Мой сорванный голос.

Стрелки часов отбивали третий час моего завершённого дня, пока я склонялась над бумагами в попытке найти ошибку. В конечном итоге график не пошёл, и Паскаль помахал мне рукой: «Разгребай сама». И каждый раз я даю сама себе обещание сохранять документы, и каждый раз нарушаю обещание, держащееся лишь на моей памяти. И сбежавший утром кофе, видимо, дал толчок дню, который накалял мою голову. — Наташа! — Сейчас! Голова, показавшаяся в кабинете, исчезла, оставив меня одну с документами. Зажимаю переносицу, уравновешивая своё дыхание. Раз — проштудировать несколько листов и найти ошибку. Два — уйти домой и хоть немного поспать. Три — этот день закончится. Вновь зазвонил телефон, издавая неприятный звук. Неизвестный номер, позднее время и моя усталость. — Да? — Волкова Наталья? — Да. — Вас беспокоят из органов опеки и попечительства… — Откуда? К чему это? — Ваш брат, Волков Василий, и его жена… — Брат? Откуда вы взяли мой номер? — …В аварию… — Аварию? — Приношу свои извинения… Глаза зажмуриваются, образуя темноту, пока в висках стучит кровь и обрывки фраз. Требуются секунды, чтобы понять, что произошло, — секунды, которые скрепились в минуты. Женщина говорила быстро, а я еле поспевала понимать её слова. — Что с ними? — перебила я её, и, кажется, она совсем не удивилась этому. — Они мертвы. Блять. Утюг… я выключила утюг дома? Нет, не так, совсем не так… Что-то не так. Вася… Как так? — …дети… — Что? — вырываясь из своих мыслей, цепляясь за последнее её слово. Дети… Они живы? Что за авария? Как так произошло? — Дети Васи живы? — голос срывается. Может, это чья-то неудачная шутка? — Да. Они остались дома. Закрываю глаза и проваливаюсь в бездну. Женщина ещё долго о чём-то говорит, и я не могу понять — зачем? Я всё пытаюсь узнать о ней, о Васе и его жене, но ничего дельного не получаю. Я забыла, как зовут его жену. Возможно, я и не запомнила когда-то. Она говорит, что детей отправят в приют, интересуется, общаемся ли мы, а потом невзначай спрашивает: заберу ли я их? И я задумалась. Детей Васи? Он бы в гробу перевернулся, если бы допустил, что я хоть на метр к ним подойду. Вспоминаю имена его детей — и только после нескольких минут получается выудить из памяти нужное. — Забрать детей? *** Так проходит несколько дней, и я в полусознательном состоянии приезжаю обратно — домой к Васе, а потом по разным судам. Всё так же, как и было. И сказать больше нечего. Всё, что накопилось, вылилось грязью давным-давно. Внутри пустота. Лишь двое детей без родителей… — Василиса и Станислав, — говорила женщина, чьё имя я даже не запоминала. Она пристала как клещ, и её совершенно не беспокоила моя отстранённость. Вроде бы всё так же, как и осталось, а прошло больше десяти лет. И что я здесь делаю? Вася, ты будешь рад, что я их возьму? — Сколько им лет? — я совсем ничего не знаю о жизни брата, хотя предположения остаются верными. Мало что он поменял. — Василисе уже семнадцать. Две недели назад был день рождения. Станиславу — четыре года. Когда вы в последний раз их видели? — Стаса я не видела вообще, а Василису очень давно. — У них никого не осталось. Бабушка с дедушкой отказались и не стали даже слушать, чтобы забрать их. Вы готовы взять двоих несовершеннолетних? Странно… не этого ли она добивалась? И теперь — перед отправкой к неизбежному — зачем задаёт этот вопрос? — В каком они приюте? *** С первых минут захотелось покинуть это помещение. Благо необходимые документы и переговоры велись по видеосвязи, а личное присутствие стало необходимым только тогда, когда настал черёд их забирать. Волокита тянулась неделями. И кажется, я оставила лучший год из своей жизни в тех кабинетах и очередях за очередной бумажкой. Ветхое и потрёпанное временем здание ненадолго привлекло моё внимание. Двое детей, перелезающих через забор и убегающих в сторону, — позабавили. Позабавила и реакция директора. Она лишь махнула рукой. Всё ясно. Пустые и холодные коридоры, на стенах — брошюрки. План эвакуации. Кажется, дотронься до стены — и она рухнет, но план висит. Директриса нервно стучит пальцами по столу и косится на окно. Пятнадцать минут назад она вышла и позвонила кому-то. Десять минут назад разговаривала с взволнованной девчонкой, пойманной в коридоре. Пять минут назад — снова кому-то звонила. Она вышла, извинившись, а я всё ожидала детей. Как бы я ни готовилась к встрече и ни думала о происходящем — я абсолютно спокойна. В эту комнату не войдёт Вася. Не ворвётся отец. Они не станут глагольствовать о том, что я совершенно не подхожу детям. Всего-то в эту комнату войдут дети Васи. Чёрт. Из коридора слышатся перешёптывания, и дверь резко открывается. Скорее всего, привели девчонку — ту, с которой возникли неполадки. Предположение оказывается верным, и пока я с интересом рассматриваю её — её тело, её резкие движения и явно нетерпеливый настрой — меня выводит из мыслей слишком писклявый голос директора: — Хватит, Волкова! — Да откуда я её могу знать? В троллейбусе с ней не стояла! Судя по ней, она вообще не знает, что такое общественный транспорт. Вы в прошлый раз так же приводили меня знакомить с тем… мужиком. Подвешенная на язык девчонка. В её мимике, в движениях, во взмахе руки по наклонной читаются заскоки Васи. Кажется, ей совершенно нет до меня дела, и желанием здесь находиться она не горит. Смотрю на неё — и вижу брата. — Познакомься, это твоя тётя. Вот здесь она, наконец, задержала взгляд на мне — и то на несколько секунд. После этого её уже не было в кабинете. — Подростковый возраст, — криво улыбается директриса, пожимая плечами. — А где Станислав? *** Она не прикоснулась к еде. Мечется между «ты» и «вы», с явным вызовом смотрит в глаза. Она выводит на эмоции в первый же день — своим длинным языком, наглыми глазами и совершенно не слушающими ушами. Как же она похожа на своего отца, думала я, пока она смотрела мне в глаза. Лишь на мгновение в них проблеснула заинтересованность, затем страх, а потом — всё тот же вызов. — Мой рот с мылом. Я сломаю её. И встретив ту же ухмылку на её лице, как когда-то видела на лице Васи, — я её сломаю. Чего же она ещё от него понахваталась, кроме очевидных внешних признаков? *** — Я её ударила. Люди наспех что-то говорили и лезли вне очереди, пока я пыталась привести дыхание в норму. — Чего? Тебе клубничный или банановый? — Паша был в очереди, в этом кафе, где постоянная давка, маленькое пространство и слишком любезные работники. — Я её ударила, — повторяю, когда мы выходим на улицу. Отказываюсь от коктейля. Руки дрожат — мне надо успокоиться. — Я её ударила. — Кого? Что ты себе под нос бубнишь всё время? — он хмурится, но быстро переключается на своего пса. — Паша, остановись! Возможно, я сказала это слишком громко. Возможно — крикнула. Несколько людей обернулись. Возможно, мне надо выпить успокоительное. — Пошли в машину. Его энтузиазм прошёл, и он спокойно повёл меня к автомобилю. Это всё из-за неё. Не из-за мороза меня колотит; мне хочется выпасть из реальности и вернуться к себе. — Расскажи по порядку. И я рассказываю. Спокойно, стараясь не дрожать голосом. Он молчит, без тени эмоций принимает мои слова — будто это вовсе его не касается. Ни один мускул на лице не дрогнул, и на секунду мне кажется, что, может, всё не так уж и плохо. Но только на секунду. Мир продолжает кружиться. Сердце всё так же бьётся. Кто-то смеётся, кто-то плачет. Всё идёт своим чередом — будто ничего не изменилось. — Суп, шнур… Пффф, — тяжело выдыхает, глядя на панель перед собой. — Блять, она вывела меня из себя! Я с отцом да братом жить не могла, а эта маленькая и противная копия их! — Но била-то её ты. — Блять. — Не ищи оправданий. Она — не они. Это ещё ребёнок. Смотрю в окно и понимаю: я не готова к этому. Я совсем им не мать и не знаю, как обращаться с ребёнком и подростком. И особенно — с ней. И ведь делала доброе дело! Забрала их! Смотри, кто там сверху? Я их забрала. И совершенно не знаю, что с этим делать. С её глазами без страха, смотрящими прямо. С вызовом. С огнём. — Что мне делать? — Для начала — попросить прощения. И держать свои руки при себе. Истерический смешок. Полное непонимание ситуации. *** И вроде всё шло по ровной поверхности, но это была лишь иллюзия. На деле мы катились по наклонной, и девчонка явно не понимала, что со мной шутки плохи. Ладонь давно привыкла к полумесяцам от ногтей моей сжатой руки, пока я смотрела на Василису. Полное безразличие к учёбе, к себе, к будущему. И даже поднятая на неё рука не производила эффекта страха. Лишь один раз — на улице — когда мой ремень коснулся её кожи, она начала просить прощения. В тот день перед глазами была пелена. Пелена — начиная с утра, когда позвонили и сказали, что она систематически пропускает уроки, а её «подготовки к баскетболу» давно закончились. Я чувствовала себя такой идиоткой, не знающей о ней ничего. Она врала. Без стыда, смело глядя в глаза и говоря, что идёт в школу. Ни страха. Ни сожаления. Лишь мольбы прекратить удары. Всё пошло по одному месту начиная с моей первой пощёчины — и продолжало катиться к чёрту. На работе за время моего отсутствия образовался завал, бесконечные звонки, сообщения. А дома — подросток, который ведёт свои игры. *** Неделю она не выходила из комнаты. В первые дни я даже не решалась подняться к ней — страх сковывал сильнее тревоги. Я боялась открыть дверь и увидеть, что всё стало слишком плохо. Что последние удары оказались сильными, и её организм не выдержал. В доме стояла гнетущая тишина. Не та, что умиротворяет, — та, что давит на грудь. Я знала: наверху, за закрытой дверью, лежит она. Василиса. Я всё ждала, что она спустится. Что появится в дверях — как обычно — с гримасой, но живой. Но она так и не вышла. Я позвонила Паше. Рассказала всё. И ровно в тот момент услышала её голос. Она что-то просила — негромко, слабо, — но я будто приросла к дивану. К полу. К выключенному телевизору, чёрному экрану, где отражалась лишь моя неподвижность. Пока я сижу здесь, ничего не вижу и не реагирую — всё будто в порядке. Так «в порядке», что я зажимаю уши, лишь бы не слышать её. Это страх. Самый настоящий. Страх не перед тем, что уже случилось, — перед тем, что может случиться дальше. За это время я вспоминала своё паршивое детство. Своего отца, никудышную мать и брата. Эта троица подходила друг другу — даже с безвольной мамой, что молчала, когда отец меня избивал. Всё детство он твердил, что женщины — подстилки для мужчин. Я ненавидела его всей душой. Хотела перерезать горло, столкнуть с высотки, задушить. Это отродье. Настоящее отродье, учившее и своего сына тому же. Вася быстро рос и впитывал «уроки». Попадало от него и мне. С ним я ещё могла отбиться. Дать сдачи. Но что делать с тем, что для них я не человек — как и они для меня — я не знала. В восемнадцать лет я сбежала. Оборвала все связи. Через время стало интересно: может, мы просто не уживались? Может, расстояние поможет? И если с родителями всё было ясно, то брат… может, хоть он что-то поймёт. Может, жена на него повлияет. Как оказалось — яд отца испортил их всех. Даже маленькая девочка — грязная, лохматая — встретившая меня у них во дворе, ведь до дома я так и не дошла — уже знала обо мне. Она назвала меня курицей. Следом выбежал Вася. А потом я ушла. В тот день я окончательно отреклась от них. Пусть варятся в своём котле. Но судьба решила иначе. И, возможно, дети, оказавшиеся у меня, — это наказание. Наказание — и сама Василиса, с её неугомонным характером, в котором я вижу брата. Господи, он и имя выбрал под стать себе и отцу. И дерьмо передалось ей.. ****** Василиса вновь пошла в школу ,а я наконец попросила у нее прощение. Все шло своим чередом ,чередом контроля, что медленно ускользал из моих рук. Проверки на работе. Бесконечные проверки! Они как собаки ищут за что ухватиться. В каждом угле комнаты я вижу глаза, что неотрывно наблюдают за мной и ждут пока я сделаю неверный шаг. ***** Лёжа на кровати, а впоследствии сидя в машине, ожидая Васю, что вновь проспала и пришлось её будить дверью, громко закрывающей комнату, — я всё думала. Думала и думала, как такое произошло. Как в её голове возникла мысль меня поцеловать, а в моей — ответить ей. Эта глупая девчонка упустила свой шанс, решив, что со мной ей будет лучше, и не стала ничего говорить опекуну. Сейчас, видя, как она выходит из дома, нахмуренная и закутавшаяся в куртку, я считала, что всё самое плохое, что могло случиться, уже случилось. Я полезла в трусы своей племянницы. Я лишила её девственности — о наличии которой я даже и не думала. Этот зверёк, озлобленный на весь мир, явно не от хорошей жизни оказался у меня, и её длинный язык вместе с глазами до добра её не доведут. К большому удивлению, Василиса была ужасно скованна и неопытна, и, видимо, фортуна была на её стороне, если она прошла через приют и осталась невинной. Невинной — пока не повстречала меня. Совсем забыла в своей похоти и усмирении её, кто вчера был в моём доме и особенно по какому поводу. Видимо, судьба решила усмирить меня и загнать в загон. Я точно знаю о её гематомах и синяках на теле. Я их вчера видела. Я сама царапала её, вгоняя в себя копья. За всё надо нести ответственность, и, видимо, пришло моё время. Сейчас она садится в машину, и мы молча выезжаем на трассу. Василиса перебирает пальцами свой рюкзак. На правой руке — стёртые костяшки, шея замазана тоналкой, покусанные губы, оставленный на ней мой след и задумчивый взгляд в даль. И если я думала, что сейчас происходит самое паршивое, что могло произойти, — я глубоко ошибалась. Дальше всё стало катиться в бездну, оставляя после себя открытые кровоточащие раны.