Мой сорванный голос.

Я проснулась в холодной постели-и это не удивило.Это стало нормой. Тем, к чему я, кажется, уже привыкла. Но стоило лишь чуть пошевелиться, как воспоминания о вчерашней ночи с грохотом ворвались в сознание, будто кто-то распахнул дверь и захлопнул её прямо у меня в голове. Или это действительно была дверь?Или громкость шагов… или женщины, уходящей? Неважно. Важно то, что утром не было ни поцелуев, ни объятий. Ни даже простых слов. Только тишина и холод, ставшие привычными спутниками моего пробуждения. Я молча собралась, потратив почти час на замазывание следов от женщины или прочих синяков, попутно ощущая боль в животе и щипание в области бёдер. Всё время я не позволяла не тем мыслям занять мою голову и дала всему, что произошло, вполне логичное объяснение. «Минутная слабость». Собравшись, я шла к разогретой машине и холодной женщине, которая всю дорогу молчала. Молчала и я, совершенно не зная, что сказать. Как-то вчера вечером или ночью мысль, что это моя тётя, не мелькала в голове, и было абсолютно фиолетово на это, но утром всё стало паршиво, окрасив весь мир вновь в серый. Паршиво было и то, что вечером придут из опеки, и нам придётся доказывать, что наша семья — самая обычная. Ведь у каждой семьи есть скелеты в шкафу, и наши кости из секса между мной и тётей — это норма, моё избиение тоже в пределах обычного. Как бы то ни было и как бы сер ни был последующий день, я рада была за Стаса. С ним всё хорошо, Наталья Васильевна благоразумно к нему относится, и у этого мальца ещё есть шанс насладиться детством, ускользающим через пальцы. Мы молча доехали до школы, как, впрочем, и молча договорились, что она довезёт до этой школы меня. Может, не только я не знаю, что сказать, но и женщина, что решила отвезти меня, поменяв уклад утра. Уроки проходили нормально, только Настя была болтлива — спрашивала об Ане, а Варя странно на меня косилась и показывала свои зубы. Совершенно было на это плевать. Вечером приедут из опеки. И тот шанс для Стаса может исчезнуть. Приют, а в последующем детский дом — ведь кто нас заберёт — оставит на нём след. След из клея и нюхающих детей, воровства, ранней близости и злости с обидой на весь мир. — Ты странная, — сказала на ухо Настя, когда я пропустила всё, что она говорила. — Нормальная я. — У тебя всё хорошо? Как с тётей? При упоминании тёти я подняла голову с парты и уставилась на неё. Кажется, моя реакция её не удивила, но смотрела она внимательно, ловя каждое моё малозаметное движение. — Нормально всё с ней. — Ты как зверёныш ведёшь себя, — обиженно отвернулась от меня одноклассница, уставившись в тетрадь. — Нормально… просто сейчас непростое время. — Ты можешь мне рассказать, я поддержу тебя. Девушка говорила это совершенно открыто, как ангел, посетивший этот урок для меня, как спасательный круг средь бездонного океана, но… Не поддержка мне вовсе нужна, как оказалось. И на расстоянии с Аней мне достаточно того, что она верит в меня, что она подставит крыло и укроет от всего или даст подзатыльник за грязную дорожку, выбранную мной. Мне просто нужен дом. Своё место. Или дом — это не стены, а поддержка? Человек? — Спасибо, буду знать. Ты тоже… если хочешь чем-то поделиться, я не буду тебя осуждать. Настя мило улыбнулась, улыбнулась грустной улыбкой, покачала головой в знак своих убеждений и вернула свой интерес в сторону школьной доски. Посмотрев на неё ещё пару мгновений, я устало выдохнула и откинулась на спинку стула, крутя в руках шариковую ручку, оставляющую следы на моих ладонях и пальцах от неудачных попыток. Мои попытки найти пристанище настолько неудачны, что оставляют следы. В случае Натальи Васильевны на мне отпечатались шрамы как доказательство того, что её дом — не мой дом; в случае родителей — то там… они пытались, но что могли дать, не зная другого детства, жизни и отношения; какую любовь они могли дать, если её не дали им в детстве. Уроки, как бы всё моё желание, хоть и тянулись, но время неуловимо шло. Что ожидать от этого вечера, чем закончится день и почему стойкое ощущение, что засну я не в доме у Натальи Васильевны. В три часа пришло сообщение: *«Они будут ждать тебя у школы». * На лицо, казалось, первый раз за день попала улыбка, хотя это была лишь ухмылка. «Они». Словно они враги, а мы — команда, как будто есть какой-то план, и женщина вот-вот что-то предпримет, но она молчала целый день, а я всё ждала получить от неё хоть что-то. Куртка нехотя и с силой покрыла моё тело, меня затошнило, хотя за целый день в мой организм ничего не попало, и даже тот глоток воды встал комом в горле. На негнущихся и вот-вот подогнувшихся ногах, на которых я едва держалась, я вышла из школы. Сейчас эти школьники вернутся домой, пообедают горячей едой, и их будет волновать контрольная по физике, а не органы опеки на стареньком «Фольксвагене». Закати я сильнее глаза — увидела бы мозг или что там находится в моей черепной коробке, а не глупую и совершенно тошнотворную улыбку той Жанны. Она поприветствовала меня, полицейский скупо мотнул головой, а я сидела на заднем сиденье вместе со Стасом. — А мы куда едем, Вась? Очень интересно, почему нет женщины, ведь ребёнок несовершеннолетний — и я не про себя, а про Стаса. Брат взволнованно глядел по сторонам, сжав игрушечного монстрика в своих руках. Что-то фиолетовое, бесформенное, но улыбчивое. И это было в каком-то мультике, и Стас про него рассказывал. Интересно, где игрушку эту нашла Васильевна. — В больницу. — Я не болею! — маленькие глазки глядели на меня необычно тяжело, в них поселился настоящий страх. Сказал он это тихо, только для меня. Для меня были его слова, его паника и все его чувства. Такой маленький, а знает, что дядя с тётей на переднем сиденье — совсем не спасатели именно для него. Я удивляюсь, почему он тянется ко мне, той, которая его отталкивает. Знает ли он, что никому мы не нужны? — Тебя просто посмотрят, ничего делать не будут, — так же тихо и спокойно говорила я, пока слова выходили из меня вместе с силой всего тела. — А что у тебя с рукой? Быстро убираю её в карман. — Ударилась. — Обо что? О лицо Вари. — О пол. — Как это? — Упала. Говорили мы тихо, люди с переднего сиденья не обращали на нас внимания. Пока человек в форме смотрел на дорогу, женщина что-то писала на листе, расположенном над кипой бумаг. Стас скупо посмотрел на меня и отвернулся к окну. Поддержку он не нашёл и закрылся в себе. Ехали, казалось, месяц, а на деле прошло полчаса, за которые я несколько раз посмотрела телефон в надежде увидеть что-то от Натальи Васильевны, но та всё так же молчала. Подумав и поняв, что и говорить ей особо нечего, я закрыла глаза. Вот открою их — и всё будет нормально. А какие грани в нормальности — я не знаю. И как это вообще «нормально»? Может, у меня нормально сейчас, а может, и не бывает нормально. — Выходим. Нас привезли в больницу, и, пройдя длинную очередь, казалось, из одинаковых бабушек, мы вышли в пустой коридор. Женщина, расположив свои руки на плечах Стаса, подтолкнула его в кабинет. Он застрял в дверях и с опаской на меня взглянул. Мол: «Помоги, что делать?» — и первичной реакцией было бы раздражение вперемешку с усталостью и скупое «иди». Возможно, на мне сказывалась усталость, возможно — раннее непонятое переосмысление, и я сказала губами: «всё хорошо». Попытавшись придать своему лицу более дружелюбный вид, улыбнулась, и Стас зашёл в кабинет. Осталось найти это своё дружелюбие для женщины, что осталась со мной. Сев напротив меня и став неприлично разглядывать, она сощурилась и пыталась что-то во мне прочитать или подловить, а может, вывести на эмоции. Пока она крутила своими шестерёнками, я пыталась понять, в какой момент государственные органы решили работать и особенное внимание уделить нашему существованию. — Как дела? И свет, попадающий в тёмный коридор, был серым, мрачным и навевающим скукоту. Компания попалась не из весёлых ребят, а глядя на полицейского, что читал брошюрки на стене по планированию беременности, я сомневаюсь, что тот вообще умеет улыбаться. Да и ситуация не из приятных, а я устала, и, кажется, голод даёт о себе знать, хотя, возможно, сон его победит, и я закрою глаза в коридоре больницы и просто усну. Так и делаю, блаженно закрывая глаза, поудобнее усаживаясь на неудобной скамейке, выставив ноги в проход. — Василиса?.. — сквозь пелену прорвался противный голос, а я думаю, что голос-то нормальный, но не в этой ситуации. После моего уже второго игнорирования её персоны послышался тяжёлый вздох, а потом скрип двери. Из кабинета вышел Стас, и Жанна сразу же вбежала в кабинет. Малой сел рядом со мной. — Что делали? — Разговаривали. — Рост не позволял его ногам соприкасаться с поверхностью пола, так что он весело ими болтал. — О чём? — Обо мне. Я было уже хотела страдальчески вздохнуть и сжать кулаки, как дверь вновь открылась, и уже приглашали туда меня. Оказавшись в кабинете, свет которого, казалось, был направлен на дверь, обескураживая входящих, я увидела девушку среднего возраста. И вроде бы одевается неплохо, со вкусом, но только с каким. Моему взору предстала высокая, коротко стриженная девушка с пепельными волосами, перекинутыми на одну сторону; чёрные стрелки подводили глаза на белом, как мел, лице. На секунду задумалась — а не альбинос ли она. Бежевые губы и тонна тоналки, которая пятнами ложилась на лицо. Вымыть бы её с расчёской и очистителем — была бы милая девушка. В этот раз вся косметика её старила, она выделялась и бросалась в глаза. — Здравствуй, Василиса. — Мелодичный, как пение птиц утром в лесу, что понемногу просыпается, звучал её голос. Ради него можно закрыть глаза или представить, что она — божество, спустившееся с небес на нашу покрытую похотью землю. Голос пробирался в саму суть тебя и тихо устраивался не комочком где-нибудь в углу, а поглощая всю комнату. — Присаживайся на диван. Женщина кивнула в сторону, показывая, где мне быть, и посмотрела на Жанну. Та, всё поняв, вышла из комнаты, а я расположилась на с виду обычном, но необыкновенно мягком диване. Спускаясь с небес, она прихватила не только голос, но и облако, оборудовав его под красный ничем не примечательный диванчик. — Меня зовут Катерина. Сев напротив меня на стул, она мило улыбалась, обнажая свои белые зубы. — Я психолог… — Блять. Она хотела продолжить что-то там говорить, но моё слово перекрыло её. Глаза расширились, но, быстро взяв себя в руки, она продолжила: — Что вызвало у тебя такую реакцию? — Вы, — саркастически ответила я. — Почему? — спокойно, без нажима и совершенно буднично спросила она. — Зачем мне психолог? — Мы просто пообщаемся, я тебе не враг. Триггером стали её слова — простые, на первый взгляд, но уж слишком знакомые. Кажется, сегодня их уже произносила Настя. С чего они вообще решили, что я воспринимаю их как врагов? На мой вопрос она так и не ответила. Но я не стала на этом заострять внимание — сил на разборки не осталось. — Ага! И всё, что здесь я скажу, не выйдет из этой комнаты, но рыжеволосая за дверью «блядит» и ждёт, пока вы на ушко ей начирикаете что-то. Простите. — Из меня выходила непонятная злоба, а женщина напротив стойко её принимала. Казалось, скажи я сейчас, что та — швабра или белокурая дылда, она не обидится, потому что слова её не заденут. — Ты раздражена. Из-за чего? — Из-за этого. — Широко распахнув руками, я закрываю глаза и не понимаю, что со мной происходит. Почему я отвечаю на её вопросы? — А именно? Что тебя так задело? — Вы. Раздражаете меня, и этот диалог вывел из себя. В коридоре я почти заснула, а здесь срываюсь на вас. Вообще я спокойная. — Может, хочешь выпить? — вопросительно изогнув бровь, она поднимается и идёт к кувшину. — Нет, спасибо. — Ты голодна? Вас привезли из школы и сада? Угощайся. На столе оказалась полная миска разных конфет, явно не дешёвых. Чего стоит одна красивая разношёрстная упаковка и надпись «натуральный шоколад с орехом». — Спасибо, не голодна. — Отворачиваюсь от стола; на сладости не тянуло. Мне бы мясо, да побольше. — Как у тебя дела? Как прошёл день? — Всё нормально. — Ты не хочешь сейчас здесь находиться, так? — с маленькой располагающей улыбкой она задаёт вопрос, надеясь… Молчу, ведь и она знает ответ и задаёт очевидные вопросы. — Хочешь домой к тёте? Хочу домой. Очень хочу. Но явно не с ней мой дом. И при упоминании её всё внутри сжалось — живот, что ноющей болью давал о себе знать, и паршивость ситуации. Скажи я сейчас психологу, что переспала с ней — начнётся катализатор. В итоге мы вместе со Стасом вернёмся в приют, а потом я — в детский дом, ведь кто меня такую возьмёт. У всех этих органов будет интересная история, грязное бельё, в которое захочется углубиться и вдохнуть смрадный запах. То, что родственники — пустяк; 30% зафиксированных случаев. А вот один пол… Могу сказать об избиениях, показать шрамы на коже и рассказать всё о них. Могу показать шрамы, оставленные от отца — хоть болью они не отдаются уже давно, но я до сих пор помню каждый из них.. Могу все рассказать ,показать тело как пережитое прошлое,но это все изменит. — Тебе хорошо у неё? Хорошо? Лучше, чем в приюте. А вот — хорошо? Что это «хорошо», а что — плохо? — Да. Она заменила родителей, и Стаса любит. Мне нравится с ней жить. Женщина долго смотрела мне в глаза, ища подвох. — Скучаешь по родителям? — Скучаю. Сколько из этого всего было правдой, а сколько — вынужденной ложью. Всё? — Вы ссоритесь с Натальей Васильевной? Как ты к ней обращаешься? — Наташа. Нет, мы нашли общий язык. Её имя встало мне поперёк горла, тело внутри обдало холодом, а вот про язык я сказала в буквальном смысле. Не везде мне врать, неся ту ношу, и я иногда говорю правду. Женщина действовала точно по часам — нет, даже не так: ровно двадцать минут. Задавала вопросы неспешно, размеренно, словно отсчитывая каждое слово. Все они были осторожными, косвенными. Ни одного прямого, ни одного наводящего — только мягкий спокойный голос и тиканье настенных часов, которое вдруг стало пугающе громким. Сначала её интонации даже успокаивали, словно укачивали. Но чем дальше, тем больше они начинали раздражать. Капали на нервы, как вода с прохудившегося крана. Я устала. Совсем. Жанна, похоже, это почувствовала — открыла дверь и, не говоря ни слова, прервала сеанс. Я вышла почти мгновенно. В коридоре Стаса не было. И тут же в голову рванули мысли: «Нас разлучили», «Он больше не хочет меня видеть», «Наверное, так для него будет лучше». — Заходи сюда. Жанна открыла соседнюю дверь, и мне оставалось только зайти в кабинет, где я сразу же поняла, что здесь сидит врач. Стетоскоп на шее, кушетка и ни тебе диванчика с конфетами на выбор. Пахнет хлоркой, отсутствием комфорта и звенящей чистотой. Стас сидел на этой кушетке и пытался зашнуроваться, и дела до него не было никому. — Давай помогу. Подхожу и начинаю перебирать шнурки, делая аккуратный видимый бантик. Не задумываясь о нём, понимаю, что сделала его специально, чтобы мелкий не распластался на полу. — Спасибо, — прошептал брат. Подняв на него глаза, поняла, что тот боится. Боится, но не плачет, мужественно перенося всё в себе. — Всё будет хорошо, — глажу его худенькие ноги и вижу себя в отражении его глаз. Не своего будущего ему хочу — и дать ничего, кроме как от себя, не могу. А с ней у него будет шанс. Но сейчас ему нужна поддержка, а людям в этом кабинете — представление. Жанна вывела Стаса из кабинета, и я осталась один на один с полной женщиной, что, не поднимая глаз, писала в тетрадях, именуемых амбулаторными картами. — Раздевайся. Холодный, статный и безэмоциональный голос. Неприятная личность с уродливыми огромными очками. Женщина встала, противно отодвигая со скрежетом стул, и направилась к столу, надевая перчатки. Повернулась и поверх очков посмотрела на меня. — Ну чё стоишь столбом? Быстрей. — Не буду я раздеваться. Для чего это? — вопросительно смотрю на неё, а женщина не привыкла к неповиновению. — Осматривать тебя буду, хватит вопросов. Половую жизнь ведёшь? Скорее жизнь ведёт меня, и пока непонятно куда. То ли в выгребную яму, то ли к концу, а может — к чему-то приятному. Например, банки пива на пустыре, с Аней рядом, очередной глупой историей, заразительным смехом и ощущением, что весь мир под твоей подошвой. — Ну? — возгласно протянула женщина и прошла в другой кабинет, куда позвала и меня. Эта комната оказалась с гинекологическим креслом и окном напротив него. Окном без штор и каких-либо занавесок, старым, с трещиной поперёк и надписью: «Не открывать. Герметик». — Сколько было половых партнёров? Ты почему не разделась? Давай быстрей! — язвительно, плеваясь ядом, она встала напротив кресла с гинекологическим зеркалом, как на ничтожество глядя на меня. — Вы руки не помыли перед тем, как перчатки надевать, да и перчатки нестерильные. И зачем меня осматривать? За собой бы лучше следили. — Ты что говоришь? — заверещала женщина, склонив голову набок. — Молоко на губах не обсохло, уже по койкам прыгаешь, да смеешь свою тявколку открывать... Я быстро подняла руку, на что она замолкла, и вышла — сначала из одной комнаты, а потом из кабинета вообще. Уже в дверях в спину летело непонятное количество слов ультразвуковым голосом, и я бы возразила, да ответила что-нибудь, из чего цензурной лексикой был бы лишь предлог, но, увидев перед собой Наталью Васильевну в пальто нараспашку и с прищуренным взглядом, так и не открыла рот. — И почему я не удивлена, — спокойно сказала женщина и посмотрела мне за спину, где стояла доктор — красная, как рак, или как свинья на вертеле. Женщина смотрела мне в глаза, и сразу вспомнилась она вчерашняя — в момент экстаза, всего на секунду, на неуловимый миг: её лицо и обнажённое тело. И сейчас она стояла в нескольких шагах от меня, обычно ледяная и нечитабельная. Аромат парфюма ворвался в меня, и я бы продолжала так стоять и ощущать, что мы одни в этом коридоре, впитывая её взгляд, но у всех — другие планы. За спиной снова заверещали, и я захлопнула дверь, вернула взгляд на Наталью Васильевну, что осмотрела меня снизу доверху и выдохнула. Соизволила явиться. Я уж думала, ей с высокой башни на нас дела нет. Но нет — она стояла здесь. Сбоку послышалось возмущение — и это была уже Жанна, что быстро шла к нам, собираясь что-то говорить. Явно не о погоде, и спросить «как дела» она не хочет. — В машину. И Стаса возьми, — не смотря на меня, а на Жанну, произнесла строго женщина. — Наталья Васильевна, при всём уважении…— Попыталась что то сказать Жанна. — В машину! — прорычала Васильевна, наградив меня сверкающими молниями. И я пошла, замечая возмущённое лицо Жанны, с огромными глазами и открывающимся ртом без звука. — Вася! — прокричал Стас, и, догнав меня, взял за руку, а Наталья Васильевна закатила глаза и вдохнула воздух всего мира. Не иначе. Выйдя наконец из этого рассадника отвратительного настроения, бабушек и врачей с каменными лицами, мы остановились на несколько секунд, ища её машину. — Приказывать умеет, хуй чё объяснит, — бубня себе под нос, осматриваю полупустую парковку, как вдруг совершенно неожиданно на плечо опускается чья-то тяжёлая рука, и обладатель этой руки, конечно же, совершенно случайно всё услышал — и улыбается мне. Наигранно, со скрежетом мышц лица и сжиманием моего плеча. — Повторишь? Ответа она не ждала и двинулась вперёд; Стас, сразу отпустив мою руку, побежал за женщиной и, не сговариваясь, они взялись за руки. — Ну милота, — сказала я непонятно кому и пошла за ними, поправляя лямку рюкзака. Завернув за угол этой больницы, увидела её машину, в которую уже нелепо забирался Стас, и это бы продолжалось уйму времени и суток, пока женщина великодушно не помогла ему. — Вперёд садись. Задняя дверь так и осталась нетронутой. Моё тело расположилось на сиденье, и, выезжая на дорогу, автомобиль своим размеренным покачиванием убаюкивал меня в сон. Закрыв глаза на секунду, я провалилась окончательно в пучину сна, поудобнее расположив голову на двери. Проснулась я от тормошения. Меня. Сильно. Больно. Наманикюренная рука сжимала моё бедро и трясла его, от чего я быстро подлетела на месте, смотря на женщину, что смотрела на меня. Не было эмоций — одна пустота. И где в ней нашла столько жестокости? Увидев мои открытые глаза, она вышла из машины и, ничего не сказав, пошла дальше. Тяжело вздохнув и ещё раз проговорив, на чём стоит эта женщина и весь мир, я тоже вышла из тёплого автомобиля — и попала в ураган. Сильный ветер чуть не сбил меня с ног, и осознание того, что мы не у неё дома, накрыло. — Мы где? Столько доброты я не видела в ней никогда, ведь она стояла и ждала меня. Не убежала, и мне не пришлось искать её — она стояла и смотрела на меня. — Поужинаем. Отметим. Привезла она нас в кафе, которое выбрал Стас, просто ткнув, когда мы проезжали мимо него, а я спокойно спала на пассажирском сиденье. Шведскую беседу не вели, и весь вечер, проведённый там, я молчала. Было неудобно сидеть с ней за одним столом и разговаривать о каком-то мультике или спрашивать, как дела и что там по работе. Она изредка смотрела на меня, но если такое случалось, то её тяжесть от голубых глаз была как острая глыба, перехватывающая дыхание и оставляющая на суше — дрыгаться и пытаться вдохнуть, не умея, как это делать. Съев два куска пиццы, заказанной братом, и выпив половину стакана малинового чая, я поняла, что сыта, и откинулась на спинку стула, осматривая кафе. Ничего особенного, примечательного — обычное, ухоженное и милое заведение с отведённым уголком для детей, откуда Стас выбирался на несколько укусов пиццы, а потом вновь бежал к своим новоиспечённым друзьям. Он прибегал и весело рассказывал женщине, с кем познакомился и какие игры они придумали. Удивительно: в ней он находил отдушину, хоть та и молчала, просто кивая и слабой улыбкой награждая его. Для меня она припасла и доставала из рукавов не козыри, а прищуренный и цепкий взгляд, склонённую набок голову и непонятность. Уставший, с красными щеками и потом на лбу, брат наконец сел на стул и жадно пил сок. — Мы же не вернёмся в приют? Ты нас не отдашь? — тихо и осторожно спросил Стас, глядя на семейную пару за соседним столом, где царили уют и… семья. — Конечно нет. Пошли, — с полуулыбкой, как полубогиня, произнесла она нежно и легко, смотря на моего младшего брата, и той полунежности ему хватало. Она помогла надеть ему куртку, перешнуровала ботинки и наградила меня всезнающим взглядом, на что я развела руками и сказала: ну он же не упал. Выйдя из кафе, где мы пробыли несколько часов, нас встретил город, покрытый ночью: лёгкий ветерок и свежесть завтрашнего дня. Почти у машины Наталья Васильевна остановила, осторожно взяв меня за локоть и вынуждая повернуться к ней, пока Стас уже сидел в машине и включал мультик на моём телефоне. — Как ты медкомиссию прошла? — сейчас вся её маска, тщательно скрываемая эмоции и вообще всю её жизнь, оголяла понемногу нутро. Произнесла тихо, пристально смотря в глаза. Я кожей чувствовала её тяжёлое дыхание, а в голове крутились вопросы: «Боишься попасться на избиение или нас потерять?» Откинув эти мысли далеко и насовсем, грустно ухмыльнулась, ведь к моей мечте о доме, похоже, приползла и пустила корни другая потребность. Чтобы меня боялись потерять, отпустить руку на миг и расстаться навсегда. Ведь если боятся потерять — значит, я нужна. Мой мешок с костями и кровью кому-то нужен, и за пустой оболочкой внешности и скверного характера кому-то понравилася, и я буду возвращаться в квартиру или на холодный пустырь за тысячу километров от цивилизации — лишь бы меня кто-нибудь ждал. И этот кто-нибудь не будет Наталья Васильевна. На кой угол я сдалась ей со своей пустотой, никчёмностью и неумением быть нормальной? В каком ублюдском фильме мы будем вместе как пара, и она обнимет меня и прижмёт к себе? Здесь я не говорю уже о чувствах — они не зародятся в ней ко мне. Та близость была… она просто была. И почему была — я не могу ответить. Поцеловала я её, потому что она нравится мне, но почему ответила она? — Нормально. — Я серьёзно, Вась, — сжав зубы, она пропустила слова через них, вмиг разгоняясь и становясь той горящей фурой, а я — оленем. — Она не смотрела меня, и всё, — пожав плечами, ответила, не понимая её злость. — Понятно, — томно выдохнув и наконец отпуская мой локоть, забирая тепло от прикосновения, она взглянула на небо, покрытое звёздами. — Я должна была быть с вами, но опека всё переиграла, а уйти с работы я не могла. Потом приехала и забрала вас. Думаю, они больше не побеспокоят нас. Они делали акцент на Стасе, но… — на секунду запнувшись и глядя куда-то задумчиво вдаль, она продолжила: — его я не трогала. У них там история произошла: опекуны убили приёмного ребёнка и ещё троих избивали. Были жалобы на них, но опека не реагировала, и вот после смерти решили ответственно браться за дела, чтобы такого не произошло. По голове их не погладят — ух, точно. Что это было? Зачем она всё это говорит и что в её голосе такого необычного? Раскаяние с нотками извинения, сверкающие глаза грустью и просто усталая женщина рядом со мной? Недолго думая, мимолётно улыбнулась и осторожно, но настойчиво обняла её, заключив в замок из моих рук. Хотелось бы посильнее прижаться, голову опустить на её плечо, вдохнуть аромат её волос и почувствовать телом тепло её тела. Но если она от простого объятия застолбенела и, кажется, перестала дышать, то как мне идти дальше? Ей это не нужно, а мне нужно. Но в ней я не найду лежанку для своего тела. Недообъятие продлилось секунды три. После осознания я расцепила руки, посмотрела ей в нахмуренный взгляд, широко улыбнулась и пошла в машину, думая, какая же она всё-таки красивая — до ослабления ног и ведра слюны во рту — и подарить нужность во мне она всё-таки может. На несколько мгновений или на ночь. Ведь вчера она всё-таки это сделала, хоть это и закончилось быстро и не продлилось бы дольше. Навсегда в ней не существует для меня. Но на сегодня?