. Поверила в свои возможности, но седовласый мужик решил поставить меня на моё законное место. Я чувствовала, что могу умереть. Не через несколько десятков лет — сейчас, ведь я провоцирую её. Смотри на меня и ударь. Ударь — и почувствуй себя ничтожеством, коим являюсь я. Почувствуй, как мне плохо, и посмотри на моё болото. Я всё время думала: в болоте погрязла мать. Но вот — я делала это осознанно, а она — от отсутствия выбора и внутреннего духа. Я всю жизнь осознавала, какая она низкоморальная духом, раз опустилась на беспросветное дно. А что делала я? Сама себя закапывала. Вода полилась из крана на меня. Держа за шею, меня грубо наклонили к воде. Я завопила, начиная пытаться пятиться назад, упираясь руками в край ванны. Холодная вода лилась на голову, а я материлась. — Ебаная сука, холодно!!! — я орала. Орала и пыталась сопротивляться. Но её силы были несравнимы с моими. Она усилила хватку, но спустя несколько секунд, когда моя голова была уже полностью мокрая, отшатнулась. Разъярённая, я повернулась с намерением высказать всё, что кипело внутри, но удар остановил меня. Кулак в скулу. От неожиданности я не успела подготовиться — и всё, что могла, это лишь видеть её руку, направляющуюся ко мне. Не устояв на ногах, я упала к её ногам, хватаясь за лицо. Длинные ноги, облачённые в узкие чёрные джинсы, возвышались надо мной. Кровь из носа перестала капать, а вот челюсть болела знатно. От этой боли я не могла закрыть рот и подняла голову в ехидной улыбке. Всё идёт по сценарию. Её лицо было перекошено от злости, и моя улыбка только усилила эффект. Глупому или слепому человеку было бы непонятно, что ей не понравилась моя улыбка. Она добивалась другого, но знает ли, что сама идёт по выбранному мной пути? — Вставай! — рявкнула старшая. И, конечно, я выполняю её просьбу — всё с той же улыбкой на лице.. — Чё ты лыбишься? Тебе смешно? — Очень, Наталья Васильевна. — Сама напросилась, — тихо и на выдохе сказала женщина. Она развернулась, осматривая ванную комнату, пока я полумесяцем стояла и улыбалась как полная дура, смотря на неё. Её напряжённое тело и бешеные глаза, которые не знали сами, чего хотят. Поиски прекратились, и она вскинула голову вверх, смотря в потолок, дышала всей грудью. Она пыталась успокоиться и сжимала свои руки, но я вновь провоцировала её. — На что напросилась-то? — устало произношу и хочу сесть на пол. Просто сесть. Ноги из последних сил держат меня, и даже улыбаться стало непросто, но я стояла и внушала ей ненастоящую улыбку. Но настоящую себя. Бей меня, я хочу чувствовать себя живой за твой счёт. — Закрой рот. Умойся и иди к себе в комнату. — Она уменьшилась в размерах. Уменьшилась, говоря совсем тихо, совсем устало, совсем без жизни. — Почему у вас нет детей? Нет вообще никого дома. Характер скверный, суки? — говорила я ей в спину, пока та шла от проблем со мной. Женщина резко развернулась, схватила меня за руку и потащила в сторону двери. Я плелась за ней и смеялась в голос. Кто-нибудь даст мне премию или статуэтку за актёрскую игру жизни? Мне совсем не смешно, а этот истерический смех льётся из меня, не повинуясь телу. Открыв дверь и вышвырнув меня за порог, она сразу же закрыла проход домой. Проход к теплу. Я в юбке и без обуви, а на улице снег и минусовая температура. — Охладись, — послышалось из-за закрытой двери и шаги по направлению, разделяющему нас. — Могла чё пооригинальней придумать, но, видимо, ты настолько скучная и однообразная. Вот потому у тебя и никого нет. Даю десять, что и в постели ты полное бревн… — Дверь резко распахнулась. За это время, проведённое на улице, я даже не успела замёрзнуть. Быстро она вернулась, а я не успела договорить, как Наталья Васильевна ударила меня кулаком по лицу, попадая в прошлый свой удар. Я скрючилась и схватилась за лицо, забыв, что уже говорила, как меня толкнули. Я пошатнулась, выставляя ноги и пятясь задом к лестнице. Ещё толчок, и ещё один — и вот я спиной падаю с этой лестницы, не найдя опоры. Лететь было недолго, и высота была детская, но всё-таки моего роста хватило, чтоб я испугалась и проматерилась, валяясь в притоптанном снегу. Я видела, как шла на меня женщина, снимая с себя чёрный ремень. Широкий ремень с огромной бляшкой. Страшно не было, поэтому я и улыбалась, опускаясь на дно. Быстро дойдя до меня и замахнувшись, удар прошёлся по моему животу и выставленным рукам. Было больно. Дико больно. Я не смогла сдержать крик — из меня вышел какой-либо воздух, пока я лежала и прижимала руки к себе, шокированная тем, с какой силой она нанесла удар. Следом пришёл ещё удар по моим рёбрам, и я вновь вскрикнула, хватаясь за поражённый участок. Вновь удар — уже по рукам, в которые пришлась бляшка. Я уже орала, пытаясь отползти от неё и от её ударов, ведь силы она не жалела. Это больно. Всё, что я осознавала — то, насколько это больно. Отец не бил так сильно, да и она тоже раньше. Но сейчас всё по-другому. Я отползала от неё, получив удар по ногам. Она шла с каменным лицом, делая огромный замах. Её грудь тяжело вздымалась — ведь сама устала бить меня, но продолжала. Она продолжала наносить удары, а я — орать и отползать от неё, пока не почувствовала рыхлый снег. Тогда она ударила по животу, а я скорчилась, и из глаз прыснула непрошенная слеза. Не помню, что я кричала, но это было оскорбление. За это она била вновь и вновь — уже по спине, ведь торс я закрывала, просто скорчившись. Удар — и мой крик. Удар — и слёзы, что уже беспощадно лились из глаз, а я хотела потеряться, сбежать и исчезнуть. Было адски больно, и каждый новый удар становился больней предыдущего, хотя казалось — куда сильней? Широкий замах, удар, крик, слёзы. Я отползала, пряталась, кричала, закрывалась — но получала вновь и вновь. Я чувствовала блузку, что липла к спине, мои сопли, которыми я задыхалась, и её тяжёлое дыхание. Попыталась взглянуть на неё, дав понять, что всё, хватит, поезд приехал к своему назначению, но он только разгонялся. Её глаза… Это смесь ужаса, страха, боли и наслаждения. Её не остановить, и я не смогу убежать, потому что вряд ли смогу подняться — так как чувствую кровь, стекающую по моей, отбившейся от её ремня, спине. Больше она не попадала по рукам, а целилась целенаправленно в спину, а мне оставалось слышать звук, рассекающий пространство. Как-то быстро эта игра переросла в жизнь, а я ведь даже не успела снять свои розовые очки и положить их на комод в комнате родителей, что навечно ушли из дома. Я кривилась и укрывалась от ударов, а спустя, кажется, триллион ударов поняла, что выхода нет. — Хватит! — Горло болело — сначала от крика, а потом от этих слов, которые сломали меня, но ничего не остановилось. — Пожалуйста, хватит! — Я рыдала, проглатывая солёные слёзы вместе с кровью и болью. Ничего не прекращалось, и удары с новой силой сыпались на мою спину, а укрываться и спрятаться от них больше я не могла. Я видела снег, что опускался на землю, и свет фонаря, освещающий её двор. Миллион снежинок блестели под светом, а я смогла вдохнуть морозную свежесть. Слышала хруст снега под подошвой женщины, кровь, окрашивающую место, на котором я лежу, и на миг мне было больше не больно. Было комфортно, тепло и уютно… Уютно, как дома у мамы, когда она пекла блины, а я сидела на кухне, ожидая горячий. Но потом возвращался отец, и наш мини-отпуск от серых будней приходилось заканчивать. Или вечернее времяпровождение с отцом в гараже, когда он объяснял, как менять колёса. Он казался таким большим и суровым, но одновременно мягким и тёплым папой. Папа смотрел на меня с любовью в глазах, а я не могла оторвать от него взгляд. Но и эта сказка заканчивалась — он опомнивался и становился тем же отцом, а не моим папочкой. — Я умоляю… хватит… — на последнем издыхании, когда моя истерика заполонила речь, я произнесла эти слова, уже не веря, что их услышат, под удары, которые я уже не прикрывала, а просто лежала. Не было ни холодно, ни больно — было вообще… никак… Закрываю глаза, прислушиваясь к тишине… Тишина? Открываю глаза и поднимаю взгляд вверх. На меня смотрит женщина, что прекратила свои удары, и с красными от гнева глазами что-то говорит… Она говорит… Я опомнилась, и вся та боль, кровь, сопли со слезами вернулись ко мне. Я вновь скукожилась, жалобно пища, умоляя, чтобы это закончилось. — Что ты говоришь? — запыхавшись, произносит женщина, замахиваясь. — Я больше так не буду, — быстро говорю сбивчиво и с заиканием. Зажмуриваюсь, ожидая удара, в надежде, что не будет так больно, проглатывая сопли… — Что именно не будешь? Удара не было. Не было удара. — Что именно не будешь?! — Она закричала. Закричала — и я ощутила на своей спине ремень. Выгнулась, и слёзы текли с новой силой, а я задыхалась ими. Она спрашивала и била, а я не могла остановиться плакать и сказать хоть что-то, хотя очень сильно этого хотела… — Всссее… бббооолььше нннеее бббууудуу… Я видела свои руки, что закрывали лицо, а после ощутила, как их убирают. Свет от фонаря впился в глаза, режа их. После на лицо летит снег. — Успокойся и скажи нормально всё, — женщина крепко держит мою руку, присев рядом со мной на корточки, и смотрит с презрением в глаза. Какая же я жалкая… — Простите, пожалуйста… я бббольше не буду врать вам… Больше не буду уходить с уроков… — Что? — язвительно спросила она, склонившись надо мной. — Я буду нормально себя вести… только пожалуйста… не надо бить… — Я пыталась как могла говорить без запинок, но дыхание то и дело срывалось, да и слёзы не переставали течь. Рука была откинута ею, и она выпрямилась. Сделав несколько шагов от меня, я на миг расслабилась, пытаясь восстановить дыхание, ведь дышать было слишком сложно, а я лежала и ревела в своей истерике. Боль окутала всё моё тело, всё моё нутро, а я лежала и вдыхала снег, полностью опустошённая. Шаги, и я вижу ноги женщины. Из последних сил отодвигаюсь от них, выставляя руки вперёд, не смотря в глаза, моля: — Пожалуйста, я больше не буду! Мало что понимала. Сколько я лежу, как сейчас выгляжу, где там Стас и слышал ли кто мои крики. Была лишь я, боль и она. — Успокойся! — Она вновь схватила за руку, тянув к себе. Я смогла взглянуть ей в глаза — и больше не видела той красноты, лишь стекляшки, которые внимательно глядели на меня, а губы что-то говорили. — Больше не буду тебя бить. Поднимайся. — Наталья Васильевна говорила медленно, а я переводила взгляд от её губ на глаза, ничего не понимая.. Она выпрямилась, а я вновь шарахнулась, но слёзы больше не лились. Я задерживала дыхание, добы моё сердце было слышно лучше её слов. — Эй, эй, эй… — вновь мы на одном уровне, но она больше меня не держит, а я глотаю… кровь? — Пошли. Произнесла она тихо и осторожно, взглядом показывая на дом… Дом? Какой дом? Пошли?.. Стас! Где Стас?! Я вновь взглянула на неё, пытаясь отодвинуться, ощущая, как у меня замёрзли руки, которые лежали в красном снегу. Красный снег? Я опускаю взгляд, глядя на своё тело и на то место, где я лежала. Одна лишь краснота — и мои коленки в капроновых колготках, что порвались из-за красных порезов. — Я больше не буду! — утвердительно сказала я, моля о том, чтобы меня услышали. Я ничегошеньки не понимала, хотелось закрыть глаза и сдаться…