Мой сорванный голос.

Кошмары. Что за кошмары меня окружают и что за настойчивый голос порождает эти кошмары? Этот голос зарывается в твоё нутро, и та чёрная бездна поглощает тебя ещё сильнее — и виной всему этот голос. Это сон. Это точно сон, и моё сознание потихоньку пробуждается, пока тело не хочет реагировать на прикосновения. Что-то вкладывают, пока я мычу в себя и не могу пошевелиться. Открыв глаза, картинка кружится сильнее, чем диско-шар на какой-нибудь паршивой дискотеке девяностых, начинает мутить, и я бы непременно раскрасила интерьер — было бы что в желудке. Пока я моргала и мычала что-то нечленораздельное, женщина деловито ходила по комнате и давала указания. Благо, все они свелись к самым минимальным человеческим потребностям организма: поешь, попей, сходи в душ и что-то ещё про лекарство. Она случайно захлопнула дверь, и этот звук сразу врезался в мою больную голову, оттого пришлось руками закрыть уши, которые в последующем убрала женщина и поинтересовалась таким действием. Как она так быстро вернулась? Следом объяснила, что не рассчитала силу, и заставила выпить обезболивающую таблетку, тем самым пойти против её нотаций, ведь: «Поешь — и только тогда лекарство, не наоборот. Поняла?» Она упорхала, а её аромат парфюма ещё долго оставался в комнате, от этого начиная меня раздражать. Пришла она вечером и без Стаса, сказав, что тот пока останется у Павла. Говорила быстро и не смотря в глаза, перебирая документы, которые за каким-то чёртом притащила в комнату ко мне. Она нервничала и съёживалась от моего взгляда, а я лишь молчала. За время, проведённое без неё, я смогла рассмотреть лицо, где мой бедный нос был одарён краснотой. Гематома на лбу — от моей встречи со столом, и моя прекрасная спина, с болью которой я почти привыкла. Телефон — к нулям разряженный и заряженный вновь, и тарелка супа, отправившаяся в унитаз, ведь нет желания подвергать насилию её голосовые связки и мой наполненный болью желудок. По утреннему разбитому состоянию и быстрому засыпанию я поняла, что «помогла» мне в этом женщина в моей безвольной и неозвученной недопросьбе. Хоть день и был полностью серым, и прошёл он под наблюдением в окно, лёжа на кровати, но ночь вместе со сном таили в себе бОльшие кошмары, нежели я могу увидеть наяву. Сок был вылит в фикус, от супа и котлеты я отказалась — она явно что-то подмешивала, и мне легче оставаться в сознании, ведь засыпать я не хочу. Я просто-напросто боюсь. Мысли были одновременно пусты и заняты всем, до чего доставало зрение. Я смогла перевернуться на спину и, не шевелясь, пролежать пол-ночи на ней, не чувствуя дискомфорта. Слышала, как шагала женщина, как громко листала файлы, как бормотала и материлась, находясь внизу. Слышала, как разговаривала с Павлом и зарычала: «Весь в неё пошёл». Я много слышала за всю жизнь. Слышала, как учителя кричали о том, какие мы бестолковые, слышала пламенные речи о любви, слышала, как ругаются родители, слышала обещания. Я слышала много разных обещаний и сама себе неоднократно их давала, начиная с первой выкуренной сигареты у Ани дома, с первого выпитого ликёра, который позже выходил так же, как и попал в меня — всё там же у Ани. Я зарекалась не пить, прижимаясь к унитазу, пока на полу дребезжал телефон, свидетельствующий о моей потере отцом. Я давала обещание заняться учёбой и наконец выучить тему с катангельсами, но вечером я вновь делала выбор в пользу расслабона. Слышала, как Аня говорила, чтобы я не курила травку с другими, пока она делала отверстия в фольге. Слышала, как она заливалась смехом от моего первого вдоха и как я потом долго кашляла. Она помогла. Помогла и от отравления алкоголем: умыла, переодела, запихивала пальцы в рот и сидела чистая, пока я выпивала прегабалин. Странно: всему плохому, принятому считать в обществе, меня посвятила Аня. Она открывала двери в запрещённые места, к запрещённым эмоциям и состояниям, но всегда была рядом в ясном уме. Я часто думала о правильности нашей дружбы и медвежьей услуге, часто думала о том: «Да какая она подруга? Я из-за неё два дня не вставала с кровати, а голова готова была взорваться на мелкие кусочки, заполняя прокуренную детскую комнату мозаикой черепа». Я часто думала — и давным-давно пришла к выводу: это дружба. Это поддержка. Это уверенность. Уверенность, что пока я обдолбанная, до меня никто не полезет; уверенность, что я не натворю дел и у меня не будет сожаления. Да, дружба не вписывается в рамки «нормальности», но все мы не без изъяна. И кто вообще придумал это «нормально»? Кто придумывал правила, и почему этим правилам двигаются толпы людей и кичатся: «А вот у меня…» Дверь открывается с силой приложенной, но не успетой её убавить. Дерево ударяется о косяк, и, чертыхаясь, входит женщина, осторожно шагая по ламинату. — Выпей, — раздаётся надо мной приказ, и, открыв глаза, вижу её серьёзное лицо и вытянутую руку с водой и таблеткой. — Я сплю. — Ну тогда просыпайся и выпей эту чёртову таблетку, пытаясь не выводить меня из себя, — говорит жёстко и непостижимым холодом в словах. Цедит. Цедит через губы, через плотно сжатые зубы; даже её глаза сверкают недобрым огоньком в ночи. — А я тебе скажу, что до этого недалеко, — наклонилась ко мне и опалила моё лицо жаром. Жаром от слов и гнева. Огненным жаром с холодным телом. Её вывели из себя, и сейчас она держится на честном слове от срыва. Оголённый провод, который искрится, обнажая своё нутро. Искрится, защищая его. Я обещала вести себя тихо, я обещала больше не показывать свой характер — так не подходящий Наталье Васильевне; иная шестерёнка в её механизме, в её доме — лишний элемент… мебели? Вряд ли характеризует она меня человеком, коим себя и я не считаю. Но страх... Страх отодвигает твои обещания на задний план, ставя себя впереди вагона, набирающего скорость, и твои жалкие слова никоим образом не касаются его. Если мой ответ будет «нет», это плохо закончится; с ней нельзя не соглашаться, но можно искать лазейки. Да, непременно — так она будет ещё злей, узнай правду. Таблетка оказывается в моём рту, следом тёплая вода наполняет полость, принося горечь. — Всё, — киваю гривой, пока железная статуя женщины прожигает меня взглядом, в котором читается вся брезгливость ко мне. — Рот открой. — Чего? — опешить от такого я не успела. Жёстким хватом, зажимая скулы, непроизвольно открывается рот, а Наталья Васильевна впритык наклоняется ко мне. — Что ты говорила насчёт вранья? — всё так же держа меня, цедила свои слова женщина, сощуренно смотря прямо в меня, через призму глаз. — Врать не буду. — А что ты делаешь? — слащаво произносит Наталья Васильевна, без тени на улыбку. — Вру. Таблетка так и остаётся между зубами, в попытке не соприкасаться с языком или дёснами, а я, как умалишённая, смотрю на неё и жду вон-выходящего что-то из её головы. Удивительно, но она была крайне спокойна, и её тяжёлое дыхание мне посчастливилось не услышать. — Почему не выпила её? — Не хочу засыпать. — Но ведь надо. — Но ведь я не хочу. Мои глупые ответы и её очевидные вопросы. С минуту она стояла, закрыв глаза и сжимая ладони в кулаки, а потом заставила меня лечь на край кровати. На другой стороне расположилась она, а я не могла не смотреть на неё. — Что? Спина болит, целый день за компьютером, — как между прочим ответила Наталья Васильевна, скрестив руки на животе и глядя в потолок. Видимо, моё совсем бесстыдное разглядывание она заметила боковым зрением. Наши локти соприкоснулись, и я молниеносно прижала руку к груди, как ошпаренная. Её лицо посетила ухмылка, и она закрыла глаза под мои наблюдения. — Ну? — спустя минут пять молчания и тишины, нарушаемой только нашим дыханием, она подала голос. — Что «ну»? — Где вопрос? — Какой вопрос? — мы поменялись местами. Или только я заняла её место очевидными вопросами на её вопрос. — Почему я легла с тобой, Вася, не тупи, — раздражённо ответила она, массируя переносицу. — Почему? — Чтобы ты заснула. Буду охранять твой сон. Думаю, она не хотела говорить эти слова. Этот набор букв совершенно ей не подходил. Сама вывела на разговор и буквально заставила задавать эти вопросы. Было ли мне интересно, зачем она легла со мной? Нет. Я никак не могла отделаться от… близости, у нас отсутствующей, и своего откровенного, юношеского и глуповатого разглядывания женщины. Не запомнила ничего нового — и не пыталась. Я наслаждалась. А женщина пыталась сделать из себя рыцаря в сияющих доспехах. Правда, сон сняло как рукой. Мне больше не было страшно — мне было спокойно, и мой постоянный нервный пульс поутих в этой тишине, в одной кровати с Натальей Васильевной. — Ты заснёшь? — тихо спросила она. — Нет. — И что будем делать? — Не знаю. — А что ты знаешь… — со вздохом произнесённые слова едва казались вопросом. — Что у соседей трава зеленее, — с хрипотцой отвечаю, чувствуя, как затекла шея от повёрнутой головы. — Хах. — Громкий, слишком громкий смешок заставил меня встрепенуться и проморгаться. Вновь повисла тишина, и в ней я видела, что шестерёнки крутятся в голове у женщины: она что-то обдумывает, нервно перебирая пальцами. — Что? — Что «что»? — О чём думаете? — Помнишь своего отца и по совместительству моего брата? — Наталья Васильевна повернула голову в мою сторону, и, лёжа, мы смотрели друг на друга. — Помню. — Хорошим был отцом? — Отцом — плохим, папой — хорошим. Улыбка. Такая простая и совершенно несвойственная ей улыбка. Улыбаясь, она молодилась, и вся серьёзность и суровость растворялись в мимике лица, словно их там никогда и не было. Явление продлилось недолго — всего мгновение, — в которое она позволила заглянуть и не строить стены отрешённости. А потом вновь нахмурилась. — Он тебя бил? — Это у вас в крови. Я не хотела показаться жёсткой и упрекающей. Мой ответ был лишь сарказмом, не наполненным болью. А женщина была готова к этому ответу — не ошеломилась, лишь устало выдохнула. — Наш отец был ещё тем ублюдком, — с нервным смешком начала женщина, глядя в потолок и утопая в воспоминаниях. — Васе прививал с детства, что женщины — это лишь расходный материал, и что всё великое и сотворённое в мире делается мужчинами. Он хотел сыновей, и рождение дочери в его планы не входило, так что меня отбросил нашей матери, что не знала, что такое гордость. Она трындела и заливала в уши: «Слушаться отца, он главный, он мужчина», — а на деле была лишь терпилой. Она терпела его избиения, унижения. Отец мог запросто привести в дом других девушек, а мать лишь молчала, глотая «он мужчина». Почему-то в её понимании мужчине свойственна вседозволенность, а женщине — терпение. Только проблема в том, что я не считала их мужчиной и женщиной — отбросы общества скорее. Я жадно впитывала её слова и отчётливо видела свою семью. Да, возможно, не так сильно заключённую в его правила, но подобие было. Отец был верным. Верным псом, и я благодарна ему за это — за грязь, которую не увидела моя мама, приведя другую домой. Верный пёс, который кичился этим. — И Вася становился похожим на него, и все те разы побоев я вклинили в голову брату, что это не норма, что это чертовски неправильно. Смотря на него, озлобленного на целый мир, я понимала, что нельзя ему своих детей… ой как нельзя. Когда мне исполнилось восемнадцать, в свой день рождения я сбежала из дома и больше моей ноги там не было. Я не приехала на похороны отца и матери, да и в принципе за те годы вдали от них не было ни одной весточки от родителей, — последнее слово отозвалось горечью на её языке, и она противно скривилась. — А потом узнала, что Вася женился. У Васи родился ребёнок. Вася теперь папа. Вася даже тебя назвал по подобию своего отца — Васелиса. Наталья Васильевна повернула голову в мою сторону и стала внимательно меня разглядывать. — Сама не знаю, зачем приехала тогда. Тебе было года три уже. — Она улыбнулась стеклянными глазами. — Подбежала ко мне и сказала, что я курица. Ты ещё плохо выговаривала слова, но это было заучено тобой до совершенства. — Улыбка стала шире, а потом исчезла. — Подошёл и мой брат, стал кричать о том, что мне здесь не рады и лучше бы мне вернуться туда, откуда я вылезла. Попыталась поговорить с твоей мамой, а она посоветовала мне не лезть в их семью. Я увидела у неё фингал под глазом и… уехала. Странно, но приезжала я с благими намерениями — помириться. Это всё-таки мой брат, моя кровь… но, видимо, я родилась явно не в той семье. Всю жизнь хотела быть не похожей на своего отца, а в итоге пошла по его стопам. — Женщина грустно ухмыльнулась, закрыла глаза и отвернулась от меня. Я переваривала сказанное, совсем позабыв о шее, пока Наталья Васильевна не спеша встала и направилась к двери. — Едва ли я помогу с твоим сном, но могу дать тебе успокаивающее. И можешь уже вытащить таблетку изо рта. — Вы не пошли по стопам своего отца. Вы не бьёте Стаса, да и нас забрали из приюта. А я сама виновата в этом. Всё вертелось и продолжало движение — в этой комнате, городе и мире. Всё, кроме женщины, что приросла к полу и даже не моргала, глядя на меня. — Спасибо. — Тихое, робкое спасибо перевернувшие мою дальнейшую жизнь.