Мой сорванный голос.

Её язык беспрекословно вторгается в меня, не найдя хоть какой-то линии защиты. Здесь они не нужны. И пока я не могу дать своим рукам хоть какое-либо действие, рука женщины хватает меня за талию и жёстко приставляет к себе. Здесь не пахнет нежностью, трепетом или наслаждением… здесь жадность и грубость. Язык Натальи Васильевны исследует мой рот, пока я неумело и криво ей отвечаю. Та скудная информация о поцелуях едва ли делает меня умеющим человеком целоваться. Весь мой опыт — от Ани и пары пацанов, но те явно не в счёт. Там учились мы все, делали ошибки, а потом смеялись и обсуждали слюной обмен. Здесь всё иначе. Она не обсуждает и не даёт что-либо сделать без её согласия. Я прижата к её телу, что напряжено до предела. Меня едва ли могут держать ноги в вертикальном положении, а голова — что-либо соображать. Всё в теле молниеносно реагирует на женщину. Пока первая рука прижимает меня к ней за талию, вторая хватает за шею и притягивает к лицу всё сильнее. Не сдержавшись, изо рта выходит стон от её действий, и мой поцелуй от робкого перекатывает в жёсткий. Бывает, зубы встречаются с зубами или зубы — с губами. Она резко отрывается от меня, пока мне надо найти несколько секунд и вернуть обладание телом, открыв глаза. Этот хищный взгляд и рваное дыхание. Сейчас она всем телом прижимает меня к стене, пока я, смотря ей в глаза, кладу ладонь на талию и тяну к себе. Если это было разрешение — то беспрекословно всё да. Всё, что связано с ней,— ей и не надо разрешения. Эта женщина входит и берёт всё, не спрашивая чьего-либо мнения. Мы снова в грязном и больном поцелуе. Она закусывает мою нижнюю губу, а я хнычу ей в рот, но не отстраняюсь, а наоборот — кладу вторую ладонь на спину и веду по её территории. Всё её тело напряжено, и под ладонью всё горит. Мозг перестаёт что-либо понимать от того, как у меня срывает крышу от её действий, от понимания, что мы делаем и как она запредельно близко ко мне. Под моей рукой — её кожа. Это запретная территория, несбывшаяся мечта или далёкая планета. Восхищаться, но не трогать; наблюдать, не прикасаясь. Я стону ей в губы, когда она опускает свою ладонь и грубо проводит ногтями по ляжке, заканчивая бедром, где поднимается юбка от её руки и действий. Я пытаюсь не быть полным бревном, и от понимания, что становится мало просто её грубо целовать, провожу ладонью у неё по животу. Медленно поднимаю ладонь к груди, пока её рука сомкнулась у меня на попе. Не сдерживаюсь в очередной раз — стону ей в поцелуй, пока рука то сжимает до побеления костяшек и слёз из глаз, то разжимает плоть, даруя секунду расслабления. Наталья Васильевна прерывает поцелуй, набирая в грудь больше воздуха, а я, используя это время, припадаю к её шее в рваном и мокром поцелуе. Я опускаюсь ниже, к ключицам, слыша её дыхание, чувствуя, как она убирает руку с моей шеи, возвращая её ко второй руке. Сейчас она двумя руками сжимает ягодицы, а я, чувствуя боль, не могу это остановить. Это не в моих силах, потому что в этой боли я чувствую дикое желание. Дикое, неизведанное желание моего организма. Она вновь сжимает мою пятую точку, пока я целую грудину и светлый свитер, мешающий опуститься ниже. Её кожа — это отдельный вид искусства, недосягаемый для людей. Это чудо света, которое нельзя трогать, но я жадно целую, запоминая и откладывая этот момент в отдельный ящик моей памяти. Я запоминаю её запах, её вкус, её дыхание, её руки, её язык, её всю, пока она прижимает меня к себе всё теснее и теснее. Руки женщины исчезают с ягодиц, и я всем телом чувствую, где они проходят. Сильно прижимая ладонь к моему телу, она поднимается по талии вверх к моей шее и, схватив её, быстро и резко отдёргивает в сторону. Почти сразу же на шее появляются зубы женщины, что кусает мою плоть. Она затягивает её, пока мои стоны не могут прекратиться. Я сжимаю её талию и пытаюсь руками пробраться сквозь одежду и коснуться её голой. Не успею это сделать, так как вторая рука женщины, поднимая юбку, оказывается у меня между ног — обескураживая. Она долго не думает, а я не соображаю вообще и вряд ли могу хоть что-то сказать. Всё моё нутро сейчас — в шее, которую она кусает, а потом припадает в поцелуи и затягивает. Закончив с одной стороны и оставив после себя голую плоть, покрытую влагой, Наталья Васильевна занялась второй, где так же грубо и жёстко хватала кожу зубами, прокусывая её. Всё перед глазами плыло, и я осознала, насколько сильно мои руки сжимают талию женщины, не в состоянии что-то делать. Как яркий проблеск света и громкий крик — в организме происходит сбой и его отключение. Рука женщины разрывает колготки на мне в попытке их снять. Её удовлетворяет, что они остались на мне в области бёдер, пока она прикасается к нижнему белью и, подобно колготкам, жёстко тянет их вниз. От её силы, ноги подкашиваются, но Наталья Васильевна, схватив за шею, тянет вверх и возвращает на место. Этот животный инстинкт поработил её всю, пока я без трусов прижата к стене и не могу ничего сказать. Я чувствую холодок в области клитора, но сразу же там оказывается ладонь женщины, крепко прижимающая её туда. Я закатила голову, пока глотка глотала слова, и пока шея принимала всю животность женщины. Секунда, в которую ладонь двигается у меня по клитору; вторая — когда ладони я не чувствую, но рука женщины остаётся у меня между ног. Она ведёт пальцем по складкам, пока я быстро разворачиваю к ней голову. От этого действия она отстраняется. — Я… Не успела ничего сказать, как палец женщины резко и до костяшек оказался во мне. Не сдержавшись, я закричала и сжала талию женщины. Она вытаскивает палец, но следом не менее жёстко в меня входят уже два, и я в крике и боли кусаю её плечо, жмусь к ней сильнее в надежде убрать весь дискомфорт. Во мне что-то взорвалось, и непереносимая боль затмила всё вожделение. Вся непереносимость, жадность и волшебство момента рухнули, пока я чувствовала каждый миллиметр пальцев женщины, которая входила и выходила из меня. Хоть она и была причиной боли, но я максимально теснее продвигалась к ней, как к спасательному кругу. «И тебя погубит то, к чему ты летишь…» Это сильно. Это больно. Это резко. Это жёстко. Я кричала, а мои крики ловило её плечо, которое она сама подставляла. По бедру что-то побежало. Это впитали колготки, а я принимала пальцы женщины во мне. Всё становилось невыносимым, когда она всё-таки вышла из меня, а я отлипла от её плеча. Смотрю на её лицо потерянным взглядом, пока она безэмоционально ведёт пальцами по клитору, размазывая жидкость и вновь входя уже тремя пальцами. Я вновь кричу, пока моё тело больше мне не принадлежит. Она подпирает его к стене и держит вертикально благодаря своему горячему телу. В крик она целует меня. Когда я открываю рот — кусает язык, и я, морщась, принимаю её всю. Её пальцы нещадно входящие и выходящие из меня… Только сейчас она выходит не полностью, только наполовину, но возвращается всё глубже, вдалбливая их в меня. Всё заканчивается так же резко, как и началось. Она делает шаг назад, вытаскивая пальцы, и полностью прекращает контакт со мной. Я, проморгавшись, облокачиваюсь на стену, пока ещё чувствую, как близко находится Наталья Васильевна. Она смотрит на меня, как я пытаюсь нормализовать дыхание и прочесть по её лицу хоть что-то. Но ничего оно не выражает. Глыба льда. Полное безразличие. Или она хорошо скрывает эмоции, либо просто ничего особенного не произошло для неё и её эмоций. Её взгляд опускается с моих глаз вниз, и я, по примеру, так же опускаю свой. Её пальцы одной руки — в моей крови. Она с минуту смотрит на них, потом поднимает взгляд и холодным тоном, от которого я вздрогнула, произносит: — Иди в ванну, приведи себя в порядок. Наталья Васильевна не делает хотя бы шаг, давая мне пройти, — она просто стоит на расстоянии в половину вытянутой руки. Кое-как собрав весь рассудок, повинуюсь её словам, пока голова не соображает свои мысли. Пытаюсь ужаться в стену, но всё-таки трусь телом о неё и выскальзываю из тесноты между нами. Делая шесть шагов от коридора до ванны, я машинально включаю свет и вхожу, закрывая за собой дверь, возводя между нами преграду. С минуту я стою, пока щёки горят, живот болит, и тело не контролирует действия. — Я жду наверху. Быстро. — вновь её холодный и стальной голос. Этим голосом беспрекословно можно давать людям приговор на смертную казнь или пожизненное заключение. Поёжившись, стала снимать с себя колготки негнущимися руками вместе с трусами, на которых была кровь. Голова гудела, пока я, перешагнув ванну, стала смывать всё снизу. Вода окрашивалась в красный, и я стояла, пока не побежала чистая вода. Вновь перелазию через ванну ,надеваю юбку и не находя какого либо своего полотенца выхожу из ванной комнаты ,перед этим выбросив нижнее белье с колготками. Они вместе были порваны и в крови.От них осталось мало толку. Как и от меня. Все происходит как в тумане и тело на автопилоте выполняет базовые действия не задумываясь о происходящем. Поднимаюсь по лестнице и смотрю на закрытую дверь Стаса. Дома он или нет? Слышал или видел? Критически осматриваю себя и понимаю — в таком виде являться ему точно не надо. Поэтому, выдохнув, вхожу в свою комнату и вижу Наталью Васильевну, что стоит возле стола и перебирает мои тетради. А кто-то их ещё и смотрит… У меня было в планах выбросить и не вспоминать. Информацию оттуда выявить вряд ли получится: записываю лишь бы что-то было, да и почерк оставляет желать лучшего. Другое дело — Настя. — Ты хоть сама понимаешь, что пишешь? — придирчиво смотря в тетрадный лист, произносит Наталья Васильевна, а после небрежно его закрывает. — Не приходится, всё есть в учебнике. Я стояла с пустой головой, болью внизу живота и слабостью во всём теле. Хотелось лечь, одновременно блевать и есть. Состояние металось из угла в угол, и о чём-то думать я не могла. Я подумаю об этом завтра. Или ночью. Или когда голова коснётся подушки и меня пронзит током от происходящего. Но не сейчас. Между тем Наталья Васильевна поворачивается к кровати и кивает головой в её сторону. Это было приказано мне. Именно приказано. Даже в её телодвижениях читалась власть, а, видимо, в моём тельце — покорность. Я спорить и не буду. Показывать свой характер ей нет смысла. Она сломает, ни во что не ставя меня. Прохожу, и по взгляду понимаю, что надо — на кровать. Сажусь, пока она смотрит своим ледяным взором. В комнате темно, и лишь уличный фонарь освещает пространство дома благодаря окну. — Сними блузку. Беспрекословно выполняю просьбу от пуговицы к пуговице. Когда последняя была расстёгнута, блузка медленно сползает с плеч под гробовое молчание и пустой взгляд. — Лифчик. Секундное замешательство — и его растягивание. Он оказывается рядом с блузкой, а прохлада комнаты прикасается к оголённому телу и невысохшей коже. Поёжившись, ожидаю дальнейших указаний от старшей. — Юбка. Вот её реакция. Голос не дрогнул, но сел. Её дыхание сперло, пока я смотрела на неё. Возможно, вразумил холод мой мозг, а возможно, и тело решило протестовать. — Я жду. Жди. — Василиса. — Сквозь зубы произнесённая фраза окончательно лишила движения моё тело. Мне не страшно смотреть ей в глаза и ослушиваться — наоборот, взгляда от неё не отвести. Она томно выдохнула и стала медленно шагать к кровати, видимо, давая время опомниться и подчиниться, а у меня с каждым её шагом приближения пульс учащался. Не останавливаясь, она залезает на кровать подобно пантере и нависает надо мной, пока я окончательно не ложусь. Приближается к лицу, и когда наши кончики носов встречаются, грозно рычит: — Я не люблю, когда меня не слушаются, а ты это делаешь постоянно. Сглатываю ком в горле и молчу, ловя её тяжёлое дыхание. Изящно и медленно отстраняется, садясь на колени. — Юбка. Нутром чувствовала — не подчинись я, получу. Против воли тела стягиваю юбку, оставаясь полностью обнажённой. Даже грудь была менее интимным участком для женщины, чем низ. Юбка там, где остальная часть одежды, и я нервно прикрываюсь под взгляд, который, кажется, даже не моргает. — Раздвинь ноги. Раздвигаю медленно, и женщине что-то не нравится. Её лицо становится острым и неприятным. — Шире.. Шире. — Ляг. Ложусь. Белый потолок, люстра, холод. Лицо Натальи Васильевны, нависающее надо мной, и её волосы, спадающие на меня. — Расслабься, я буду нежной. Всё пало во второй раз. Осторожность прошла, и мне захотелось в голос рассмеяться. Эта женщина и нежность — разные противоположности, хотя, возможно, в этом «повезло» мне. Закрытая книга и моё неумение читать. Море и неспокойная погода. — Ты почему улыбаешься? Вот и я об этом. Какая к чёрту нежность от Натальи Васильевны, если она удивляется простой человеческой улыбке. — Простите. Закатив глаза и фыркнув, она прикоснулась к моим губам… своими губами… «И улыбка вдруг пала, обнажая нутро». Без грубости, пошлости и резкости — а нежно, трепетно и медленно. Сейчас я почувствовала мягкость губ и свой бальзам на них. Она неспешно целовала, пока её рука поглаживала мне живот, аккуратно перебираясь выше, захватывая всю площадь под свои касания. На секунду растворившись и замерев в моменте, я стала отвечать сначала на её поцелуй, а после — на касания. Выгибаясь им навстречу под горячие руки, я чувствовала вкус женщины и проникла руками ей под свитер. Непреодолимая жажда и трепет до дрожи рук заставляли её раздеть. Это так нечестно, когда я обнажена, а её плоть скрывает ткань, которую я поддеваю и осторожно веду наверх. Надо разрешение. Её разрешение на всё происходящее в жизни. И даже сейчас, когда я вновь не сдерживаю стоны — но уже от её небывалой нежности — нужен зелёный свет. И, кажется, я его получаю. Во всяком случае, она не сопротивляется, а что будет потом — меня уже не волнует. Край свитера под натиском моей руки перебирается снизу до груди и ещё выше. Приложив несколько усилий, ненужная ткань опускается рядом с нашими телами под тихие стоны — только с моей стороны. Под ладонями её горячая кожа, в голове — ветер, и только её дыхание, заменяющее мой пульс. И все последующие элементы одежды оказываются на кровати. Она позволила снять всё, включая нижнее бельё, хотя последнее она стягивала сама. Ощущаю: веду руками по телу под поцелуй, и её сжимания моей груди. Все ощущения накалились до предела, дыхание сбилось. Она сжимает, затем гладит то одну грудь, то вторую. Целует, ведёт языком по моему языку, а потом прикусывает. Разбитая губа давно забыта. Рука на секунду сжимает мои скулы, но быстро и ловко, подобно змее, опускается ниже — к груди, к пупку, к клитору. Если и раньше дыхание сбилось со всех норм, то сейчас его сперло… Тело горело, и боль, казавшаяся мучительной, исчезла. Я сама притягивала и притягивалась к женщине, а она падко и чувственно отвечала, целуя всё напористей и напористей. Ощущаю, как она неспеша проводит по складкам своими пальцами, гладит по кругу и чуть надавливает, пока я начинаю извиваться под ней. Ощущаю вес её тела своим телом. Ощущаю горячий воздух вокруг нас, пока комната постепенно накалялась. Пальцы женщины осторожно проникают в меня, и даже её медлительность и моя возбуждённость не справляются с возникающей болью. И как я вытерпела сцены внизу, когда сейчас от похоти ничего не осталось… Зажмуриваюсь, и на это сразу реагирует Наталья Васильевна. Поцелуй остановился, как и пальцы. Всё остановилось в этом моменте. — Не напрягайся, — шепчет мне в ухо сбитым дыханием. Вот её корка бесчувственности и каменности лопнула. Вот её мокрый лоб и горячий воздух. Вновь она проникает внутрь, не спеша и так же выходя. К её первому пальцу добавляется второй, а мне остро хочется ощущать её.. Согнув ногу я провоцирую её приподняться и она понимает без лишних слов. Опускается на бедро, снова и снова осторожно входя в меня. Почувствовала на бедре её влагу и застонала в голос от ощущение зарождающегося в животе и пробирающего до кончиков пальцев. Дышать становится все трудней и трудней от осознания происходящего. От того, что она на мне, от того, чем мы занимаемся, от того, что она у меня первая. Лавина событий сбивает и отбрасывает в сторону, когда она большим пальцем вырисовывает узоры на клиторе и даже движение ее пальцев затихают с этим ощущением. Это новая жизнь, запредельное, что казалось так далеко в итоге запредельно близко. Вздохи и стоны не сдерживаются во мне. Она сильнее прижимается бедрами к моему бедру, удобнее усаживаясь и начиная ёрзать. Я не могу лежать, передаваемое , неописуемое и до конца изученное чувство бурлит во мне ,и начинает раскаляться от каждого оборота пальца женщины на мне. В полном бреду, пьяного, сумашедшего или под наркотическом эффекте человека ,тянусь к ней. К её эпицентру,пока в моем черти в котлах варятся. И миг прикосновения к ней, к её нутру, к её плоду можно заносить в книги и давать определения — наслаждения. Горячий и мокрый источник в котором пальцы тонут и скрываются меж паутин. Неторопливо и рванно веду пальцами по клитору и слышу рык женщины. — Войди. Приказ, неповиновение, расстрел и веревка, медленно обвивающая мою шею под обычный морозный день подростка. И пальцы входят в горячее лоно, протискиваясь вглубь, пока сама женщина задаём им темп. — Быстрее. Быстрее. — Глубже. Глубже. Не я одна извивалась под ней и захлебывалась в дыхание, постепенно с добавлением третьего пальца и Наталья Васильевна подстраивала меня и подстраивалась сама под меня. Пальцы нещадно болели от каждого моего входа, то, настолько глубоко я их засаживала, настолько мне и отвечала женщина, набирая скорость её рук у меня между ног. Хотелось кричать и биться в сладкой агонии от моего организма и от того как я ощущаю ее на себе, её во мне и себя в ней. Это слияние противоположностей, и похожих элементов. В момент когда ладонь женщины полностью легла мне на клитор и надавила, все померкло. "Все, что казалось чем то важным, оказалось малозначительным" Я закричала и захныкала одновременно с судорогой всего тела и разрядом похлеще от тока с прямым касанием. Постигла нирвану на этой кровати с кружащийся картинкой перед глазами ,темпом рук и Натальей Васильевной упирающийся в меня. Зажмурилась в надежде продлить момент, подкупить, попроситьи запугать , дать мне ещё немного, ещё чуть чуть ,одно мгновение в этом моменте. Но пелена спала и я оказалась не в нирване под невесомостью, а под Натальей Васильевной и моей затекшей в край рукой. Ещё несколько толчков, её выпадов и она застонала... Это было по особенному нежно, но твердо, словно, демоны сидящие внутри не рады её появлению нутра. И продлилось это недолго, лицом она припала к ключице и закусила ее сдерживая стоны. Раз: Тяжелое дыхание и полностью вес тела, которое лежало на мне. Два: Она поворачивает голову в мою сторону, смотрит с секунду и переворачивается на край кровати. Три: Для её комфорта я подвинулась и дала ей место, пока женщина поудобней улеглась, залезая под одеяло. Четыре: Я ничего не понимаю. Лежу и смотрю за ее действиями и хочется что-то сказать, но нечего. Это было волшебно, особенно вторая часть, а после...Руины кроватки ,разворачивающееся в плед тело и мое опустошение. Ее совсем не беспокоил мой взгляд ,найдя удобное место она закрыла глаза и отвернулась от меня даруя свою спину. Все слова исчезли. Это не передать набором букв... — Засыпай. — Не могу.-Буркнула в ответ я. — А ты моги. ...... — Ну и почему ты молчишь? — Что мне сказать? — Вася! Ну хоть что то! — Наталья Васильевна повернулась обратно в мою сторону со своим злющим лицом. — Где Стас? Секунда. Две. Три. Пять. — У Павла. Попросила забрать его с сада ,потому что мне позвонили в середине рабочего дня и сказали явиться домой. — Блять. — Блять. Стас. Жанна какая то там, откуда то там и моя тетя? Тетя, которую я не видела никогда в жизни в здравом уме за семнадцать лет ,тетя которую отец поливал грязью похуже лондонского туалета в 19 веке. Моя тетя. И все, что происходило вечером ,волшебно,незабываемо и просто крышесносно, но моя тетя... Я думала о ней в разных ключах, но со своей колокольни куда мне там глядеть, да и кто мы, если не мечтали о высшем ,несуществующем, запредельном. И пока меня постигали страшные ,удручающие и вгоняющие в тупик мысли ,женщину вгоняло в сон. — Если сейчас не заснешь ,ударю. В подтверждение своего характера, заметки или воспитания она пнула меня по ноге и закрыла глаза. Даруя ей не только пространство на кровати, дарую и мнимое спокойствие. Я закрыла глаза пока лапы темноты пожирали мои мысли и все мое бренное тело. Засыпала и почувствовала горячую руку Натальи Васильевны на моем животе. Она даровала мне сон.