Мой сорванный голос.

Хаотичные картинки мелькали перед глазами под музыку. Я точно её где-то слышала, и она вселяла явно неприятные моменты моей коротенькой жизни. Эта музыка оказалась моим будильником. Пока с закрытыми глазами я тянулась к звуку, собираясь досмотреть свой пустой сон, меня опередили — кто-то выключил мелодию. Ради этого пришлось открыть веки, и, проморгавшись, на несколько секунд ослепнуть от света, что попадал в комнату и резал мне глаза, аккуратно попадая лучом прямо на лицо. «Спасибо, солнышко, что освещаешь мне путь, хотя я его и не вижу, так-то». Осмотрела комнату, привстав на локоть, и поняла, что рука была в совершенно противоположной стороне от телефона, а я, как истукан, тянула руку буквально в никуда — так ещё и в глаза долбило солнце. На меня с немым вопросом смотрела Наталья Васильевна с моим телефоном в руках. — Его ищешь? — показывая на аппарат, она подозрительно прищурилась. — Ага… — прохрипела я, обессиленно падая на подушку от смущения своей невнимательности. Судя по всему, она не выкупила, что я только что проснулась и дезориентирована в пространстве, но объяснять я ей, конечно же, ничего не собиралась. Женщина обошла кровать, дотронулась рукой до моего лба, пытаясь на ощупь понять, есть ли температура. — Нормально всё, — вновь прохрипела я, начиная ощущать нарастающую боль во всём теле и ломоту, которая либо отступила, либо я просто привыкла к ней во сне. Я вскрикивала, когда она стала прикасаться к моей спине, и мычала, когда начала втирать гель. Перевернуться или изменить угол, в котором я лежу, не было сил, желания, а самое главное — возможности. До ужаса было осознавать, что происходит с моей спиной: что сейчас, и что будет потом. Всё это время Наталья Васильевна вела себя тихо, не разговаривая со мной. На неё я не смотрела — глаза были закрыты в надежде унять это жгучее чувство. Я лежала весь день на кровати: то засыпая, то просыпаясь. О смене утра на день, а следом на вечер, я понимала лишь по освещению за окном. Телефона не было, сил, чтобы его искать, или хотя бы встать с кровати, тоже. До вечера женщина больше ко мне не заходила, а я просыпалась в поту от звуков за дверью комнаты. В те короткие промежутки мне снились сны. Мерзкие, противные сны — о том, что эта боль и исполосованная спина так и останутся на всю жизнь, делая меня уродом и изгоем. Просыпалась я в поту, часто со слюной на подушке, с затёкшим от неподвижного режима телом. Нос почти не дышал, но внимания я на него не обращала. Каждый раз, когда я «бодрствовала», пыталась дотронуться до ран, найти что-то, что поможет увидеть, что происходит, но проваливалась в сон под свой же стон. Я просыпалась и искала воду, хотела накрыться одеялом — ведь лежала наполовину голая — а вечером пыталась стянуть одеяло, потому что за день от солнца комната нагрелась. Я мычала и стонала, плакала и молила, чтобы эта боль ушла, или хотя бы кто-нибудь пришёл. Сначала звала женщину — ведь ночью она дала мне воды, так почему больше не заходила несколько часов или минут? Во времени я совсем потерялась. Потом звала Стаса, следом Аню… а в конце концов говорила только «мама». Никто не пришёл. Не помог. Да и с чего вообще кто-то должен помогать тебе? Сквозь сон слышу голоса. Два голоса — один из которых я знаю. Я точно знаю, что это сон. Такое бывает, но крайне редко. Хочется проснуться, но реальность слишком жестока, и там так больно… а во сне слишком плохо. Я открываю глаза, в которые сразу врезается белый свет. Недовольно мычу, постепенно приходя в себя, и понимаю, что в комнате находятся трое. Или мне так чертовски плохо, что пришли уже глюки? Чувствую, что ко мне начинают прикасаться, и это ни черта не Наталья Васильевна — ведь её я вижу перед собой, тупо глядя на неё. Женщина что-то говорит, ей отвечает мужской голос, пока я набираюсь сил понять, что здесь происходит. Начинаю резко вставать, прикрывая грудь — ибо я всё-таки голая. Трусы не считаются, но и за них спасибо. Я пыталась хоть что-то сказать, и это была далеко не нормативная лексика, но получилось лишь прохрипеть и осознать, как сильно я хочу пить. — Тише, тише, тише, не вставай! — склонилась женщина, ласково опуская меня обратно на кровать, пока я мычала и дрыгалась. Мои действия увенчались успехом, и чужих рук я больше не чувствовала. Успокоилась, выравнивая дыхание. — Привет, Василиса, — неожиданно появилась мужская голова, а следом и тело с добродушной улыбкой и синими перчатками на руках, которые он скрестил. — Меня зовут Павел, я врач и хочу тебя посмотреть. Он поднял бровь, видимо ожидая моего ответа, а я лишь смотрела на него. Хоть одет он привлекательно: серый костюм, белая рубашка, несколько пуговиц которой расстёгнуты, уложенные чёрные кучерявые волосы… но желания, чтобы он прикасался ко мне, совершенно не было. Или смотрел. Или вообще видел. — Себя смотри, — прохрипела я в ответ. Сама себя не поняла, ибо голос был севший, но меня поняли. Мужчина усмехнулся, а Наталья Васильевна закатила глаза, томно выдыхая. Ласка закончилась. Тело напряглось, глаза заблестели недобрым огоньком. — Тебе станет легче, — с позитивом и поглощающей добротой сказал Павел, садясь на корточки рядом с моим лицом. Он потянул руку к моему носу, и я нахмурилась, пытаясь отодвинуться. — Перестань меня шугаться, — осторожно произнёс Павел, убрав руку. Наталья Васильевна принесла воду, и, увидев её, я сразу ожила и стала просить ещё. Конечно, нормально выпить не получилось: я была облитая водой, глотала новую порцию, где было больше воздуха, чем спасительной жидкости — и злила её ещё больше. — Всё, всё, всё, не так много, — спохватился мужчина, пока я глотала воду. — Ты её вообще не поила, что ли? — укоризненно спросил он, забирая стакан. Наталья Васильевна ничего не ответила, только отвела взгляд и отошла от кровати, оставляя меня наедине с ним. Судя по его вздоху, наградила она его красноречивым взглядом. Понемногу его искренняя доброта, сочившаяся из глаз, расслабила меня, но до тактильного контакта я согласия не давала, а они продолжали смотреть на меня, как в зоопарке. — Нельзя! — он притронулся к моему носу, а я шикнула. Он с огромными глазами отпрянул. — Можно! — рявкнула женщина, и мы вдвоём испугались её голоса. — Дай ему тебя посмотреть, он доктор, — уже более спокойно, с явным сожалением, произнесла Наталья Васильевна. Она как шарик: то надувалась, становясь грозной и непреклонной, не терпящей возражений, то сдувалась, превращаясь в обычную женщину с морщинками возле глаз и усталостью в теле. — Перелома нет, но несколько дней будет насморк. Сильно не сморкайся, — он ощупал мой нос, надавливая на него, и в этот момент моя спина меня совсем не беспокоила. Меня беспокоил мой чёртов нос, который горел и болел от его прикосновений. Я шипела, материлась — слышала, что это действует как обезболивающее. В порыве убирала его руку, и в конце концов он устал и стал шипеть на меня сам. — Заживёт, и через несколько дней перестанет болеть, — констатировал мужчина, победно вставая и даря тёплую улыбку женщине со скрещёнными руками, которая опиралась о стену. — До тебя он не болел, — гневно пролепетала я, начиная трогать свой нос — после него было ощущение, будто он исковеркал его так, что ни один пластический хирург не возьмётся. Женщина через спину Павла посмотрела на меня, и мне пришлось заткнуться. Добром она не раскидывается. Позже он стал обрабатывать раны на спине, и всё, что я чувствовала, — жжение. Вставать мне не дали, и на мои вопросы никто не отвечал — перекидывались между собой короткими фразами. — Дня два лежи на животе. Обрабатывай перекисью и мажь несколько раз в день левомеколем, ничем не прикрывай. Дай ей «Регидрон», чтобы не было обезвоживания… — на этом моменте я поняла, что всё это адресовано не мне, а женщине, что стояла сощурившись, с напряжением в теле, думая, что доктор рассказывал это мне. — У неё температура. — Дай ибупрофен или парацетамол. Они общались будто меня здесь не было — и меня это устраивало. Только бы прикрыться. Казалось, они не чувствовали мою скованность, и пока Павел убирал окровавленную вату, рассказывал, как дела у него на даче. А я смотрела на эту вату и всё думала: что с моим телом? Никакого страха или отвращения на их лицах не было… но я же видела вату. Видела кровь на снегу. Я же всё видела… Они спокойно вышли из комнаты, и меня никто не беспокоил всю ночь. Пить я захотела спустя несколько часов, а про «Регидрон» женщина, видимо, забыла, даровав мне ночь без сна и с сушняком. Ночь с моими мыслями. Эта ночь была одновременно пустой и заполненной ими. За окном начали щебетать птички, рассказывая, что наступило утро. Слышались звуки снизу, снег мелкими хлопьями ложился на землю, доставляя хлопоты людям. Мне становилось то жарко, то холодно. Я мычала, пытаясь привлечь внимание к своему тельцу, но про меня благополучно забыли. Всю ночь я страдала от жажды, от боли, а утром захотела в туалет. Я терпела сколько могла, и к полудню, когда солнце было высоко, начала вставать с кровати. Первые движения отдавались нестерпимой болью. Раны затянулись, образовав плёнку, но от моих передвижений она начала лопаться. С непонятно откуда взятыми силами я села на кровать — и взвизгнула. Видимо, удары прошлись не только по спине, но и по ягодицам. Как бы я ни была рада, что трусы с меня не сняли и не обрабатывали раны, видев мою пятую точку, — но ведь их не обработали. Даже мой визг и нытьё не привлекли женщину — периодически я слышала звуки снизу. Мне было непонятно, почему она даже элементарно не принесла стакан воды; да и вообще не заходила. Настолько безразлична? А этот доктор Павел? С виду нормальный, здравомыслящий мужик, помог. И приглашён он был ею же… но дальнейшие её действия, а точнее отсутствие действий, вводят меня в ступор. Чего она добивается? Что ей нужно? Когда я встала ровно, это было похоже на скрежет металла. Звук несвойственный, будто железо вытягивают, выравнивают, делают ровным — но оно не поддаётся. Отыскав взглядом свою футболку, я пошла маленькими осторожными шагами к ней. Натянув её, размяв мышцы, которые затекли, я прикусывала до крови внутреннюю сторону щеки, чтобы не закричать, и стала спускаться вниз. Комната Стаса была закрыта, и складывалось ощущение, что его не было все эти дни моей лёжки. Кому она его сбагрила? Из кухни доносились запахи готовки. Стас печётся в духовке? Там же кости да кожа — лучше бы сварила суп. Веселила себя как могла, делая длительные шаги по ступенькам, которые казались адом. Давая себе время отдохнуть, я отчётливее понимала, что женщина находится на кухне — и ей совершенно нет дела до скрипа этой чертовой дощечки. Кое-как добравшись до ванной, я потянулась с облегчением к дверной ручке, предвкушая своё очищение и наконец пополнение водой, как услышала взвизг и вздох сзади. Я, конечно, понимаю, что сейчас выгляжу не лучшим образом, но после того, как выпила три стакана коньяка и блевала, к сожалению, не недалеко от того места, куда смотрела — а на себя — сейчас я в удовлетворительном состоянии. И колтун на голове — не такая уж причина ахать. Закатив глаза, разворачиваюсь и вижу Наталью Васильевну в домашней широченной одежде, которая висит на ней как балахон. В руках она держит пульт от кондиционера. Сначала я несколько раз проморгалась, ведь видеть её в таком виде — это редкость: отсутствие косметики, мешки под глазами, сами глаза красные, и отросшие ногти. — Хватит меня разглядывать, сама не лучше выглядишь! — наконец, она опомнившись, опустила руку с пультом и начала в своей любимой принудительно-безоговорочной манере говорить: — Ты почему здесь стоишь, тебе лежать надо! — Я в туалет хочу… — хриплым голосом отвечаю и показываю в уборную комнату. Прости меня, о великая женщина, с моими человеческими нуждами, и пусти бренное потерянное тело на привал. Она в недоверии перевела свой постоянный нахмуренный взгляд на комнату и вернула его ко мне. Странно наблюдать за ней. Она выбита из колеи, но не перестаёт наседать на тебя, словно в защитной манере. — Тебе вставать нельзя, — неуверенно продолжила она. — Но я в туалет хочу. А зачем вам пульт? — я кивнула и взглядом показала на её руку, в которой она до побеления костяшек сжимала бедного помощника техники. — Защищаться. Услышала шорохи и испугалась. — Пультом? — Ой, всё! — она с раздражением ответила и злостно зашагала по направлению к кухне. В ванне я проторчала минут пятнадцать, десять из которых стояла, склонившись над раковиной, и пила воду, вцепившись в край раковины. Моя жажда никуда не уходила, и я вливала в себя жидкость, пока не начало тошнить, и из моего заложенного носа не стала течь вода. Оказался он и не такой уж заложенный, раз фонтан бежал из него. В таком удручающем и до боли стыдливом состоянии на меня смотрела Наталья Васильевна, которая беспардонно открыла дверь, закрытую с моей стороны. Видимо, её привлёк звук моего кашля, раз она появилась через несколько секунд в одной комнате со мной. — Что с тобой? — напряжение вместе с тревогой. Буря и пламя. Её голос содержал в себе все противоречащие аспекты. — Пить хочу. Она застыла. Вода лилась из крана, я нервно дышала и устало моргала, пока женщина словно статуя стояла. Словно она оказалась в детском возрасте с дворовой игрой — «замри» — и не шевелилась, ведь если шевельнёшься, ты проиграешь и будешь водить. Она смотрела на меня и молчала, пока я не понимала, что она хочет. Чего она добивается своим молчанием? Ещё ниже, ещё хуже или ещё более убого я себя не буду чувствовать. Мне плохо — как душевно, так и физически — ещё и женщина не давала просто остаться наедине, когда это так надо. — Прости. — Что? — в неверии я переспросила быстрее, чем она договорила. Её голос был подбитый. Пёс, которого вышвырнули на улицу в ливень, отобрав последний кусок чёрствого хлеба и разломав к чертям будку. На миг от этого мне стало её жаль. Стоит маленькая хрупкая женщина и говорит тихим голосом, пока я не рявкнула своё «что». Оцепеневшая, сгорбившаяся, со злым взглядом и тяжёлым дыханием — я. Всего на миг. Ей такой расклад не понравился, и она выпрямилась, отчеканив: — Пошли наверх. Я понимала, что, выпив литра два воды за раз, мне непременно понадобится вновь спускаться в туалет, и легче бы было остаться здесь, но сидеть на черством полу или стоять — сил не было. В своих порывах к потребности я совсем забыла посмотреть, что творится с моим телом, и те выгнанные, пожирающие меня мысли вновь вернулись, не дав и минуты отдыха. Шли мы медленно, а точнее — я, то и дело охая и шипя. В комнате женщина сразу повела меня к кровати, и до зеркала я так и не добралась. Она сама стянула с меня футболку, принесла суп и стала кормить с ложки. Конечно, на животе было крайне неудобно есть, а ещё и с рук женщины, но она сразу дала понять, что сама я не поем. Кормила она осторожно, внимательно следя, чтобы я не поперхнулась, и суп был не слишком горяч. Пока она акцентировала внимание на своей заботе, я всё больше задавалась вопросами. Слово «прости», странное поведение, граничащее на безразличии и чуткости, её внешний вид. Меня накормили, на тумбочке оставили литр воды, обработали и намазали мазью спину. Всё время женщина молчала и избегала зрительного контакта, но была крайне осторожна в своих действиях. Я лежала и наконец смогла расслабиться, когда от двух таблеток обезболивающего стало легче. На вопрос, где Стас, мне ничего не ответили — в принципе, вообще проигнорировали вопрос, занимаясь сбором вещей, а со стороны это выглядело как «занять руки». — Прости, — послышалось на границе моего сна, под размеренное шуршание возле кровати. Это единственное тихое и хриплое слово вывело меня из убаюкивания разума в реальность. Широко распахнув слипшиеся глаза, я фокусировала взгляд, пока женщина присела рядом с кроватью на уровень моих глаз. Мы рассматривали синюю бездну друг друга, не отводя и на секунду взгляд. — Прости меня. За очень многое прости, — тихо начала женщина, поглаживая мои волосы. — Мне было стыдно находиться рядом с тобой после того, что случилось, поэтому я не заходила к тебе в комнату. И вообще забыла про воду или еду. — Ладно. Все её слова летели словно мимо ушей. Хоть я всё и слышала, но не осознавала, ведь это же не взаправду. Не взаправду, что такая женщина станет извиняться перед мной за мой же скверный характер и неконтролируемый язык. Не взаправду ей жаль за содеянное. Не взаправду она сейчас сидит с красными глазами и провинившимся голосом говорит полную ересь. Всё же было нормально, так почему её слова внушают мне необъятный, непостижимый и необузданный страх? Всё настолько плохо? Всё настолько плохо, и именно поэтому я нормально не могу стоять, мне больно двигаться, тошнит и сложно дышать? — Ты прощаешь меня? — Наталья Васильевна склонила голову набок и недоверчиво спросила. — Да, — быстрее, чем она успела закончить предложение, я ответила. Меня опять одарили странным взглядом, тяжёлым дыханием и нервными движениями. Наталья Васильевна с полностью пустым взглядом встала и вышла из комнаты, негромко хлопнув дверью. И дураку понятно, что она скрывала свои эмоции, а точнее — разочарование. Но то, что происходило в моей душе, было намного сильнее эмоций женщины. Мной вели уже мои эмоции, и главенствующей был страх. Страх — многогранная эмоция, способная дать человеку силы, когда кажется, что их уже совсем нет, или забрать то, чего было хоть отбавляй. Он загоняет тебя в тупик или даёт зелёный сигнал действовать. Видишь медведя в лесу? Убегаешь что есть сил, и даже когда он тебя повалит, ты защищаешься, отчаянно выставляя руки вперёд, в надежде отогнать его от себя. Или на работе ты ошибся с цифрами, и в итоге по ошибке, случайности и невнимательности нескольких человек после тебя проверяющий документы — вы потеряли двадцать процентов прибыли, и это повесили на тебя. Чистая случайность или закономерность? Кого-то свыше загнали тебя в тупик серости. Страх. Страх за будущее, страх за неудачи, которые ещё не случились, страх за свои действия. Страх обездвиживает тебя. Именно первым случаем я смогла подняться с кровати, подойти к зеркалу и развернуться. Я не закрывала глаза, как делают некоторые, боясь увидеть перед собой то, что не понравится. Я смотрю страху в глаза, и именно поэтому, увидев в зеркале красные полосы, я не проронила ни мата, ни слова. Немой страх. Полностью красная спина с переливами в синеву и заканчивающаяся фиолетовыми полосами. Вся эта палитра цветов завораживает и обескураживает. Посреди этих полос идут открытые раны: где-то этот порез заживёт через несколько дней, и останется только гематома, отдавая болью, но между лопаток и на копчике гематома будет меньшей из проблем. Четыре глубокие раны: две из которых затянули тремя стежками, одну — зигзагнутую — одной, и ещё одну заклеили лейкопластырем. И вся эта палитра отняла полностью всё. Всё, чего у меня не было или даже по нелепой случайности имелось. В этой пелене и узком направленном взгляде я не заметила и не ощутила, как открылась дверь комнаты, как меня коснулись руки женщины, как меня стали тянуть подальше от зеркала. Меня полностью развернули, приводя в чувство шлепками ладони по щекам. Из коматозного состояния притирания с реальностью я вернулась на землю, крепко сжимая замок рук на груди. Так прошла ночь. Ещё день, который сменился ночью без сна и днём. Женщина периодически крутилась возле меня: кормила, меняла воду, к которой я так и не притронулась, и что-то говорила. Я ей отвечала, не обращая внимания на содержание. Появился и Павел. Эта персона раскрасила мою обыденность своим внезапным появлением и нескончаемым энтузиазмом. Он ярко и живо рассказывал свою жизнь, дарил улыбку и смешил, копошась с моим телом. Правда, на шутки никак не реагировала Наталья Васильевна — она как ястреб кружила вокруг кровати, и в конечном итоге её выгнал Павел из-за её лишнего внимания. — Хочу с тобой поговорить, — так начал диалог врач. — Ты меня слышишь? — продолжил он свой монолог. — Кивка недостаточно, я хочу услышать твой голос… Ладно, — он устало вздохнул, снял свои латексные синие перчатки и откинулся на стул. — Мы можем с тобой поговорить или ты не готова на диалог?… Понятно. Мужчина, больше не говоря ни слова, собрал свои инструменты и перевязочные материалы, которые остались после меня, и вышел из комнаты. Вскоре пришла Наталья Васильевна, оставив поднос возле кровати. Там был суп и сок, но аппетита у меня не было. Я просто смотрела то в окно, то на стену, то на саму себя, периодически вставая с кровати в надежде, что мне привиделось. Шрамы. У меня останутся шрамы в добавок к тем, что уже имеются, но те были получены в ходе детской игры и неосторожности, а не по собственной глупости. Обидно, что их можно было избежать — остановись я. Интересно, но я устала просто лежать, ничего не делая, и, решив, что сок сможет меня взбодрить, я выпила стакан, и через тридцать минут меня начало сильно клонить в сон, пока перед глазами мелькали дни, моменты и тоска.